Проводник тепла

Ты расцветешь и вдруг Расцветают цветы Ты действительно лучшая в мире

Beautiful Boys - Луна

Я разрушенный, пустой, но когда я с тобой Я чувствую любовь по венам Давай под луной, поговори со мной Да просто побудь со мной

мартин - ведь никто не ждет домой

Ночь в квартире была тихая, неподвижная. Вера стояла у зеркала в ванной, чуть наклонившись вперед. Свет ложился на лицо неровными мазками, подчеркивая усталость в уголках глаз и потускневшем взгляде. Она выдавила немного крема на пальцы, растерла между ладонями. Пространство наполнилось запахом вишневой косточки. Вера медленно нанесла крем на лицо. Движения были привычные, почти механические. Она провела пальцами по щекам, задержалась у скул, затем у висков. На секунду закрыла глаза, а затем внимательно всмотрелась в отражение. В зеркале она видела женщину, которая выглядела знакомо, но за последние недели стала старше. Вера выдохнула и вошла в комнату. Свет был приглушенный, так как источником служил лишь торшер на прикроватной тумбе. На кровати – чуть сбитое одеяло, на стуле – аккуратно сложенная одежда. Все на своих местах. Почти. В изножье кровати, свернувшись плотным клубком, спала кошка. Черная, как сгусток ночи, она едва подрагивала во сне, то ли от холода, то ли от каких-то своих кошачьих снов. Вера остановилась, посмотрела на пушистый клубок чуть дольше, чем планировала. «Нелепая ты» - пронеслось в голове. Весь день она мысленно возвращалась во вчерашний вечер. Племянница пришла поздно. Молча зашла с грязным, пыльным комком. Кошка выглядела истощенной и испуганной. — Она остается, — сказала Аня, даже не взглянув на Веру. Не попросила. Просто поставила перед фактом. Вера в тот момент отчетливо почувствовала, как волна ярости и негодования поднимается внутри огненными языками. «Сейчас? Серьезно?» Им и так было тяжело. Документы, счета, чужая боль, к которой они обе никак не могли привыкнуть. И вдруг – кошка. Дополнительная ответственность. Дополнительный хаос. Она хотела сказать «нет». Слово жгло язык и было готово сорваться. Резко. Четко. Но затем Вера посмотрела на племянницу и огонь внутри погас. Потому что во взгляде той было что-то упрямое и отчаянное. Очередной скандал бы уже ничего не изменил. Вере даже показалось, что на лице Ане отразилась надежда. Будто она принесла не просто животное, а что-то, что поможет ей выкарабкаться. Что-то за что можно зацепиться. Тогда Вера просто кивнула. — Хорошо. Кошку вымыли, накормили, отвезли к ветеринару. — А имя уже придумали? — поинтересовался ветеринар. — Нори, — почесывая подбородок кошки, ответила Аня. — Как водоросли? — Ага, — невозмутимо пожимая плечами кивнула племянница. Вера не стала спорить. Нори, так Нори. Дома кошка забилась в угол и долго не вылезала. Сегодня вечером она немного осмелела, даже подошла и осторожно потерлась о ногу, проверяя – можно ли. Вера не отталкивала. Иногда даже гладила, неловко, но искренне. Уже в кровати она вспомнила интересную деталь из прошлого. Света всегда мечтала о коте. Мысль о сестре острой иголкой пробиралась под кожу. Но поток воспоминаний уже уносил ее по извилистым тропинкам. Света всегда говорила о своих желаниях прямо. Подростками они продолжали жить в одной комнате и часто о чем-то говорили. — Вот будет у меня свой дом – обязательно заведу кота. Большого и пушистого! И чтобы спал где попало. Вера тогда только улыбалась. — И кто за ним будет убирать? — Я, — без раздумий отвечала сестра. — Ну… или ты. И смеялась. Всегда так звонко и заливисто, что невозможно было не улыбнуться в ответ. И, удивительное дело, однажды Света и правда принесла кота. Точь-в-точь, как Аня. Дверь тогда распахнулась резко. С порога потянуло холодным воздухом и запахом снега. Света стояла в прихожей растрепанная, с раскрасневшимися щеками и глазами полными слез, с чем-то живым на руках. — Смотри, кого я нашла… Вера помнила этот момент в мельчайших подробностях. Маленький, грязный, рыжий комок, который шипел и одновременно цеплялся за куртку сестры. — Ты серьезно? — удивленно ответила Вера тогда. — Абсолютно. Сестра уже снимала обувь, не выпуская котенка из рук. Тон ее голоса был безапелляционным. — Он бы там замерз. И сказать на это было уже нечего. Тогда они долго возились с котом: мыли его, сушили, кормили. Сестра разговаривала с ним так, будто он все понимает. Вера наблюдала за Светой со стороны. Думала, что это очередной импульс. Что скоро надоест. Но этого, к счастью, не произошло. Сестра и правда заботилась: гладила, разговаривала, смеялась, когда он носился по квартире. Родители, конечно, ворчали, но вскоре тоже привыкли новому жителю. Дом после этого наполнился живым шумом. Вера моргнула. Картинки прошлого, словно старая кинолента, закончили мелькать перед глазами. Она вновь оказалась в настоящем. Рука сама потянулась к кошке, коснулась мягкой спинки. Такая же живая и настоящая, как их Васька – рыжик, которого принесла Света. Только теперь рядом нет сестры, которая радостно бы сказала: «смотри какая!» Теперь все это только ее. И кошка. И квартира. И тишина. И даже дочь Светы. И Вера больше не зрительница. Она – та, кто остается: с последствиями, заботой, с попытками выстроить коммуникацию. Вера наивно верила, что кошка что-то изменит. Что появится общая точка. Что разговоры станут легче. Что появится хоть крупица тепла. Но пока ничего не менялось. Аня по-прежнему отвечала односложно, закрывалась в комнате, огрызалась на простые вопросы. Смотрела мимо. Словно Вера для племянницы не человек, а функция: дай, подай, убери, приготовь. Не тетя, не семья. Опекун. Просто обязанность. Кошка тихонечко сопела и мурлыкала от ласковых прикосновений – это заставило Веру улыбнуться. Мелькнула мыль о примете: черные кошки – к несчастью. Она провела ладонью по темной спинке еще раз. В ее жизни и так было достаточно всего, что можно назвать несчастьем. Кошка в списке происходящих с ней изменений была явно меньшей из зол. Может не правы все, кто верит приметам, а кошки, всегда к счастью. Нори замурлыкала еще громче, вибрация приятно проходила по кончикам пальцев Веры. Почему-то с кошкой было проще. Не нужно было подбирать слова, угадывать, бояться разозлить. «Почему с чужими порой проще?» Мысль появилась сама собой. А следом, почему-то вспомнилась студентка – Алиса. Ее внимательный взгляд, тихие ответы. То, как она держит книгу, боясь ее повредить. С ней, абсолютно посторонней, было легче, чем с родной племянницей. Да, она старше Ани, но не в этом дело. И не в том, что сама девушка простушка – совсем наоборот. Просто между ними не было тяжести прошлого. Не было ожиданий, не было боли, которую нужно обходить, словно мины в игре «сапер». «Неправильно это» - мелькнуло, почти мгновенно. Вера забралась в кровать, потянула на себя одеяло. Но не спешила выключать свет. Смотрела в потолок и думала о том, как странно утроена близость. Иногда ты делаешь все, чтобы сблизиться с кем-то, но ничего не получается. А порой достаточно мимолетного взгляда или прикосновения – и вот, между вами уже слишком много всего.

***

Учительская пахла перегретым воздухом, чаем и чем-то сладким – приторным, навязчивым. Зимнее солнце вкрадчиво заглядывало исподлобья. Солнечные лучи делали летающую в воздухе пыль объемной и заметной. Окно было приоткрыто, но это не помогало. Внутри все равно стояла тяжелая, утомляющая духота. Вера стояла у окна, держа в руках кружку. Чай был слишком горячий. Она сделала глоток – и сразу поморщилась. Язык обожгло, неприятный зуд тысячами иголочек вонзился в нервные окончания. — Черт… — тихо выдохнула она, ставя кружку на стол. Сделала глоток воды, который не сильно исправил ситуацию. Но даже это было терпимее, чем разговоры вокруг. — Я тебе говорю, она вообще не готовится, — доносится голос сзади. — Сидит, глазами хлопает, как будто впервые слышит. Еще ресницы длиннющие, того гляди – взлетит. — Это которая? — лениво отозвалась Людмила Михайловна. — Да эта… с первого ряда, с темными волосами. Вечно вся такая… — пауза, — глубокая. С губ Людмилы Михайловны срывается смешок. Вера тоже улыбается, но не сплетням коллег, а тому, что вспомнила, как подслушала разговор студентов, когда они обсуждали преподавательницу профессионального английского. Людоедовна. Да, студенты явно были изобретательнее в своих описаниях. — Ага, «глубокая», — передразнивает Людоедовна. — Просто ленивая. Вера поворачивается лицом к коллегам. Тамара Сергеевна активно кивает. — Нет, ну правда. Я у нее спрашиваю элементарное – она молчит. Зато вид у нее такой, будто она сейчас стих сочинит. — Сейчас все такие, — вмешался третий голос. — Им бы страдать, а не учиться. Снова смех. Правы студенты, сплошные людоеды, да огры. Вера чуть сжала губы. Слова цеплялись, оставляли неприятный осадок, как слишком горячий чай, который теперь уже не хотелось допивать. — А этот… как его? — продолжала Тамара Сергеевна — Вечно в наушниках ходит. Я уверена, он вообще не слышит половину лекций. — Так он и не скрывает. Главное вид сделать. — Точно. Все они теперь только создают видимость. Кто-то тихо хмыкнул. Вера опустила взгляд в кружку. Чайный пакетик потемнел по краям, чай остыл и покрылся прозрачной пленкой. Она никогда не понимала мании преподавателей и учителей перемыть всем вокруг кости. Как старые бабки на лавках у подъезда. Такие кстати еще есть? Давно не видела никого на лавках. Вера подошла к раковине, вылила остатки чая. Тонкая струйка водоворотом исчезла в сливе. Она поставила кружку, вытерла руки о полотенце и, не оборачиваясь, вышла. В коридоре было прохладнее и тише. Вера сделала несколько шагов, глубже выдохнула – и, наконец, почувствовала, как напряжение отпускает ее. — Вера Дмитриевна? Она медленно обернулась, немного сбившись с ритма. Алиса догоняла ее быстрым шагом. И выглядела… иначе. Лицо живее, легкий румянец на щеках, взгляд более ясный. В движениях легкость, которой раньше не было. — Здравствуйте, — произнесла студентка улыбнувшись. Не широко, не нарочито, но так, что невозможно было проигнорировать. Такая живая, светлая, чуть неловкая, словно она сама не уверена, уместна ли сейчас ее радость. Вера поймала себя на том, что отвечает на ее улыбку почти сразу. Уголки губ поднимаются сами, без усилия, без привычной сдержанности. Она задержала взгляд чуть дольше, чем обычно позволяла себе. Скользнула вниманием по лицу Алисы – по мягким линиям, светлой коже, по едва заметным родинкам. — Здравствуй. — Как у вас дела? — спросила она все еще улыбаясь. Вера на мгновение замешкалась. Не от вопроса, а от своих ощущений. От того, как смотрела на нее студентка. — Все в порядке. А у тебя? Как проходит сессия? — Не без труда, — Алиса тяжело выдохнула, — но, я уже все успешно закрыла. Вера невольно улыбнулась еще шире. — Это похвально. Поздравляю. Она продолжала смотреть на девушку. Чуть внимательнее, чем нужно. Замечая детали, которые раньше ускользали: как Алиса чуть наклоняет голову, когда слушает, как двигаются ее губы, когда она подбирает слова, как в улыбке появляется почти детская открытость. — Я дочитала «Под стеклянным колпаком» — сказала Алиса, и в голосе появилась серьезность, к которой уже успела привыкнуть Вера, в их обычных диалогах. — Вы говорили… что можно обсудить? Вопросительно, неловко. — Если это предложение еще в силе, то… — Алиса отводит взгляд, убирает за ухо выбившуюся из хвоста прядь. — Может быть мы могли бы с вами встретиться в выходные в кофейне? Вера опешила от такого предложения. Она чуть отвела взгляд, давая себе время для раздумий. Предложение было невинным, но одновременно с тем переступающим границы преподаватель-студент. Вера уже однажды обжигалась, когда позволяла студентам приближаться слишком близко. Но то были парни, в которых играли гормоны. Совсем другое. Альтернатива, в случае отказа – обычный выходной дома, с кучей бумаг и хмурой племянницей. Это еще при условии, что Аня никуда не уйдет, что очень маловероятно. А Вере так не хватало общения. И вот сейчас – человек сам тянется к ней, не закрывается, смотрит открыто и внимательно. И улыбается так, что внутри становится теплее. Вера снова посмотрела на Алису. На ее улыбку. На это живое, настоящее выражение лица. И вдруг поняла, что отказываться не хочется. — Да, — ответила она. — Думаю можно. И Алиса улыбнулась еще шире. — Тогда… я могу написать вам? Вера кивнула. Алиса достала свой телефон, разблокировала его и протянула женщине. Пальцы Веры задержались над экраном чуть дольше, чем нужно. Телефон был теплый. Вера держала его осторожно, почти бережно. Ввела свой номер. Цифры набирались одна за другой. Она чувствовала, как сомнение поднимается внутри тяжелым комом. Готово. — Вот, — протянула телефон обратно. Алиса посмотрена на экран, потом на нее. — Спасибо. Они на секунду замолчали. И в этой паузе было все: неловкость, смущение, сомнение, интерес и ощущение того, что что-то незримое, непроизнесенное уже началось. — Тогда… Я напишу, — сказала Алиса. Вера кивнула. — До скорого! И, уходя, Вера поймала себя на мысли, что впервые за долгое время не уверена, правильно ли поступила. Но при этом – не жалеет.

***

Кофейня была небольшой: с теплым светом, приглушенными голосами и окнами, запотевшими изнутри. С улицы тянуло холодом, а каждый, кто заходил, приносил с собой кусочек декабря – колючего, серого, пусть и подкрашенного яркими огнями гирлянд. Вера остановилась у входа на секунду. Рука лежала на дверной ручке. «Ты точно понимаешь, что делаешь?» Мысль мелькнула уже не в первый раз за этот день. Встреча со студенткой не была очевидно неправильной или неподобающей. Но было во всем этом нечто, что заставляло нервничать. Слишком легко было перейти ту грань, за которой все становится сложнее. Она выдохнула и все-таки вошла. Внутри было тепло. Почти сразу она увидела Алису. Та сидела у окна, чуть склонившись вперед, с кружкой в руках. Перед ней лежала книга. Алиса тоже заметила ее. Подняла глаза и, уже привычно, солнечно улыбнулась. — Здравствуй. — Здравствуйте… Они замялись на этом «вы». Вера неловко улыбнулась. Сняла пальто и повесила его на спинку стула. Воздух был густой от запахов: свежемолотого кофе, теплого молока, корицы, карамели. Вера села, снова взглянула на Алису. Перед ней стояла большая кружка с какао – с плотной пеной и легкой пудрой сверху. Она держала ее ладонями, согреваясь. Они обменялись короткими взглядами. Неловкими, осторожными, но волнующими. Подошел официант. — Вам что-нибудь сразу или подождать? — Латте, пожалуйста. — Сироп, корица? Вера отрицательно покачала головой, сжав губы в тонкую полоску. — Хорошо. Внимание снова вернулось к Алисе. Та чуть приоткрыла рот, словно сомневалась, что именно хочет сказать. — Погода, конечно, совсем не новогодняя. Вере почему-то стало смешно, с этого внезапного порыва поговорить о погоде. Она сдержала смех, маскируя улыбку движениями: закинула ногу на ногу, поправила волосы, стряхнула невидимые пылинки с блузки. — Ты права. А как тебе книга? Алиса провела пальцем по краю книги. — Она странная, — голос был спокойный, но в нем чувствовалась какая-то внутренняя напряженность. — Я все время ждала, что станет хуже. И… оно становилось. Но не резко. — Да. У Плат это ощущение нарастает постепенно, почти незаметно. Взгляд девушки просветлел, снова она услышала то, чему сама не могла подобрать обозначение. — Точно. Я даже не поняла, в какой момент все пришло к точке невозврата. И от этого как-то жутко. Вере принесли напиток. Она, также как Алиса до этого, обхватила кружку обеими руками. Алиса, пользуясь заминкой тоже сделала глоток своего какао, задержала кружку у губ. — Просто сначала все кажется нормальным. Ну… почти, — продолжила она. — А потом ты вдруг понимаешь, что нет. Вера смотрела на нее внимательно, не перебивая. Сосредоточено, но мягко. Она ловила не только слова, но и то, как Алиса их произносит. Где она замедляется, где отводит глаза, где чуть сильнее сжимает пальцы на кружке. — Мне было тревожно, — продолжила девушка тише. — Потому что иногда я думала: это же про меня. Смешок сорвался с ее губ, но в нем не было легкости. — Не все, конечно. Но какие-то вещи… очень. Вера не спешила отвечать, осторожно подбирая слова. — Какие именно? — спросила она мягко. Алиса на секунду замолчала. Нервно прикусила внутреннюю часть щеки. — Ощущение, что ты не совсем внутри своей жизни. И иногда выпадаешь из нее. Что вокруг что-то происходит, но не с тобой. И ты понимаешь, что надо что-то делать. Учиться, жить, общаться, — она чуть пожала плечами. — Но внутри пусто. Вера наклонила голову набок. Не давила, но старалась дать выговориться. — И это не всегда видно со стороны, — добавила Алиса. — Потому что ты… ну… стараешься выглядеть нормально? В глазах девушки блеснули слезы, она резко отвернулась и, Вера, чтобы не смущать ее, тоже отвела взгляд. Сделала глоток кофе. Взбитое молоко приятно обволакивало. — Знаете, я даже купила свою книгу, потому что хотелось делать пометки, — произнесла девушка. Она открыла книгу, показала страницы – аккуратные линии, редкие слова на полях. — Там есть моменты, где… — Алиса замялась, — как будто кто-то описал то, что ты сам не можешь сформулировать. — Да, у Плат это получается очень точно, — согласилась Вера. — А… что заставляет тебя чувствовать все то, что ты описала? Вопрос прозвучал мягко. Без давления, как приглашение, от которого можно отказаться. Алиса ответила на сразу. — Наверное…, — выдохнула она, — жизнь просто очень запутанная. Это прозвучало очень юно, но понятно. — Дома все довольно сложно. И, недавно я рассталась… Коротко. Без деталей. Но достаточно. Слова повисли в воздухе. — И как будто… — Алиса замялась, подбирая слова. — Не знаю. Просто все сразу. И учеба, и это… и я сама. Я вообще иногда не понимаю кто я. Кризис личности, наверное. На последних словах девушка усмехнулась. Вера слушала и ловила себя на том, что ее первая, взрослая реакция – объяснить, что это нормально, что это возраст и все пройдет. Все проблемы подростковые, простые. Но она не сказала этого. Потому что, если убрать взрослый цинизм, все озвученное уже не кажется таким однозначным. Конфликт поколений строится на том, что людям среднего возраста всегда сложно вспомнить свои подростковые чувства – ведь оно прошло, переболело. Но глядя на Алису, Вера понимает, что для нее это все. Это целый мир, который наваливается разом. И от его веса действительно тяжело. В этот момент Вера особенно ясно почувствовала разницу. То, сколько в Алисе открытости и хрупкости. — Это правда может быть тяжело, — ответила Вера осторожно. — А… как ты переносишь расставание? Вопрос прозвучал мягко, но все же, очень лично. — Прости, если это… — она замялась. — В общем ты не обязана отвечать, если не хочешь. Алиса смотрела куда-то мимо. Она думала, прислушивалась к себе. — Иногда скучаю. Просто. Без надрыва. И это «иногда» прозвучало честнее любых драматичных признаний. — Но, это странно. Потому что, если честно, эти отношения давно перестали быть отношениями. И в этой… точке, — она задумалась, подбирая слова. — В этой пустоте, где ты вроде с человеком, но уже не вместе – я была в ней еще до расставания. Так что я скучаю не по тому, что было в конце. А по тому, что было в начале. — Это часто так работает. Мы держимся за начало, даже когда все остальное уже рассыпалось. В голосе Веры не было снисхождения. Только понимание. Вот так просто и честно. Алиса кивнула и заметно расслабилась. Женщина на секунду вновь почувствовала легкое смущение. Словно она перешла невидимую границу, которую обычно держала очень четко. Она не привыкла спрашивать студентов о личном. Не привыкла быть… в таком месте. Но Алиса не закрылась, не отстранилась. И это неожиданно согревало. Вера поймала себя на том, что ей просто приятно говорить. Без необходимости подбирать «правильные» слова. Без дистанции. — Знаешь, в физике есть понятие «проводник». Через него проходит тепло. Он не источник, но благодаря нему становится теплее. Также, как металл проводит тепло от ладони. Иногда я думаю об этом явлении и, думаю, всем нам нужен свой проводник. Возможно, это человек, хобби, домашний питомец – кто или что угодно, что даст тебе ощущение комфорта. В одиночку мы остываем быстрее, чем думаем, — произнесла Вера. Алиса ловила каждое слово. Грелась в них, словно пыльная кошка в солнечной луже. — А еще ты очень точно формулируешь свои ощущения, — сказала Вера. — Это потому что я слишком много думаю. — Это потому что ты честно смотришь на ситуацию и слушаешь себя, — поправила ее женщина. Алиса неловко убрала прядь волос за ухо. — Проводник тепла – красивое понятие, — улыбнулась девушка. — Согласна. В такие периоды жизни важно, найти своего проводника. — А если пока его нет? — Тогда ты обязательно его еще встретишь. Они еще какое-то время говорили. Уже спокойнее. Разговор тек мягко, без усилий. Перескакивал с книги на учебу, с учебы на мелкие, почти незначительные вещи. Алиса рассказывала о сессии, о том, как в последний момент собирала и учила все конспекты. Вера говорила, как студенты каждый год переживают одно и то же. Иногда они замолкали. Но даже тишина была уютной. Она ощущалась передышкой, а не чем-то давящим. — Я на секунду, — сказала Алиса приподнимаясь. — В уборную. Она оставила книгу на столе и ушла. Вера осталась одна. Она машинально провела пальцами по краю кружки, потом по столу. И взгляд сам собой вернулся к книге: с личными пометками, с загнутыми страницами, с чужими мыслями, вписанными в текст. Она не собиралась, но, все же протянула руку. Осторожно. Словно это было чем-то запретным. Открыла. Страница раскрылась сама. Вера скользнула взглядом по строкам. Подчеркнутые фразы сразу бросились в глаза: «—Не понимаю, что женщины находят в других женщинах, — в тот день сказала я доктору Нолан во время нашей беседы. — Что женщина находит в женщине, чего не может найти в мужчине? Доктор Нолан ненадолго замолчала. Потом ответила: — Нежность, — и эти слова заткнули мне рот.» Вера замерла. В животе защекотало, словно тысячи бабочек взмахнули там своими нежными крыльями. Она перечитала: раз, другой. Слово «нежность» было подчеркнуто чуть сильнее остальных. Она медленно закрыла книгу, но не до конца, оставив палец между страниц. Мысль пришла не сразу. Сначала просто как ощущение, легкое, но стремительное. Почему это? Щеки обдало жаром. Неправильные, неспокойные мысли врезались в нее бешенными птицами. «Нежность.» Остро, болезненно. Вера поймала себя на том, что испытывает именно это к ранимой, открытой Алисе. Вера закрыла книгу окончательно. Отодвинула подальше от себя, словно возвращая границу. Когда Алиса вернулась, Вера уже держала кружку в руках, будто ничего не произошло. Но взгляд ее стал глубже и внимательнее.

***

Холод ударил сразу, как только Алиса вышла из кофейни. Декабрь не радовал снегом, который обычно приглушает звуки и делает мир чуть тише. Он был резким, стеклянным. Воздух казался острым, а каждый вдох обжигал горло. Под ногами был не снег, а лед. Грязный, затертый, с темными прожилками песка. Асфальт почти не чувствовался, только скользкая, ненадежная поверхность, на которой требовалось сосредоточиться, чтобы не потерять равновесие. Алиса осторожно ступала, чуть расставляя ноги, как учат в детстве. Не спеша, не делая резких движений. Один раз она все-так поскользнулась, но успела удержаться на ногах, вскинув руки. Маленький сердечный приступ. Она тихо выдохнула и почти незаметно улыбнулась. Потому что внутри все ощущалось совсем не так, как снаружи. Ей было удивительно легко, впервые за очень долгое время. Она шла, кутаясь в шарф, пряча подбородок в ворот куртки, чувствуя, как щеки немеют от мороза. Пальцы в карманах тоже быстро замерзли. Но все это не имело значения. Мысли девушки возвращались в кофейню, к разговору, к словам, к паузам между ними. К тому, как Вера Дмитриевна смотрела на нее и не перебивала. Алиса шла и прокручивала в голове обрывки: «Это правда тяжело». «Ты очень точно формулируешь свои ощущения». «Проводник тепла». Внутри было тепло. Она вспоминала Веру Дмитриевну по частям, пытаясь удержать образ, пока он еще живой. Собирала ее по кусочкам в красивый витраж, переливающийся на солнце. Преподавательница сидела напротив нее – ровно, сдержанно, но не холодно. В ее движениях не было суеты. Все такое выверенное, мягкое. Казалось, что она всегда знала, куда деть руки, как повернуть голову, когда сделать паузу. И взгляд… В нем не было давления или оценки. Только внимание. Алиса невольно представила ее лицо. Аккуратно уложенные волосы, которые все равно слегка выбивались и от того, преподавательница уже не выглядела такой строгой и собранной, как на лекциях. Губы сдержанные, но мягкие. Улыбка не появлялась на ее лице сразу, она словно рождалась сначала внутри, а уже затем отражалась на лице. Алиса остановилась на секунду, пропуская проезжающую мимо машину. И вдруг подумала: «Она такая красивая». Вокруг редкие прохожие, машины, медленно ползущие по льду, тусклый свет фонарей. Все обычное. Но внутри Алисы непривычно хорошо. «Так бывает?» Без постоянной тревоги. Без сжатого комка где-то под ребрами. Просто. Спокойно. Даже радостно. Алиса шла дальше, осторожно, шаг за шагом. Она подошла к дому. Открыла дверь ключом не сразу. Сомнение пришло внезапно. Такое бывает даже когда кажется, что ничего не предвещает беды. Щелк. Запах ударил в лицо резко, без предупреждения. Кислый, тяжелый, въевшийся в стены, в одежду, в воздух. Такой, который невозможно выветрить – потому что он пропитал собой все. Запах рвоты, перегара, болезни, которую никто не лечит. Алиса машинально зажала нос ладонью. Опять… Она быстро сняла обувь, стараясь не смотреть по сторонам. Пол в коридоре был липкий – или ей казалось. Куртка соскользнула с плеча, она подхватила ее, прижала к себе и почти бегом пошла к своей комнате. Только бы закрыться. — Алиса… Хотелось проигнорировать. Притвориться, что она не слышит отца. — Алиса, подожди, — уже мягче, почти ласково. Он вышел из комнаты, шатаясь, опираясь плечом о стену. Лицо опухшее, глаза мутные, но в них, удивительно – странная попытка собрать остатки нормальности. — Дочь… — он улыбнулся. — Сходи, а? Купи мне… ну… бутылочку. Он икал, строил гримасы. Алиса не ответила. Сжала губы, повернула ручку своей двери. — Я потом отдам, — быстро добавил отец, подходя ближе. — Ты же знаешь. Просто сейчас так херово. Она закрыла дверь. И почти сразу услышала удар. — Эй! — голос стал резче. — Я с тобой разговариваю! Алиса прислонилась лбом к двери, закрыла глаза. — Открой, — громче. — Открой, я сказал! Она молчала. Сердце билось быстро, почти больно. — Деньги дай! У тебя есть! Я знаю! Рука ударила в дверь. Один раз. Второй. — Маленькая дрянь… Давно такая жадная стала? — голос стал злым, срывающимся. — Отец просит… а она… Он начал ругаться абсолютно не сдерживая себя. Грубо, грязно. Слова лились одно за другим. Цеплялись, резали. Алиса сжала зубы. — Открой! — снова удар. — Да я сейчас… Ручка дернулась. Алиса резко оттолкнулась от двери, схватилась за нее с другой стороны. — Хватит! — впервые крикнула она. — Хватит! — Ты что это? Указывать мне еще будешь? Дверь приоткрылась на долю секунды. Алиса отступила, он сделал шаг вперед. И тогда она не выдержала. — Лучше бы у меня вообще отца не было, чем такой! Когда же ты перестанешь нас мучить? Слова повисли в воздухе. Тяжелые. Невозвратные. Он замер. Потом его лицо исказилось. — Ах ты дрянь… Он замахнулся. Рука стремительно пошла вперед, неловко, но резко. Алиса оттолкнула его раньше, чем он успел ее ударить. С силой, которой сама в себе не ожидала найти. Он отступил на шаг, споткнулся и с грохотом упал на пол. Она резко закрыла дверь. Не думала, просто действовала. Придвинула стол ближе, села на пол, уперлась спиной к двери, а ногами в стол. Руки дрожали. Отец за дверью еще что-то кричал. Слова путались, становились менее четкими, но тон все тот же злой, обиженный, чужой. Алиса старалась не слушать его. Она уткнулась лицом в колени и заплакала. Сначала тихо, потом сильнее. Слезы текли по щекам, скапливались у губ, стекали вниз. Она не вытирала их. Не пыталась успокоиться. Внутри накопилось так много всего, что теперь выходило вместе с этими солеными дорожками. Минуты тянулись или исчезали. Она потеряла счет времени. Голос за дверью стал тише, потом совсем исчез. — Алиса? Голос мягкий, обеспокоенный. Это мама пришла с работы. — Алиса, открой… — тише, осторожнее. Алиса поднялась. Ноги были ватными, чужими из-за долгого нахождения в неудобной позе. Мама быстро протиснулась внутрь. — Господи… — она осторожно обняла дочь, притянула к себе, начала гладить по голове, медленно и привычно. Алиса уткнулась ей в плечо. Слез, словно стало еще больше. — Тише… тише… — шептала мама. — Все… все… Но «все» не было. И они обе это знали. Алиса закрыла глаза. В голове пунктирной линией было лишь упрямое, повторяющееся: «Когда это закончится… Когда это закончится? Когда?»