Проводник тепла

Небо всё это видело и плакало дождем

Но я все ещё верю, что стебелёк прорастет

Не засохнет и вырастет в результате

Через трещины на асфальте

Папин Олимпос - Трещины на асфальте

Вот-вот апрель

Кто я теперь?

Хватит ли световых лет

Чтобы опять долететь от тебя до меня?

ZOLOTO - Вот-Вот апрель

Первые числа января тянулись медленно, лениво, будто само время устало от праздника. В комнате было слишком тепло. Душно. Воздух пропитался запахами еды: майонеза, вареных овощей, мандаринов. На столе стояли тарелки с остатками салатов - оливье уже чуть подсох по краям, селедка под шубой потеряла свою аккуратность. Но все равно было уютно, по-домашнему хорошо. По телевизору шел старый советский фильм, какой-то из тех, что включают каждый год. Голоса актеров звучали знакомо, даже если не следить за сюжетом. Мама иногда поднимала взгляд, улыбалась в нужных моментах, но чаще просто сидела задумавшись. Алиса сидела рядом, поджав под себя ноги. С тарелкой полной еды, к которой почти не прикасалась. Она слушала не столько фильм, сколько фоновое спокойствие. Такое редкое и непривычное, что любой посторонний шум заставлял вздрагивать. Удивительно, что жизнь может быть без криков, напряжения. Без ожидания, что снова что-то пойдет не так. Алиса скользнула взглядом по комнате. Чужой, но знакомой. Это не их дом. Квартира дяди в Сочи – светлая, с большими окнами, с мягким зимним солнцем, которое даже выглядело иначе, чем в Нижнем. Здесь не было тяжелого воздуха, который впитывается в стены. Не было запаха. Того самого, от которого кислота скапливается в горле. Алиса закрыла глаза и почти сразу вспомнила тот вечер, когда отец ломился и кричал. Вспомнила свои руки, которыми отчаянно упиралась в дверь. Слезы. И маму, которая сидела и гладила ее по голове. Уже через несколько дней все случилось быстро. — Мы уезжаем, — сказала мама. Без долгих объяснений. Без обсуждений. Просто купили билеты, собрали вещи и улетели. Это было странно. Незапланированно. Ощущалось, почти как бегство. Алиса до последнего не верила, что они правда уезжают. Что можно вот так взять и выйти из привычной жизни, пусть и ненадолго. Отец звонил. Писал. Сначала сбивчиво, с обидами и угрозами. Потом более ровно. Говорил, что возьмет себя в руки, что все будет по-другому. Алиса смотрела на эти сообщения и хотела верить. Правда хотела. Но внутри было тихое, упрямое: «мы уже это проходили». Не раз. И даже не два. Просто раньше они не уезжали. Не выстраивали дистанцию. Не оставляли его одного со всем этим. Она открыла глаза. На экране кто-то смеялся. Мама тихо вздохнула и оставила вилку. — Будешь еще? — спросила она, кивнув на салаты. Алиса отрицательно покачала головой. — Тебе… лучше здесь? — осторожно, словно боясь спугнуть, спросила мама. Алиса задумалась. Посмотрела в окно. Там не было снега, только свет. Вспомнила мрак их собственной квартиры. Ощущение того, что дома она чувствует себя прилипшей, слюнявой жвачкой на спинке автобусного кресла. А здесь, без скандалов и страха, было ощущение, как, когда в жару стоишь на сквозняке и ловишь прохладный ветерок, от которого внутри необъяснимо легко и хорошо. — Да, — ответила она. И это было правдой. Но не полной. Потому что вместе с этим «лучше» и «хорошо», внутри все равно оставалось что-то незавершенное. Она понимала, что несмотря на вопрос мамы, они не останутся тут. Их ждет дом, учеба, обещания отца. Они уже должны были вылетать домой, но рейсы переносили и отменяли из-за сильной метели в Нижнем. Возвращение сдвинулось на несколько дней, а значит и учеба тоже. Алиса порой вспоминала об этом и чувствовала легкое напряжение. Несмотря на то, что сессия была закрыта, возвращение после каникул всегда немного пугало. Словно жизнь делилась на две половины: беззаботную, светлую и ту, где приходится брать ответственность на себя и заниматься делами. Она чуть сильнее подтянула ноги к себе. И вдруг, почти незаметно, подумала о Вере Дмитриевне. Мысль пришла тихо, мутновато, как когда выкручиваешь колесико резкости в фотоаппарате, заглядывая в видоискатель. Она вспомнила их разговор, кофейню, теплый свет, коротящий проводок их связи. То, как легко было говорить с преподавательницей. Алиса слегка провела пальцем по краю тарелки. «А что, если написать ей?» Мысль мелькнула, но тут же столкнулась с сомнением. «А вдруг лишнее? Что если я навязываюсь? Я ведь всего лишь студентка». Она представила, как это может выглядеть со стороны. Ладони вспотели и стали липкими, как мысли в голове. Алиса чуть сжала губы. Отложила этот порыв. Но перманентно желание продолжало зудеть внутри нее, неотправленными словами. По телевизору заиграла знакомая музыка. Мама расслабленно улыбнулась. Алиса посмотрела на экран и подумала о том, как странно все-таки устроена жизнь. Как кубики, которые лежат отдельно друг от друга: дом – справа, учеба – слева. Прошлое где-то рядом, но уже не здесь. И среди всего этого – редкие, почти случайные моменты, в которых становится легче. Она чуть глубже вдохнула и позволила себе не думать о будущем. Хотя бы сейчас, пока в комнате тепло, а за окном светло. Пока есть хрупкое ощущение, что, может быть, все действительно может стать чуть лучше.

***

Метель началась еще ночью. К утру город основательно занесло: не тем рыхлым, пушистым снегом, который хочется трогать руками, а тяжелым, плотным, слежавшимся. Дороги скрылись под серо-белой кашей, колеи стали глубже, машины двигались медленно, осторожно. Вера вцепилась в руль крепче, чем требовалось. Дворники работали почти без остановки, смахивая налипающий снег, но через несколько секунд стекло снова мутнело. Видимость была плохой, впереди все расплывалось. В голове пронеслось сравнение с тем ощущением, когда просыпаешься зимним утром и с трудом открываешься слипшиеся глаза. Она ехала медленно, без резких движений. Почти автоматически. И в этой монотонности, вдруг, стало слишком много пространства для мыслей. Январь. Новый год. Длинные, вязкие, тягучие праздники, которые она обычно не любила за их пустоту, за ощущение выпадения из времени. Но в этот раз все ощущалось несколько иначе. Вера на секунду перевела взгляд на дорогу впереди, где фонари едва пробивались сквозь толщу снега. Их теплый свет показался таким же приятным, как проведенные праздники. Они с Аней почти никуда не ходили, не строили планов. Просто были дома. Ели больше, чем нужно: салаты, горячее, сладкое, бесконечные мандарины, от запаха которых потом казалось, что вся квартира пропиталась цитрусовым холодком. Смотрели фильмы. И, конечно, кошка. Нори. Вера чуть улыбнулась, даже не заметив этого. Маленький, упрямый, черный комочек уже освоился в уверенную кошку, которая ходила по квартире, будто всегда в ней жила. Аня стала чуть мягче. Она не смотрела на Веру и никогда не инициировала разговоры, но, хотя бы перестала огрызаться в ответ. Она все так же часто закрывалась в своей комнате, сидела в наушниках, отгораживаясь от мира, как от слишком громкого шума. Но еще, иногда стала выходить сама на кухню, молча садилась рядом, ела и смотрела фильм. Это «иногда» значило очень много. Вера вспомнила один из вечеров. То, как они сидели на диване: Аня с ногами, укутанная в плед, а Нори у нее на коленях. Аня гладила кошку очень осторожно. И в этом жесте было что-то очень живое. Вера тогда ничего не сказала, но запомнила, впитала в себя эту чужую нежность. Машина впереди резко затормозила, и Вера чуть сбавила скорость, возвращаясь в реальность. Снег усилился, был похож на белоснежную стену, текстура которой не до конца прогрузилась в реальности. Она вздохнула, сосредотачиваясь на дороге. Но внутри все еще оставалось ощущение… Не счастья. Скорее передышки. Жизнь словно перестала на время давить со всех сторон. Дала возможность просто существовать. Вера чуть повернула руль, выезжая из очередной снежной колеи. Возможно того, как племянница оттаивает пока было достаточно. Не все начинается с глобальных изменений и резких поворотов, порой достаточно маленьких сдвигов. Например, когда в доме чуть теплее. Когда племянница не отталкивает так сильно. Когда кошка мурлычет в изножье кровати. Когда вечер можно провести не в одиночестве, даже если никто не говорит. Университет уже показался впереди. Серое здание, едва различимое сквозь метель. Вера сбавила скорость еще сильнее. Вдохнула глубже. Сегодня начнется новый семестр. Новые пары. Новые разговоры. Первые дни обычно всегда проходят одинаково: скомкано, шумно, с легкой неорганизованностью, когда ни студенты, ни преподаватели еще до конца не вернулись в рабочий ритм. Вера отмечала присутствующих почти автоматически. Фамилии, лица, голоса. И лишь на второй или третий день поймала себя на том, что одна фамилия все время остается без отклика. Алиса. Сначала это показалось случайностью. Кто-то опаздывает, кто-то еще не вернулся после праздников. Вера старалась не придавать этому значения, но каждый день взгляд сам собой скользил по аудитории чуть внимательнее, чем нужно. Будто ожидая, что в этот раз обязательно увидит знакомое лицо. И каждый раз этого не происходило. На четвертый день она поймала себя на том, что думает об этом уже вне университета. Дома. На кухне. Когда ставит чайник. Когда гладит Нори. Мысль возвращалась сама, без приглашения. Она уже несколько раз вернулась к разговорам со студенткой, в которых та мельком упоминала о проблемах дома. Вера пыталась отмахнуться от назойливых мыслей, которые летали вокруг нее, как мошкара летом, вокруг лампочки. «Это не твое дело». «Ты не имеешь права». Вечерами она открывала мессенджер, чисто автоматически, хоть и знала, что единственные сообщения в их с Алисой переписке – это место и время, в которое они виделись. Имя студентки в списке контактов выглядело коротко и обычно. Курсор в переписке мигал в строке ввода. Вера несколько секунд смотрела на экран. Затем написала: «Ты в порядке?» И тут же замерла. Пальцы зависли над клавиатурой. Секунда. Две. Она медленно выдохнула. И стерла. Слова за словом. «Нельзя. Это неправильно». Писать студентке было лишним. Слишком интимным. Слишком не по роли. В конце концов она не ее опекун, не ее куратор, не подруга. Она отложила телефон. Но неприятное, тяжелое ощущение в груди осталось. Как будто от того, что она ничего не делала было только хуже. А на следующий день Алиса появилась. Вера заметила ее сразу, еще до того, как та села. Как только открылась дверь аудитории, взгляд сам ее нашел. Алиса выглядела слегка уставшей. Но она была. Была здесь. И этого оказалось достаточно. Вера поймала себя на том, что выдыхает, почти незаметно. Все напряжение, которое она держала в себе несколько дней, вышло из нее, как воздух из шарика. Пара прошла как обычно. Вера говорила, студенты слушали. Кто-то записывал. Кто-то мечтательно или сонно смотрел по сторонам. Алиса сидела чуть дальше, чем раньше, но иногда поднимала взгляд. После пары Вера не подошла, не стала звать девушку или говорить с ней. Но, собирая вещи, на мгновение остановилась. Достала из сумки маленький листок, ручку и быстро написала. Коротко, без лишней воды. Когда студенты начали выходить, она подошла к Алисе, как будто шла мимо, легко коснулась ее стола и оставила листок рядом с тетрадью. Почти незаметно, без слов. Алиса сначала не поняла, растеряно подняла взгляд. Посмотрела на листок, развернула, пробежала глазами. «Рада, что ты появилась. Надеюсь, у тебя все в порядке. Если что – я рядом». Она задержала взгляд, а потом медленно подняла глаза. Вера уже стояла у двери, разговаривая с кем-то из студентов. Но на секунду из взгляды пересеклись. И Алиса улыбнулась.

***

Записка осталась у Алисы. Сначала в тетради, между страниц, затем в кармане рюкзака, в ящике стола, потом снова в рюкзаке. Она не перечитывала ее каждый день, но знала почти наизусть. «Рада, что ты появилась…» Слова расплывались внутри акварельной нежностью. Силой и надеждой. Прошло несколько месяцев. Второй семестр оказался совсем другим. Больше профильных предметов, больше переводов, больше требований – и меньше времени на то, чтобы думать о себе слишком долго. Алиса сначала испугалась этого ритма, но втянулась. Не идеально. С трудом. Но все же, она теперь живет внутри этого процесса, а не просто плывет по нему, как раньше. Группа тоже изменилась. После первой сессии что-то между ними сдвинулось. Общий стресс, бессонные ночи и панические переписки в чатах сблизили их. Теперь они делились не только заданиями, но и шутками. Иногда настроением. Лера стала для Алисы почти привычкой. Они сидели вместе, переглядывались, когда преподаватели говорили что-то особенно занудное, переписывались даже тогда, когда сидели рядом. Делили задания пополам и потому, процесс учебы казался терпимее. У них появились свои маленькие шутки, свои словечки. Свои «ну все, мы не сдадим» - которые в итоге всегда заканчивались тем, что сдавали. Алиса все чаще ловила себя на том, что смеется – легко, без усилия. И это все еще удивляло ее. Аудитория была залита тусклым дневным светом. Весна вступила в свои права, и солнце лениво пробивалось сквозь окна, ложась полосами на парты. На столе стоял старый магнитофон, от которого у всей группы уже выработался условный рефлекс тревоги. — Сейчас еще раз, внимательно, — сказала Надежда Викторовна. Щелчок. Легкое шипение. Из динамиков послышался четкий женский голос, выговаривающий каждое английское слово. Все замерли. Никто не писал, не шевелился. Только слушали. Потому что никто не знал, кого спросят следующим. Алиса сидела, чуть наклонившись вперед, локти на парте, ручка зависла в воздухе. Она ловила слова, цеплялась за смысл, автоматически выстраивала перевод в голове – и одновременно почти физически ощущала напряжение вокруг. Сзади кто-то тихо выдохнул. Кто-то шепотом повторял услышанное слово. Надежда Викторовна нажала на кнопку «паузы». Громкий щелчок прозвучал как выстрел. — Так, — спокойно сказала преподавательница, оглядывая аудиторию. — Перевод. Пауза. Это была самая напряженная часть. Она медленно переводила взгляд с одного студента на другого. Кто-то сразу уткнулся в тетрадь. Кто-то, наоборот, застыл, делая вид, что полностью готов. — Сергей. По аудитории прокатился едва сдерживаемый смешок. — Ну конечно… — Сережа, развалившийся на стуле, медленно выпрямился, с выражением человека, которого только что вытащили на сцену против его воли. — Ну… В общем… Пауза. Алиса уже предчувствовала, что сейчас будет. — Там говорилось о… — начал Сережа уверенно. — О том, что Агата Кристи всегда мечтала быть писательницей. Но… эээ… в детстве еще была артистичной и ее отдали в оперу. На первой парте кто-то тихо фыркнул. — … и она поняла, что… — продолжал он, уже чуть быстрее — главное – это делать что-то к чему лежит душа, но ее мать была против и, короче мечта не сбылась. Теперь уже засмеялись громче. — Сережа, — сдерживая улыбку, сказала Надежда Викторовна, — а текст точно был про это? — В общем то, — он задумался. — В каком-то смысле да. Аудитория не выдержала. — Это не перевод, а какой-то фанфик, — сказал Паша. — Может, нас не на лингвистов надо было, а на гадалок? — раздалось сзади. — Да, — подхватил Сережа, уже окончательно входя в роль. — Просто именно эту энергию я почувствовал от текста. Смех стал громче, даже преподавательница не удержалась. — Энергию вы почувствовали, а слова – нет. — Слова – это вторично, — серьезно кивнул Сережа. — Главное – вайб. — Все, — сказала Надежда Викторовна, уже откровенно улыбаясь. — Достаточно, мистер медиум. На битву экстрасенсов надо было подавать заявку, а не в университет. Аудитория зашумела переговариваясь. Алиса смеялась вместе со всеми, вновь удивляясь легкости. Без того тяжелого, тянущего чувства внутри, которое было осенью. Без постоянной тени воспоминаний о Веронике, которая отдавала раньше тупой фоновой болью в груди. Она откинулась на спинку стула, все еще улыбаясь. Впервые она почувствовала себя на своем месте. Не потерянной. Не разбитой. Просто здесь. В этом шуме, в этой странной, живой, немного хаотичной жизни. Весна действительно что-то меняла. Будто даже воздух стал другим. После пар Алиса вышла из университета, на ходу натягивая наушники. Холодный воздух уже не был зимним, в нем появилась мягкость, едва уловимое обещание тепла. Она на секунду остановилась у ступенек, достала телефон, пролистала список диалогов. Сегодня ничего. Помимо шумной студенческой жизни и учебы у Алиса была еще одна линия. Более тихая и менее очевидная. Вера Дмитриевна. Она не стали ближе резко. Не перешли никакую границу. Просто постепенно начали появляться друг в жизни друга чаще, чем можно было назвать случайностью. Назначали встречи после пар, гуляли до кофейни и затем вдоль набережной. Конечно, была библиотека. Те же столы и лампы. Иногда их встречи были лишь совпадением. Иногда чем-то намеренным. Они говорили о книгах, немного о жизни. Очень осторожно. Проверяли, сколько можно сказать, не разрушив хрупкое равновесие. Алиса узнала, что Вера Дмитриевна любит кофе. — Это уже четвертая кружка за день, — однажды заметила девушка. — Третья, — поправила преподавательница. — Четвертая была бы перебором. После этого Алиса стала приносить ей стаканчик латте. Без предупреждения. Просто ставила рядом и чуть смущенно говорила: — Я все равно шла мимо… Вера Дмитриевна каждый раз немного терялась, но принимала с благодарностью. И Алиса ловила это. Запоминала. В наушниках зазвучали знакомые аккорды. «Мы обязательно встретимся, Слышишь меня, прости» Асфальт под ногами был влажным, сырым, но вдоль дорожек уже начинали оживать деревья. Если присмотреться, можно увидеть, что на ветках набухли почки. Маленькие, тугие, почти невидимые. Город просыпался, а вместе с ним и Алиса. Мысли снова вернулись к Вере Дмитриевне. К ее голосу, взгляду. К тому, как рядом с ней становится тише внутри. «Там куда я ухожу – весна. Я знаю, ты сможешь меня найти» Алиса замедлилась. Текст песни, мелодия, ритм, ее мысли – все странно совпало. Песня звучала не просто фоном. Она объясняла то, что Алиса сама не могла до конца сформулировать. После Вероники было пусто, глухо, холодно. Внутри все замерло, остановилось, умерло. А сейчас… Она выдохнула глубже. Вера Дмитриевна не убрала боль. Но рядом с ней стало свободнее. У нее появился уголок, где можно быть собой без напряжения и необходимости защищаться. «Не оставайся одна» Алиса посмотрела наверх. Солнце пробивалось сквозь ветки, ослепляло и давало еще больше ощущения жизни. Ей вдруг стало отчетливо ясно: она перестала быть одна. Не потому, что рядом постоянно кто-то есть. А потому что появился человек, к которому все тянется внутри, подобно тому, как растения тянутся к свету. Алиса выдохнула и улыбнулась – уже не сдерживаясь. Музыка продолжала биться в наушниках, шаги становились легче. Внутри что-то оживало.

***

Коридор был почти пуст, редкие студенты спешили добежать от одного кабинета до другого. Кто-то стоял у окна, кто-то тихо переговаривался у дверей. Вера шла не торопясь, с привычной собранностью, за которой легко было прятать усталость. В руках – папка. В голове она прокручивала список дел, который не заканчивался уже который день. Мысли навязчивые и не дающие покоя, как зубная боль. — Вера Дмитриевна! Она остановилась и обернулась. К ней спешила Надежда Викторовна – куратор первокурсников-лингвистов. Чуть запыхавшаяся, с мягкой, но слегла напряженной улыбкой. — Добрый день, — кивнула Вера. — Добрый, добрый… — Надежда Викторовна несколько секунд переводила дыхание. — Вы после пары? — Да. — И как они? — спросила она, чуть оживляясь. — Мои… не совсем потеряны? Как считаете? Вера чуть усмехнулась: — Когда как, но это нормально для первого курса. К счастью, мой предмет не профильный, многое ребята помнят еще со школьной программы. — Ох, да… — вздохнула Надежда Викторовна. — Они у меня то гении, то… ну вы понимаете. Вера кивнула. Надежда Викторовна окинула ее ангельский взглядом, аккуратно сложила руки в замок, губы чуть поджала. Явно собирается что-то выведать или дать задание. — Вера Дмитриевна… — тон женщины чуть изменился, мягкий разговор стал серьезнее. — Я, собственно, не просто так вас остановила. «Ну еще бы, это я уже поняла» — с легкой ноткой раздражения, подумала Вера. Посмотрела на женщину внимательнее, взглядом прося уже перейти к делу. — У меня сложилась ситуация, —начала Надежда Викторовна, уже тише. — Семейные обстоятельства, в общем. Нужно будет срочно уехать в ближайшие дни. Женщина нервно жестикулировала руками, отвела взгляд, будто не хотела дальше вдаваться в подробности. Вера кивнула, не задавая лишних вопросов – она была не из тех людей, которым палец в рот не клади – дай перемыть чьи-то кости, потому старалась относится скорее с пониманием. — И вот как раз сейчас кафедра дала задание. Моей группе нужно подготовить мероприятие. Что-нибудь междисциплинарное, с уклоном в язык и культуру, — Надежда Викторовна сделала паузу. — И я… хотела попросить вас… Вера уже все поняла. —Подхватить группу, — договорила она спокойно. — Да, — с облегчением кивнула Надежда Викторовна, словно до этого она держала что-то очень тяжелое, а теперь, наконец, груз с нее сняли. — Хотя бы временно. Просто направить их, помочь организовать. Вы же уже с ними немного работаете… Я слышала от них только хорошее в вашу сторону. Вера на секунду отвела взгляд в сторону, в окно в конце коридора. Свет ложился на подоконник, и в этом спокойствии было что-то обманчивое. Она давно не брала на себя кураторство. Слишком много ответственности. Слишком много вовлеченности. — Я понимаю, что у вас и без этого нагрузка, — поспешно добавила Надежда Викторовна. — Но кроме вас… я правда не знаю, кому это можно доверить. Контрольный выстрел. Вера молчала, хотя уже поняла, что отказаться не сможет. В голове быстро, почти автоматически, складывались «за» и «против». Работа. Время. Аня. Дом. — Хорошо, — ответила она, наконец. Надежда Викторовна громко выдохнула. — Правда? — Да, — кивнула Вера. — Я возьму их на это время и помогу с мероприятием. — Спасибо вам, — почти искренне, словно у Веры и правда был выбор, сказала та. — Вы меня очень выручаете. — Не за что, — спокойно, слегка равнодушно ответила Вера. Тишина загустела, застывая зыбучим киселем. — Я тогда передам им, что вы теперь с ними, — чуть мягче, выворачивая разговор на более бытовую тему, произнесла Надежда Викторовна. — Лучше я сама, — осторожно остановила ее Вера. — Так будете правильнее. Как раз обсудим мероприятие. Женщина не стала спорить. — Еще раз спасибо. Они разошлись. Вера снова пошла по коридору. Шаги звучали так же ровно, как и раньше. Только в голове стало на одну проблему больше.

***

Апрель уже уверенно отвоевывал город у зимы, но делал это как-то неаккуратно: с лужами, рыхлым снегом в тени тротуаров и влажным ветром с реки. После пар Алиса с Лерой спустились к набережной – просто пройтись, проветрить голову после длинного дня. Воздух пах водой и свежестью. Они подошли к скейт-площадке. Ребята гоняли на самокатах и скейтах, разгонялись, подпрыгивали, крутились в воздухе, громко падали и снова поднимались. Было шумно: кто-то ругался матом, от того, что трюк не получается, кто-то смеялся, кто-то просто кричал. Все ощущалось таким живым, громким, хаотичным. —Вот тот, — Лера слегка ткнула Алису локтем, даже не скрывая улыбки. — Видишь? В черной худи. Алиса посмотрела за направлением взгляда подруги. Парень действительно выделялся: ловко делал трюки, приземлялся уверенно, будто это было чем-то совершенно естественным. Темные, кудрявые волосы выбивались из-под капюшона. Он смеялся с друзьями легко и непринужденно. — Симпатичный же? — добавила Лера, чуть тише. — Наверное. Ответ Алисы прозвучал ровно. Никак. Она попыталась уловить то, что видит Лера. Понять, что именно должно цеплять. Движения? Уверенность? Внешность? Но внутри было пусто. Никакого отклика. Ни интереса, ни смущения, ни даже простого любопытства. Алиса взглянула на подругу, несколько кудряшек выбились из ее пучка. Она нервно жевала нижнюю губу, наблюдая за парнем на скейте. Пожалуй, если у них получится, они могут стать красивой парой. Почему-то сейчас Алисе вспомнились одноклассницы, которые делились, кто кому нравится, пересылали фотографии, говорили: «в жизни он лучше, правда». Они часто обсуждали улыбки, плечи, голос тех мальчиков, которые им нравятся. Алиса старалась не выбиваться, слушала их, иногда даже подыгрывала, но внутри не было никакого щелчка, только черная дыра. А потом с ней случилась Вероника. Все начиналось так естественно и просто. Банально, но именно тогда Алиса поняла фразу: «встретив ее, понимаешь, почему с другими не получалось». Несмотря на то, как у них все закончилось, Алиса благодарна за взаимность, за легкость, с которой они шли друг к другу в самом начале. Она не признавалась Лере в своей ориентации и сейчас снова проходила этап притворства. Алиса окинула площадку взглядом, но никто не зацепил ее внимания. Совершенно не к месту, в ее голове всплыло нечто другое. Не громкий смех, а тихий голос. Не резкие движения, а сдержанные жесты. Не черная худи, а пальто, в котором ходила Вера Дмитриевна последние недели. Алиса поймала себя на этом почти сразу и чуть нахмурилась. —Ты чего? — заметила Лера. — Ничего, — Алиса быстро отвела взгляд от площадки. — Просто задумалась. Но это была не совсем правда. Она четко поняла разницу. Алиса облокотилась на холодный металлический поручень, глядя куда-то мимо площадки, на воду. Вера Дмитриевна появлялась в ее мыслях слишком часто. Это уже нельзя было назвать просто интересом. Все чаще Алиса ловила движения преподавательницы, запоминала какой кофе та любит, искала ее взглядом в толпе коридора. Это уже не просто случайность. Алиса это понимала, но старалась отбросить мысль подальше, не пускала ее глубже. Слово, которое могло все объяснить, крутилось на кончике языка, почти оформленное, но не произнесенное. Каждый раз, когда оно подступало слишком близко, Алиса резко тормозила и уводила мысли в другое направление, будто прикусывала изнутри, не давая хода. Потому что назвать – значит признать. — Ты вообще ни на кого не смотришь, — усмехнулась Лера. — Ни одного не оценила. Алиса пожала плечами, нервно улыбнулась краешком губ. — Наверное, не мое. Лера фыркнула, но без злости. Алиса снова перевела взгляд на ребят – на их прыжки, падения, смех. И мысленно призналась себе хотя бы в том, что смотреть, как Вера Дмитриевна поправляет очки и листает страницы книги в библиотеке – ей интереснее, чем смотреть на то, как парни расшибают коленки. Мысль была тревожно-щекочущей, но честной.

***

Аудитория гудела: кто-то доедал пирожок на ходу, кто-то спорил о переводе, кто-то просто устало уткнулся в телефон. Когда Вера вошла, шум не исчез сразу, но стало немного тише. — Добрый день, — спокойно произнесла она, проходя к столу. — Здравствуйте, — отозвались студенты нестройно. Она не спешила начинать. Разложила бумаги, оглядела ребят. — Есть тема, которую нам с вами требуется обсудить. Студенты заметно напряглись. Фраза звучала не слишком ободряюще. — Ваш куратор, Надежда Викторовна, временно будет отсутствовать. Потому работать с вами буду я. И как раз сейчас у вас есть задание от кафедры, с реализацией которого я вам буду помогать. — Ну конечно… — тихо простонал Сережа с задней парты. — Вам необходимо подготовить мероприятие, — закончила Вера. Тишина повисла на секунду, а потом: — Ничего не получится. — Но ведь и так скоро сессия. — Блин, а можно не мы? — Это вообще обязательно? Голоса накладывались друг на друга, создавая неразбериху. — Так, — спокойно, не повышая голоса, но строго, сказала Вера. —Давайте по очереди. Но это не помогло. — У нас реально нет времени! — Еще на перевод куча текстов, куда нам это мероприятие? — Это нечестно! — Жизнь в принципе не отличается справедливостью, — тихо заметила Вера. Фраза немного остудила всеобщее волнение. Кто-то усмехнулся. — Это часть вашей программы, — добавила преподавательница уже мягче. — И мы можем сами с вами решить, какое именно это будет мероприятие. Мне кажется, было бы интересным сделать что-то вроде поэтического вечера на разных языках. Что думаете? — Стихи? — уточнил Паша. — Да. Оригинал, перевод, возможно – сочетание языков. Можно сделать диалоги, сценки? — продолжила мысль Вера. —  А можно под гитару? — вдруг спросил Сережа. Аудитория оживилась. — Если это будет уместно, то почему нет, — ответила женщина. — О, ну это уже другой разговор. Только кто будет петь – не знаю. — Не я, — раздалось сразу с нескольких сторон. Легкий смех разрядил обстановку. — Подождите, — снова включился Сережа. — То есть нам надо… читать стихи? — Да. — Вслух? — Да. — При всех? — Да, Сережа, — чуть устало сказала Вера. — Нет, ну это травма, — траурно заключил он. Кто-то засмеялся. Шум в аудитории стал уже не таким протестующим, а живым, обсуждающим. — Ладно, в целом звучит не так страшно. — Если делать в группе из нескольких человек, то вообще нормально. — Можно короткие тексты взять… Алиса слушала переговоры одногруппников немного отстраненно. «Поэтический вечер» - слова почти сразу отозвались. Она даже не успела толком обдумать, как мысли сорвались вслух: — Хочу взять Цветаеву. Голоса чуть стихли. Вера подняла на нее взгляд. — Какой текст? — спросила она. Алиса замялась, перебирая в голове то, с чем успела познакомиться. — «Имя твое – птица в руке». Вера посмотрела на нее чуть дольше. Внутри у Алисы стало тесно и жарко. Ей показалось, что щеки горят. Ощущения, как если постоять на морозе и зайти в горячую баню. — Хороший выбор, — одобрила преподавательница и отвела взгляд. — Кто-нибудь еще? Можете работать в небольших группах. Подумайте над формой. Я помогу с текстами и структурой, если будут сложности. — А можно современную поэзию? — спросила Лера. — Можно. — А если сразу несколько иностранных языков? — уточнил еще кто-то с задних парт. — Отлично. Предложения и уточнения сыпались со всех сторон. Теперь уже никто не говорил «нечестно». Аудитория ожила.

***

Аудитория во время репетиций уже перестала ощущаться «учебной». Студенты сдвинули стулья, стояли у стен, кто-то сидел на полу. Со всех сторон шум: обрывки стихов на разных языках, смех, споры о том, какой перевод звучит лучше. В углу Сережа глухо брынчит на гитаре, сбивается, начинает снова. — Не так, блин, там другой аккорд, Сереж! — Да подожди ты… — Je t'aime… — тянет кто-то в другом углу. — Это не так читается! Галдеж стоял неописуемый. Алиса держала в руках лист с текстом, уже исписанным пометками. Она огляделась. Вера Дмитриевна стояла у доски, что-то тихо объясняя студентам. Спокойно, чуть наклонив голову, задумчиво кивая. Алиса сделала шаг. Потом еще один. — Вера Дмитриевна… — осторожно позвала она. Преподавательница сразу обернулась. Алисе показалось, что все вокруг даже стало тише. — Да? Алиса подошла ближе. Приятный запах черного чая и свежести, сопровождающий Веру Дмитриевну, ощущался очень ярко. — Можно… спросить? — Конечно. Гитара за спиной снова зазвенела, кто-то смеялся, но Алиса уже не обращала на это внимание. Сейчас они с преподавательницей словно были под куполом, их не касалось все остальное. — Я про стих… Как вы думаете, какое у него настроение? Как вы его ощущаете? Вера Дмитриевна задумалась. — Пожалуй, больше всего – восхищение. Очень сильное, на грани. Алиса слушала, не отводя глаза. — И дистанция, — добавила преподавательница. — Но важно то, как ощущаешь его ты. — Я согласна с вами, просто хотелось узнать ваше мнение. А еще я, если честно, все еще в сомнениях о том, взять ли это произведение или «О, Муза плача, прекраснейшая из муз!...» Губы женщины расплылись в мягкой улыбке. Она коснулась плеча Алисы. — Прислушайся к себе. Это ведь твое выступление. Алиса сжала лист в руке чуть сильнее. — А вам не кажется… — начала она, но сбилась с решительного настроя. — То есть… я читала… Алиса запнулась, тихо выдохнула и все-таки продолжила: — Что в обоих случаях Цветаева восхищается, но это чувство раскрывается по-разному? Второе произведение посвящено Ахматовой и, иногда я думаю, что в нем не просто восхищение. Вера Дмитриевна молчала, давала Алисе пространство для выражения своих мыслей. — Мы уже как-то мельком поднимали эту тему на лекции. Могла ли Цветаева быть влюблена в Ахматову? Гитара где-то рядом фальшиво звякнула. Кто-то громко сказал: «Да не так!». Но между ними — тишина. Вера Дмитриевна ответила не сразу. Она смотрела на Алису — внимательно, спокойно. Чуть дольше, чем нужно. Твердая, вязкая слюна встала поперек узкого горла девушки из-за волнения. — Есть такая версия, — сказала преподавательница, наконец. — А вы… — Алиса замялась, — вы так не думаете? Вера чуть склонила голову. — Думаю, что границы там размыты, — ответила она. — Восхищение может быть очень… близко к этому. Ее голос стал тише. Она наклонилась к лицу Алисы. Девушка задержала дыхание от этой близости. Стало тесно, как в старых, прошлогодних ботинках, из которых уже выросла. — Особенно у Цветаевой. Алиса кивнула. Она так сильно сжимала руки, что почти не чувствовала, как держит лист. Только этот разговор проходил током по позвоночнику. — Просто… — начала она. — Когда читаешь… это звучит как будто… слишком лично. Она хотела сказать что-то еще, но остановилась. Расстояния между ней и Верой Дмитриевной оставалось катастрофически мало. От пронзительного взгляда женщины, слова вылетали из головы. — Тогда так и читай, — сказала Вера Дмитриевна тихо. — Как будто это личное. Алиса замерла. Сердце сбилось, глухие удары хаотично выстукивали ритм: в груди, голове, горле. — Не прячь это, — добавила преподавательница. — Выбери то, что отзывается в тебе. И на секунду их взгляды снова встретились. Слишком прямо. Слишком честно. Кто-то громко позвал: — Вера Дмитриевна! Можно вас? Она не сразу отвела взгляд. Пауза растянулась на долю секунды дольше, чем нужно. Потом Вера Дмитриевна все-таки чуть отступила. Расстояние вернулось. Алиса почувствовала боль в грудной клетке от поступившего в легкие кислорода. — Попробуй еще раз перечитать оба варианта, — сказала она уже чуть громче, почти обычным тоном. — И реши. И ушла к другим. Шум снова накрыл пространство. Гитара, голоса, смех. Алиса осталась стоять на месте. Лист в руках дрогнул. И тихо, почти для себя, начала: — Имя твое — птица в руке… Но теперь это звучало иначе.

***

Актовый зал кипел жизнью. Обычно строгий, пустой, с ровными рядами стульев, сейчас он был в движении. Кто-то таскал декорации, кто-то приклеивал афиши, кто-то спорил о том, куда повесить плакат. — Чуть левее! — Да нет, так криво! — Держи, сейчас скотч принесу! На сцене уже стоял микрофон, рядом - стул для гитариста. По полу тянулись провода, и Вера Дмитриевна время от времени аккуратно обходила их, наблюдая за этим хаосом с привычным спокойствием. Алиса стояла у стены, прижимая ладонью край постера, пока Лера пыталась закрепить его сверху. — Держишь? — Держу. Только быстрее, он отклеивается. — Да подожди ты… — Вот так, — сказала Лера, отступая на шаг. — Нормально? Алиса тоже отошла. — Да… даже красиво. Зал постепенно превращался во что-то другое. Не в учебное пространство, а в место, где действительно может случиться что-то настоящее, интересное и захватывающее. — Так, — голос Веры Дмитриевны прозвучал чуть громче обычного. — Заканчиваем на сегодня. Парни сразу облегченно выдохнули. — Уже? — Слава богу… — На улице собирается гроза, — добавила она, подходя ближе. — Не вижу смысла задерживать вас дольше. Студентов не нужно было уговаривать долго, они уже направились за своими куртками. — Остальное доделаем завтра, — спокойно сказала преподавательница. — Вы хорошо поработали. Это «хорошо» прозвучало тихо, но его услышали. — Все, я есть хочу, — объявила Лера. — Алиса, идешь? Алиса кивнула. В столовой было тепло, шумно и пахло чем-то простым и знакомым: пирожками, домашней пиццей, котлетами. Они сели за стол: Алиса, Лера и еще две девочки из группы. Разговор шел обо всем сразу: о парах, о выступлении, о том, кто забыл текст и как будет выкручиваться. — Я вообще не понимаю, зачем согласилась, — сказала одна из них. — Я же боюсь сцены. — Поздно, — хмыкнула Лера. Все засмеялись. — А ты что читаешь? — повернулась Лера к Алисе. — Цветаеву, — ответила она. — О, серьезно, — протянула та. — Тяжелая артиллерия. — Ну да, — Алиса чуть улыбнулась. Она слушала разговор, отвечала, смеялась и ловила себя на том, что ей… хорошо. Просто хорошо. Без напряжения. Без той внутренней тяжести, которая раньше не отпускала. — Ладно, я побежала, — сказала одна из девочек, вставая. — Пока дождя нет. Они начали расходиться. — Ты куда? — спросила Лера, когда они вышли на улицу. Алиса на секунду замялась. В небе действительно собирались тучи. Воздух стал плотнее, темнее. — Я… еще зайду кое-куда, — сказала она. — Окей. Пиши. Они обнялись на прощание, и Лера убежала. Алиса осталась одна, постояла секунду и развернулась обратно. Кофейня была почти пустой. Теплый свет, тихая музыка, запах кофе – все как в тот раз зимой, когда они с Верой Дмитриевной обсуждали Сильвию Плат. Алиса на секунду задержалась у двери. Сомнение кололо иголками под кожей. Но она решила и все же подошла к стойке. — Можно два кофе с собой? — сказала она. — Какие? — Два латте, пожалуйста. Бариста кивнул. Пока готовили, Алиса смотрела в окно. На потемневшее небо, на редких прохожих, которые уже ускоряли шаг.

***

Сердце билось чуть быстрее. Не от бега. От ожидания. В актовом зале стало тихо и пусто. Словно не здесь еще около часа назад кипела жизнь. От большой компании, наполнявшей комнату, осталась только Вера Дмитриевна. Она собирала оставшиеся листы, поправляла стулья, проверяла, все ли на месте. Алиса остановилась у входа. Мысли разбегались, как рыбки в аквариуме. — Вы еще здесь? — сказала она тихо. Вера Дмитриевна обернулась и в ее взгляде мелькнуло легкое удивление. — Да, — ответила она. — Доделываю. Алиса подошла ближе и протянула стаканчик кофе. — Я… подумала, вы не успели бы зайти. Пауза. Вера посмотрела на кофе. Потом на нее. В глазах блеснуло что-то нежное, едва уловимое, такое обезоруживающее и благодарное. — Спасибо, — сказала она. Приняла стакан и на секунду их пальцы коснулись. Совсем легко. Но Алисе отчаянное захотелось законсервировать этот момент в памяти, спрятать, но помнить, что оно есть. Было. Алиса чуть сжала второй стакан, чтобы не выдать, как это отозвалось внутри. — Я могу помочь, — добавила она. — Можешь, — как-то легко ответила женщина. Где-то за окнами глухо прогремел первый гром. Зал наполнился этим звуком и сразу стал еще тише. Они остались вдвоем и впереди было время, которого никто не планировал, но обе они получали удовольствие от компании друг друга. Еще один раскат прокатился где-то совсем близко, и почти сразу по окнам ударил дождь. Сначала редкими каплями. Потом плотной, ровной стеной. В актовом зале стало темнее, свет ламп теплее. И тишина между ними ощутимее. Но это совсем не давило, было даже удобно. Вера Дмитриевна мельком следила за Алисой, подмечая про себя то, как изменилась девушка. Это произошло не резко, не кардинально, но было заметно в сравнении с тем, какой та была осенью. В прошлом семестре в ней было что-то сжатое, как будто она всё время готовилась к удару. Взгляд чаще был опущен, движения осторожные. Сейчас… Она все еще оставалась собой, но стала свободнее: чуть легче двигалась, чуть чаще улыбалась. Даже в том, как она сейчас стояла, перебирая бумаги, было меньше напряжения. «Расцветает», - подумала Вера неожиданно для себя. И почувствовала тихую, почти незаметную радость и даже в какой-то степени гордость. Они разошлись по залу. Двигались почти синхронно: брали стулья, переставляли, выравнивали. Иногда их траектории пересекались и тогда приходилось на секунду замедляться, чтобы не задеть друг друга. Алиса отошла к стене, чтобы снять один из плакатов, который начал отклеиваться. Ее взгляд зацепился за рисунок, на нем были белые лилии. Она на секунду задержалась. — Я их не люблю, — сказала Алиса внезапно. Вера Дмитриевна подняла на нее взгляд, слегка приподнимая брови. — Лилии? Алиса кивнула, аккуратно отклеивая край. — У меня аллергия на их. Причем сильная. Один раз на дне рождения подруги чуть не задохнулась. — Не самый приятный способ испортить праздник. — Не то слово, — смеясь ответила Алиса. — С тех пор я их даже видеть не могу. — У меня аллергии нет, — сказала Вера Дмитриевна, делая мысленную пометку. — Но я не люблю розы. Алиса удивленно подняла голову. — Правда? Почему? — Слишком показные, — женщина чуть пожала плечами. — Как будто стараются быть красивыми изо всех сил. А еще слишком банальные, им приписывают слишком много смысла. — Да, как будто за тебя уже все решили. Вера слегка нахмурилась, в памяти шевельнулись воспоминания, связанные с романом, произошедшим несколько лет назад. Все начиналось красиво. Он появился неожиданно. На родительском собрании, отец одного из студентов. Уверенный, внимательный, с харизматичной улыбкой и ямочками на щеках. Все развивалось медленно: разговоры невзначай, легкие прикосновения, комплименты. Он отлично владел языком и был тем, про кого легко сказать: «умеет заговаривать зубы». Он не просто поддерживал беседу, а мог увлекать, цеплять внимание. Рассказывал истории, вставлял цитаты, иногда читал стихи - легко, будто между делом. Смеялся так, что хотелось смеяться в ответ. Вера старалась держать дистанцию, понимала, что он женат, что он отец одного из студентов. И он не давил, не брал силой, но просачивался в щели, пускал в ход обаяние, был рядом. А потом принес огромный букет роз – таких ярких, идеальных, что у Веры перехватило дыхание. — Без повода, — сказал тогда он. Именно в тот момент защита Веры дала сбой. Она расслабилась, позволила раствориться. В конце концов, всегда хочется принять ухаживания, когда она такие красивые, а ты такая одинокая. Розы стали их языком, привычкой, признанием. Они появлялись у неё дома, в кабинете, иногда даже в машине. Как знак. Как обещание чего-то большего. И в какой-то момент она перестала сопротивляться. Он был внимательным, страстным, наполняющим жизнью. С ним было легко забыть обо всем остальном. Они встречались у нее. Иногда в отелях. И каждый раз он будто создавал вокруг них отдельную реальность, в которой не существовало ни его семьи, ни ее сомнений. Только они. Только сейчас. Света сразу это не приняла. — Он… пластиковый, — сказала она однажды. Вера тогда нахмурилась. — В смысле? — В прямом, — пожала плечами Света. — Красивый. Удобный. Но внутри - пусто. Вера тогда отмахнулась. Ей казалось, что сестра просто осуждает, не понимает. Завидует, может быть. Но Света не отступала. — У вас нет будущего. — Мне и не нужно будущее, — резко ответила тогда Вера. И это было правдой. Она не хотела семьи с ним. Не строила планов. Но со временем что-то начало меняться. Почти незаметно, она стала замечать, что он не слушает. Точнее не так. Он создавал видимость того, что слушает ее, но это было не по-настоящему. Потому что все, что нравилось ему на самом деле – быть в центре внимания, придумывать сказки, создавать ореол очаровательного принца вокруг себя, производить впечатление. Он упивался тем, как действовал на нее. Но, когда Вера пыталась сказать что-то важное, он скользил мимо, увиливал, переводил тему, шутил, целовал, занимался любовью. И все снова растворялось в этом его внимании, которое на самом деле было направлено даже не на нее, а на самого себя. Она пыталась уйти и не раз. Говорила, что это неправильно, что так больше нельзя, но каждый раз он возвращался. С теми же розами. С теми же словами. С пустыми обещаниями, которые звучали так убедительно, что на мгновение хотелось поверить. И все повторялось. Снова. И снова. Пока однажды все не оборвалось само. Она случайно увидела его на улице с другой женщиной: молодой, красивой, смеющейся над чем-то, что он говорил. Он заметил Веру почти сразу. И на секунду в его лице мелькнуло что-то… Не стыд, нет. Скорее раздражение. Как будто его поймали не вовремя. Как будто она сама виновата в том, что видит. Вера стояла, смотрела. И вдруг очень ясно поняла: это не его жена. Значит, она была не исключением. Не была особенной. Просто одна из. В тот вечер она не устраивала сцен: не звонила, не требовала объяснений. Она просто написала короткое сообщение. Без эмоций и упреков. И на этот раз он не стал возвращаться, не настаивал, не присылал розы. Вычеркнул, перешагнул и пошел дальше, просто убрал из списка. К счастью, студент, чьим отцом он был, в том же году выпустился и эта линия жизни закрылась окончательно. Но что-то после этого изменилось. Вера стала осторожнее, жестче. Границы, которые раньше были гибкими, теперь стали почти непроницаемыми. И с тех пор розы вызывали у нее только одно чувство – усталость. От их идеальности. От их навязчивой символики. От воспоминаний, которые за ними тянулись. — А какие тогда нравятся? — спросила Алиса, возвращая Веру в настоящее. — Не знаю, любые другие. Может быть полевые. — Но они же простые? — Именно. Алиса кивнула и почему-то улыбнулась. Ей нравилось говорить вот так открыто, легко, о чем-то незначительном, но в то же время важном. Потому что рядом с Верой Дмитриевной не нужно было тщательно подбирать слова, не нужно было защищаться. Внутри становилось тихо и уютно – безопасно. Они сняли плакат вместе, почти одновременно потянулись к одному и тому же краю, пальцы на секунду коснулись. Обе чуть замерли, понимая, что социальная дистанция сильно нарушена. Потом отпустили и отступили друг от друга. Дождь за окном усилился, ударил по стеклу громче. — Вы часто берете такие …— начала Алиса, но остановилась. —дополнительные вещи? С группами. Вера покачала головой. — Нет. Уже давно нет. — Почему? Она не ответила сразу. — Это требует слишком много внимания, — сказала она наконец. — А его не всегда хватает. Алиса кивнула. Она не стала спрашивать дальше. Они закончили быстрее, чем ожидали: стол опустел, листы аккуратно лежали стопками. Вера закрыла папку, убрала ручку. — Все, — сказала она. — Спасибо. — Пожалуйста, — Алиса пожала плечами. Гром снова прокатился, уже ближе, чем раньше. Обе посмотрели в сторону окон. Дождь лил стеной. — Ты как домой собираешься? — спросила Вера. — Ну… пешком, а потом на автобусе, как обычно. — В такой дождь? На секунду повисла пауза. Та самая, в которой обычно прощаются. Но Вера вдруг сказала: — Я тебя подвезу. Алиса моргнула. — Не стоит, я сама доеду. — Алиса. Девушка вздрогнула от того, как преподавательница произнесла ее имя. Спокойно, но твердо. Интонацией, которая не терпит возражений. — Уже поздно. — Я привыкла… — Я знаю, — мягче сказала Вера Дмитриевна. — Но сегодня я тебя подвезу. Алиса смутилась. Слегка опустила взгляд. — Я не хочу вас напрягать… — Этот вопрос не обсуждается, — чуть улыбнулась Вера Дмитриевна. — И ты никогда меня не напрягаешь. Слова звучали не строго, но так, что спорить не хотелось. Алиса тихо выдохнула и кивнула. — Хорошо. Они вышли из кабинета вместе. В коридоре было почти пусто. Шаги отдавались громким эхом. И в этом простом, почти случайном решении – подвезти домой, ощущалось что-то большее, чем просто жест вежливости. Что-то, что Алиса не могла до конца понять и сформулировать. Улица сразу встретила их дождем. Они почти одновременно ускорили шаг. — Быстрее! — сказала Вера, уже на ходу доставая ключи. Алиса засмеялась, не сдержалась, когда проливной дождь сходу намочил волосы, воротник, рукава. — Я уже мокрая! — Я тоже, — отозвалась Вера, открывая машину. Они нырнули внутрь, хлопнули дверьми и на секунду замерли. Только звук дождя тарабанил по крыше. — Господи… — Вера тихо рассмеялась, убирая мокрые волосы с лица. Алиса тоже засмеялась. Легко, свободно, почти по-детски. — Это было… неожиданно. — Весна, — сказала женщина, заводя машину. — Она такая. Она включила печку, теплый воздух сразу начал заполнять салон. Вера завела двигатель. Стекло было чуть запотевшим, она провела по нему ладонью, включила обдув и, почти не думая, нажала на кнопку радио. Заиграла какая-то спокойная песня. Алиса чуть повернула голову. — О, я люблю ее, — сказала она, и в голосе мелькнуло что-то живое, почти радостное. Вера бросила на нее короткий взгляд. — Правда? — улыбнулась. — Приятная. Алиса кивнула и почти сразу тихо начала подпевать. Не в полный голос, скорее себе под нос. «I tried to avoid all these thoughts inside When you're the only thing that's on my mind» Вера поймала себя на том, что слушает не столько музыку, сколько Алису. Ее мягкий голос чуть хрипел на некоторых нотах, но это придавало лишь больше жизни. «The message you're sending is mixed I'm broken, I need to be fixed I'm in need of protection; I'm in need of love» Алиса старалась не связывать песню с текущим моментом. С Верой Дмитриевной. Но слова так подходили, идеально вписывались в картину их взаимоотношений, что невозможно было не провести параллель. Ее голос срывался от волнения, от мыслей, от ощущения на себе взгляда преподавательницы. На кульминационном моменте песни, когда звучит гитара Алиса продолжала тихонечко мычать в такт музыки, боясь повернуться и посмотреть в глаза напротив. Вера же наоборот ощущала легкость от того, что Алиса не боится быть собой рядом с ней. И думает о том, как странно просто это все дается. Без напряжения. Без внутреннего контроля каждого слова. С Аней все было иначе. Даже сейчас, когда племянница немного оттаяла. Аня уже не отталкивала так резко. Не огрызалась на каждое замечание. Иногда даже оставалась рядом дольше, чем нужно. Но еще ни разу рядом с ней Вера не чувствовала себя так просто, как сейчас в машине с Алисой. Вера продолжала порой ловить себя на том, что сравнивает студентку и племянницу, хотела остановиться, но мысль всегда была быстрее. Алиса казалась ласковым котенком, ищущим тепла. Аня же оставалась колючим ежиком. Женщина выехала с парковки. — Введешь адрес? — спросила Вера, протягивая Алисе телефон. — Да, конечно. Алиса взяла его. Пальцы чуть дрогнули, не от холода, от того, как это все ощущалось. Слишком… рядом. Она открыла навигатор, ввела адрес. — Готово. Вера кивнула, взглянула на экран, и машина мягко тронулась с места. Некоторое время они ехали молча. Музыка, дождь, ровное движение. Вера крепче сжала руль на повороте и вспомнила недавний вечер. Нори вдруг стала вялой, потом ее вырвало. Аня тогда испугалась по-настоящему: не показательно, не демонстративно. — С ней что-то не так, — сказала она тогда, и голос ее дрогнул. Они поехали в ветеринарную клинику. Снег, смешанный с дождем, налипал на стекло, а внутри была лишь тревога. Оказалось – ничего серьезного. Цветы. Нори наелась чего-то с подоконника. Врач сказал, что все пройдет. Ей сделали укол и отпустили их домой. И кошке действительно стало лучше, но Вера запомнила другое: как Аня сидела рядом, как держала кошку, как потом дома вдруг расплакалась. И Вера тогда растерялась, не знала, как правильно, как не спугнуть, как не сделать хуже. Просто села рядом, положила руку на плечо. Аня не выпустила привычные иголки, уткнулась ей в плечо и тихонечко всхлипывала. Потом было собрание в школе. Сухие, аккуратные формулировки. — Мы рекомендуем обратиться к психологу… Вера тогда кивала, соглашалась, понимала. Но внутри все равно было ощущение усталости. «Я стараюсь. Правда стараюсь.» Она знала, что нужно время, но иногда казалось, что это оно растягивается бесконечно. Она выдохнула и вернулась в настоящий момент. Алиса все еще тихо подпевала, теперь уже другой песне. Потом вдруг повернулась к ней. — У меня с этой песней дурацкая история, — сказала она. — Расскажи, — отозвалась Вера, чуть замедлив перед поворотом. — Мы с подругой ехали в автобусе, и водитель поставил ее на повтор. Час. Просто один и тот же трек. Вера тихо усмехнулась. — Это уже эксперимент. — Да! — Алиса рассмеялась. — Сначала было весело, потом мы ее возненавидели… а потом снова начали подпевать. — Классика, — кивнула Вера. — Психика адаптируется. Они обе улыбнулись. Вера вдруг поняла, что сейчас ей хорошо. Вот так: в машине, с этой сырой весной за окном, с лужами, отражающими фонари. С человеком рядом, который не требует, не давит, не заставляет держать оборону. Алиса снова отвернулась к окну. Потом тихо, почти шепотом, начала подпевать. И Вера подумала, что, возможно, именно это и есть то редкое состояние, когда внутри становится спокойнее. Когда рядом - тепло и не нужно объяснять, почему. — Я все думаю… — начала Алиса. — Про Цветаеву и Ахматову. — Мм? — Если это правда было больше, чем просто восхищение… — она замялась. — Это ведь, наверное, сложно. Чувствовать так… и не иметь возможности… Она не договорила. Вера чуть сжала руль. — Да, — сказала она тихо. — Думаю, что сложно. Пауза. — Но иногда это не про возможность, — добавила она. — А про сам факт чувства. Алиса посмотрела на нее. — В смысле? — Что оно уже есть, — сказала Вера. — И этого достаточно, чтобы изменить все внутри. Алиса отвернулась к окну. Слова отозвались слишком точно. Слишком близко. — Наверное… — тихо сказала она. Машина ехала дальше. Огни домов становились знакомее. Алиса это поняла почти сразу и неожиданно почувствовала легкое сопротивление. Ей не хотелось, чтобы дорога заканчивалась. — Уже почти, — сказала Вера, глядя на навигатор. — Да… Алиса кивнула, но внутри вся сжалась. Раньше она не хотела возвращаться домой из-за отца, из-за постоянного напряжения, запаха алкоголя, непредсказуемых разговоров. Сейчас стало легче. Он… старался. Держал слово. И все равно что-то внутри оставалось настороженным. Но дело было даже не в этом. Она просто не хотела выходить из машины. Не сейчас. Не из этого теплого пространства, где есть музыка, дождь за стеклом и Вера Дмитриевна рядом. Машина остановилась. Тихо. Двигатель еще работал. — Приехали, — сказала Вера. Алиса не сразу ответила, смотрела вперед на мокрую улицу, на подъезд, на капли, стекающие по стеклу. — Спасибо, — сказала она наконец. Но не двигалась. Она смотрела вперед, на стекло, за которым отражался тусклый свет фонаря. Пальцы ее чуть сжались на ремне рюкзака и в этом маленьком, почти незаметном жесте было напряжение. Вера сразу это почувствовала. Вспомнила их разговоры. Короткие, обрывочные признания Алисы, не в деталях, а в ощущениях. «Дома… сложно» «Я не очень хочу туда возвращаться» «Просто… напряжение» Без жалоб. Без драматизации. Но с той тихой тяжестью, которую невозможно не услышать. Вера повернула голову к ней. — Ты можешь еще немного посидеть, — сказала она. Тихо. Алиса повернулась к ней. — Если не хочешь сразу выходить. Секунда. И Алиса выдохнула. — Хочу… — призналась она. Почти шепотом. Музыка все еще играла: тихо, фоном. Дождь не утихал. Они снова замолчали, но это уже была другая тишина, не неловкая, скорее… разрешающая. Алиса провела рукой по колену, будто собираясь с мыслями. Потом все-таки сказала: — Вы… — она на секунду запнулась. — В каком-то смысле стали для меня проводником тепла. Слова повисли в воздухе – хрупкие, обезоруживающе честные, акварельно нежные. — Мне с вами очень спокойно, — добавила она уже тише. — И… я правда благодарна. Вера смотрела на нее. И вдруг очень ясно увидела этот взгляд – открытый, чуть уязвимый и в то же время восхищенный. Без притворства. Без скрытого расчета. Просто… искренний. И в этот момент она поняла, та дистанция, которую она так долго выстраивала с другими, с Алисой - исчезла. Не постепенно. Не незаметно. Просто оказалась не нужна. Ей было приятно, как Алиса слушает, как задает вопросы, как запоминает мелочи, как смотрит - будто в ней есть что-то важное, стоящее внимания. Она напитывалась этой близостью, нуждалась в откровенности. Вера медленно опустила взгляд и почти не задумываясь, положила руку на руку Алисы. Теплую. Живую. Алиса заметно вздрогнула, но не отдернула руку. Вера почувствовала легкую дрожь в кончиках пальцев девушки и мягко провела большим пальцем по ее коже – успокаивающе, очень осторожно. Они долго друг на друга смотрят, словно впервые видят. — Если ты хочешь о чем-то поговорить… — сказала она тихо, — ты всегда можешь прийти ко мне. Без давления. Без обязательств. Просто как факт. Алиса сглотнула и вдруг сказала: — Я сохранила ту записку. Вера чуть удивленно посмотрела на нее. — Правда? Алиса кивнула. — Да. И… я помню ее. Тогда… это было важно. Она чуть сильнее сжала пальцы, почти незаметно, очень быстро, рвано, нервно. И внутри у нее все загудело, зазвенело, затрещало. — И сейчас тоже. В машине было тихо. За окном кто-то прошел, разбрызгивая воду из лужи. Где-то хлопнула дверь подъезда. А внутри оставалось странное, хрупкое состояние, в котором два человека вдруг оказываются чуть ближе, чем планировали. И уже не делают шаг назад.

***

Актовый зал было трудно узнать. Еще недавно, он был просто помещением с рядами стульев и скрипучим полом. Теперь же преобразился под мягким светом ламп и теплыми оттенками декораций. Свет сделали приглушенным: не ярким, а живым, почти камерным. По стенам развешали плакаты с цитатами на разных языках, на сцене - стойка с микрофоном, стул, гитара, небольшой столик с книгами. В воздухе смешалось все сразу: запах бумаги, свежего скотча, чуть влажной одежды и кофе, который принесли в бумажных стаканах. Гул голосов стоял тихий, но плотный. — Ты готов? — Нет. — Я тоже нет. Кто-то нервно смеялся, кто-то повторял строки вполголоса, шевеля губами. Алиса стояла за кулисами, прижимая к себе лист. Он уже был не нужен, она знала текст почти наизусть. Но отпускать его не хотелось. Сердце билось быстро и рвано. — Дыши, — тихо сказала Лера рядом. — Все будет нормально. Алиса кивнула, но все равно продолжала дышать глубоко и часто, как от сильного бега или после того, когда долго плачешь без остановки. В голове шумело, словно мысли превратились в старый телевизор, отключенный от антенны. Она чувствовала, как капельки пота скатываются по спине. Хотелось все бросить, махнуть рукой, уйти, отказаться. Воздуха не хватало, как в парилке, в которой сидишь, изводишься, истекаешь потом, но зачем-то торгуешься с собой дальше и продолжаешь сидеть на месте. — Следующая – Алиса Смирнова, — прозвучало со сцены. Внутри все на секунду провалилось и затихло. — Давай, — шепнула Лера. Алиса вышла. Свет сцены оказался ярче, чем казалось из-за кулис. Какое то время она почти ничего не видела - только силуэты, темный зал, лица, расплывающиеся в полумраке. И где-то там – Вера Дмитриевна. Алиса замечает ее не сразу. Сначала появляется ощущение: спокойствия, сдержанности, чего-то собранного. А потом уже, она видит ее лицо. Вера Дмитриевна наклоняется чуть ближе, и мягкий свет скользит по ее чертам. Лицо у нее не «яркое» в привычном смысле - не резкое, не броское. Но именно поэтому от него невозможно оторваться. В нем нет ничего лишнего. Чуть усталые глаза, и в этой усталости не слабость, а прожитое. Как будто в них всегда есть что-то большее, чем текущий момент. Они смотрят внимательно, глубоко, и когда этот взгляд направлен на Алису - становится трудно дышать ровно. Преподавательница сидела ближе к проходу. Спокойно. Внимательно. Смотрела только на нее. Алиса подошла к микрофону. Пальцы чуть дрогнули. Она сделала вдох. — Марина Цветаева, — сказала она. Голос сначала был чуть тише, чем обычно. Но не сломался. — О, Муза плача, прекраснейшая из муз! О ты, шальное исчадие ночи белой! С первых строк в зале стало тише. Этот текст звучал иначе. Не мягко. Не осторожно. В нем было что-то острое, почти болезненное, как открытая рана, которую не пытаются скрыть. Алиса сначала держалась за текст внутренне, за ритм, за слова. Но уже на второй строфе отпустила. Голос стал глубже, ниже, сильнее. Она не читала - проживала. И вдруг почувствовала, как каждое слово отзывается внутри не только текстом, а чем-то своим. Слишком личным. Она подняла взгляд и встретилась с Верой Дмитриевной. И в этот момент все сместилось. Стих больше не был только про Цветаеву. И не только про Ахматову. — …И тот, кто ранен смертельной твоей судьбой, Уже бессмертным на смертное сходит ложе. В певучем граде моём купола горят, И Спаса светлого славит слепец бродячий… И я дарю тебе свой колокольный град, — Ахматова! — и сердце своё в придачу. Текст стал чем-то слишком острым. Про невозможность сказать прямо. Про чувство, которое есть и от которого нельзя отступить. Ведь сердце свое, Алиса тоже уже готова отдать просто так. Голос в конце едва заметно дрогнул, но не сломался. Вера Дмитриевна не отводила взгляда. И это держало, но одновременно пугало. Алиса закончила. Тишина. Секунда. Две. А потом - аплодисменты. Не сразу громкие, но искренние. Алиса кивнула, почти не видя зал, и быстро ушла со сцены. За кулисами было душно, шумно, кто-то говорил, кто-то смеялся. Но Алиса почти ничего не слышала. Сердце все еще билось в горле. — Ты вообще… — Лера схватила ее за руку. — Это было очень сильно. Алиса только кивнула. Она все еще была там: в свете, в словах, в этом взгляде. Она почти не слышала ничего дальше. Просто пыталась выровнять дыхание, но внутри все продолжало звенеть. Когда вечер закончился, зал снова наполнился движением. Кто-то обсуждал выступления, кто-то смеялся, кто-то уже собирался уходить. Алиса стояла чуть в стороне, все еще не до конца вернувшись в реальность. Казалось, что все немного улеглось, но это было мнимым ощущением покоя, ведь затем появилась она. — Алиса, — тихо позвала Вера Дмитриевна. Алиса обернулась. И на секунду снова стало трудно дышать. — Это было очень точно, — сказала женщина. Не «хорошо». Не «красиво». Именно «точно». Алиса чуть опустила взгляд. — Я… старалась. Вера Дмитриевна сделала шаг ближе и мягко сжала ее плечо. Легкое прикосновение, но от него внутри словно все перевернулось. — Ты не побоялась взять сложный текст, — добавила она. Алиса подняла глаза. — Он сам взялся, — смущенно улыбнувшись ответила она. Уголки губ женщины тоже поднялись. Тепло, едва заметно, но ободряюще. — Я заметила. Рада, что ты не испугалась. — Ну, почти, — нервно прикусывая нижнюю губу, тихо призналась девушка. — «Почти» - не считается. Вера Дмитриевна не убрала руку сразу. Всего на мгновение сжала руку девушки. Но этого оказалось достаточно, чтобы, когда она все-таки отпустила ее, Алиса мгновенно соскучилась по теплу ее руки. Алиса смотрела в глаза напротив: теплые, яркие, как только что заваренный крепкий черный чай. И понимала, что пропала. Что, то слово, от которого она убегала, которое так старалась игнорировать – дало росток. Она влюбилась. Да и был ли у нее шанс избежать этого?