Проводник тепла

Начиная каждый день среди серых стен Ты выросла в городе пустых легенд Ты изо всех сил была готова до конца Гореть дотла, и согревать сердца

VLNY – Река

Конец сентября в Нижнем Новгороде принес с собой не хрустящие желтые листья, а влажный, порывистый ветер, который будто бы хотел добраться до самых костей. Утро было темным, словно недоваренный чай. Солнце лишь недавно вышло из-за горизонта, и его свет казался рассеянным, неуверенным – как человек, которого разбудили не вовремя. Алиса сидела у окна, в самом конце автобуса. Лбом она прислонилась к стеклу, на котором собирался конденсат. За окном текли улицы, а вместе с ними сонные прохожие: студенты с капюшонами, надвинутыми на глаза, очереди у первой утренней кофейни, бесконечная сырость и серость асфальта. В автобусе душно и тесно. Люди дышат друг другу в затылки. Кто-то стоит, уставившись в пол, другие стараются разглядеть, какую улицу транспорт проезжает в данный момент. Периодически слышно громкое: «Подождите! Откройте дверь!». Музыка в ушах Алисы кажется тихой, далекой – как будто ее включили где-то глубоко под водой. И самой девушке хотелось бы провалиться куда-нибудь поглубже, только бы никто не трогал, не спрашивал, не смотрел. Ночь прошла почти без сна. Она чувствовала себя опустошенной, словно кто-то медленно, капля за каплей выжимал ее. Учеба вытягивала остатки сил. Проблемы дома, проблемы в личной жизни. Она сама – одна сплошная проблема. Воспоминания о вчерашней ночи застревают в горле. Алиса не понимает, как все, что они строили с Вероникой разрушилось, как соломенный домик. Когда в конце десятого класса Вероника призналась Алисе в чувствах – ей казалось, что теперь жизнь точно станет лучше. Ярче, легче, проще. Но одно событие не всегда влечет за собой изменения всей жизни в целом. Лето после признания было прекрасным: прогулки до рассвета, поцелуи на крышах, первое «люблю». И даже начало нового учебного года с переживаниями о будущем, подготовкой к ЕГЭ – было теплым и ласковым. Но, чем больше Алиса открывалась Веронике, чем глубже пускала в себя, тем холоднее становилась девушка. Вероника умела жить сегодняшним днем. Она была буйной, но вместе с тем теплой и свежей, как весенний ветер в апреле. Была громкой, смелой, импульсивной. Она гибко подстраивалась под изменения и любила спонтанность. Рядом с ней Алиса чувствовала, что часть груза на душе, от вечных переживаний о том, что будет дальше и переживаний о родителях – становится легче. Поэтому Алиса не сразу поняла, что, когда она делала шаг вперед, Вероника выслушивала, но отступала назад. Сначала были отмененные встречи. «Я устала», «давай завтра», «что-то не хочется сегодня выходить», «нет настроения». Потом просьбы, сказанные как бы между делом: «давай не будем держаться за руки при всех», «расслабься, чего ты такая серьезная?». Каждое «потом» и «не в этот раз» - больно ранили, но Алиса соглашалась, терпеливо ждала и старалась не слишком навязываться. Справлялась с эмоциями сама, терпела напряженную тишину, молчала про очередной испорченный отцом день. А потом действительно стало некогда: экзамены, пролитые слезы, страх неудачи, синдром самозванца – все накладывалось друг на друга, раздуваясь огромным воздушным шаром, который, к удивлению, не лопнул в итоге, а потихоньку начал сдуваться к выпускному. Этот день запомнился вкусом колы, смешанной с самым дешевым виски, который раздобыли одноклассники. Шелестом голубой юбки ее платья, песней Басты «медлячок, чтобы ты заплакала», вкусом арбузного орбита на губах Вероники, запахом ее волос, прерывистым дыханием губы в губы и чувством долгожданной свободы. Вероника танцевала – близко, почти прижимаясь. Обнимала Алису так, словно никакой дистанции между ними никогда не существовало. Шептала на ухо нежные слова, от которых у Алисы подкашивались колени. Среди ночи они сбежали с праздника и оставшееся время провели вместе, в богом забытом номере отеля – единственном, на который хватило карманных денег. Но важно было не место, а та, что была рядом. Они изучали друг друга, пробовали на вкус в тех местах, до которых было страшно дотрагиваться. Уже после, лежа на спине и глядя в потолок Алиса размышляла о том, какие они теперь взрослые и что все серьезно. «Вот теперь все станет проще. Можно выдохнуть». Но проще не стало. В июле Вероника уехала с родителями на море. Сначала она часто писала, присылала фото, рассказывала забавные истории в голосовых сообщениях. Ее звонкий смех на фоне волн успокаивал. Потом сообщений стало меньше. Алиса терпеливо ждала. Старалась тоже что-то рассказывать, но ответы Вероники становились все короче и суше. Из отпуска девушка вернулась уже другой – загорелой, но отстраненной. Острое, царапающее сомнение разрывало Алису. Ей хотелось удержать розовые очки, лишь бы не признавать того, что Вероника стала совсем чужой. Все ощущалось иначе. Вероника часто огрызалась, закатывала глаза, отдергивала руку, когда Алисе хотелось нежности. Любая попытка поговорить о том, что ранит, сопровождалась фразами вроде: «Не начинай, пожалуйста». Каждый раз, когда Алисе нужно было хотя бы молчаливое присутствие – все оборачивалось ощущением собственной никчемности. Непониманием с привкусом обиды. Та, что должна была быть ближе всех, отдалялась все дальше, била в солнечное сплетение и отталкивала сильнее. Тогда, краешком сознания, Алиса начала задумываться, что их ночь в отеле не была началом, как она считала. Та ночь была прощанием, только Алису никто об этом не предупредил. И судьба, словно происходящего недостаточно, испытывала на прочность все больше. Вчера вечером отец вернулся с новой работы и достал бутылку пива. Обычное дело. Но Алиса знала: с этого всегда все начинается. Первое пиво, потом второе, потом три дня без слов, скрип половиц и запах перегара. Вечные отмазки на работе, увольнение, бутылка водки. Предсказуемая, вечно крутящаяся по кругу карусель, от которой тошнило. Алисе хотелось сбежать, спрятаться, помолчать и просто почувствовать себя важной, услышанной. Поэтому вчера она написала Веронике, но получила в ответ острый дротик – ответ: «Слушай, честно, я устала быть для тебя нянькой. Я не хочу быть жилеткой для нытья. Прости за грубость, но сейчас я не в состоянии помочь тебе». Спаси себя сама. Сердце в тот момент билось где-то в районе горла, руки дрожали. Алиса [20:21]: Ты серьезно сейчас? Тишина. Казалось, что прошла вечность. Алиса нажала на иконку телефонной трубки, напротив контакта девушки. «В данный момент абонент не может ответить на ваш звонок». Алиса нахмурилась, попробовала снова. Но безжизненный голос робота повторил все те же слова. «Катись к черту со своими проблемами. Как ты меня достала» - звучало бы, если бы Вероника могла поставить свои слова вместо автоматической отбивки. Алиса не знала, как защищаться. Она не кричала, не ругалась вслух. Только набирала сообщения трясущимися руками. Объяснялась. Алиса [20:36]: Вероник, я не понимаю, что происходит. Я устала от того, как ты относишься ко мне. Каждый раз, когда я начинаю говорить о чувствах – ты отмахиваешься. Что происходит? Мы можем решить этот вопрос хотя бы текстом? Алиса [20:41]: Знаю, что я бедовая и ты не подписывалась на роль психолога, когда начинала со мной отношения. Мне часто хреново и я хочу сбежать подальше из места, которое называется домом, но не ощущается им. Но почему ты просто не можешь сказать мне, что я перегибаю? Или поддержать? Перевести тему? Разве отношения – это, когда все только хорошо? Я люблю тебя и мне нужна твоя поддержка. Твои слова. Мне ты нужна! Алиса [21:34]: Черт, неужели ты настолько бессердечная, что даже не ответишь мне? Алиса [22:56]: Знаешь, я устала проливать слезы еще и из-за тебя. Этого стало слишком много. Я устала бояться, что каждое мое слово – ошибка. Я устала звать тебя в пустоте. Я люблю тебя, но иногда ты делаешь мне так больно, будто специально. Но разве это заслужено? Что мне сделать, чтобы ты просто поговорила со мной? Ночь прошла в бреду. Соленые дорожки стекали по щекам, затекали в уши, мочили шею. Пальцы сжимали телефон. Алиса беспомощно смотрела на диалог, в котором так и не появлялись заветные две галочки. Тишина ночи была не уютной, а скорее враждебной. Словно даже воздух стал чужим. Слезы щипали кожу под глазами. Губы дрожали. Она кусала их, чтобы не закричать. Глаза жгло. Веки опухали, тяжелели. Но соленые капли не останавливались – казалось, они были в каждом месте, куда не добиралась любовь. Алиса [23:17]: Я просто хочу знать, что я не пустое место. Алиса [00:06]: Ты все еще любишь меня? Она хватала телефон и писала снова, и снова. Отправляла – и удаляла. В какой-то момент усталость стала невыносимой. Алиса просто свернулась на боку, зарывшись лицом в подушку, вся мокрая, с тяжестью в груди и болью в горле от сдавленных рыданий. Сон пришел не как спасение, а как провал. Беспокойный, обрывочный, тревожный. Ее бросало то в пустую аудиторию, то в шумную квартиру, где отец и мать кричали друг на друга, то на берег Волги, по которому она шла босиком в неизвестном направлении, с полным ощущением того, что впереди ее никто не ждет. Она проснулась за несколько минут до будильника. Во рту было сухо, глаза открывались с трудом. Лицо будто чужое – опухшее, сухое. Вероника [04:32]: Просто оставь меня в покое. Я тоже устала. Вероника [04:38]: Наверное не люблю. Прости за жестокость, но пусть хотя бы этот вопрос будет закрыт. Скажу больше, когда пойму, что готова. Горло словно набили ватой – сделать вдох, казалось невозможным. «Наверное не люблю». Алиса спрашивала себя, стала ли эта информация неожиданностью? Ответ был – нет. После всех прошедших месяцев, эти безжалостные сообщения ощущались самым честным из того, что говорила Вероника. Ниточка оборвалась. Все слезы были выплаканы ночью. Внутри образовался вакуум. Тишина в груди. С этого момента каждый звук казался глухим и далеким. Автобус резко тормознул, выбрасывая девушку из воспоминаний. Она огляделась - на следующей остановке выходить. С трудом протиснулась между коленями парня, сидевшего рядом, и сидением впереди. Кто-то наступил ей на ногу, за спиной кто-то выругался. Алиса не отреагировала. Она вылезла из душного салона автобуса и глубоко втянула в себя сырой, холодный воздух улицы. «Пусть этот день будет лучше вчерашнего». Алиса шла быстро, почти не разбирая дороги. Кеды шлепали по лужам, темная вода расходилась кругами и тут же собиралась обратно, отражая рваные облака. Девушка зажала в кармане кнопку громкости на телефоне, только бы музыка заглушила посторонние мысли. Но отголоски ночи все еще стучали внутри в такт басам песни. Листья прилипали к асфальту: желтые, потемневшие, с надорванными краями. Машины проезжали мимо, разбрызгивая воду. Алиса машинально отступала к краю тротуара, чтобы ее не задело. Корпус университета показался за поворотом: строгий, мокрый, отражающий темное небо в окнах. Ступени блестели от дождя. Она взбежала по ним переводя дыхание, ощущая, как холод поднимается по ногам выше. Тепло ударило в лицо. Внутри пахло затхлостью, старыми книгами, мокрой одеждой и потом. Алиса сняла наушники. Музыка оборвалась. Остался только шум коридора и собственное, чуть сбитое дыхание. Она поправила рюкзак на плече и пошла быстрее. Дверь аудитории противно скрипнула. Алиса шагнула внутрь и замерла на секунду: почти все места заняты. Куртки на спинках стульев, раскрытые тетради, гул привычных, ленивых голосов. Она быстро окинула пространство взглядом, преподавателя пока не было. Алиса скользнула к свободному месту в среднем ряду. Рядом сидела Лера – однокурсница с мягкими, непослушными светлыми кудрями, которые очень шли ее миловидному лицу. — Кедам конец, — шепнула Лера, кивая на ноги Алисы. — Лужи победили, — усмехнулась в ответ девушка. — Слышала, у нас новая преподавательница? — А Соколов? — Временно заменял. Лишь бы эта была не стерва, как Людоедовна. Людоедовной прозвали преподавательницу профессионального английского языка. В первые дни учебы второкурсники рассказали, что многих из них не допускали к первой сессии, потому что у Людоедовны был нюх на шпоргалки, а еще пунктик на том, чтобы темы были заучены слово в слово. И все бы ничего, ведь можно постараться и запомнить весь необходимый материал. Проблема была в фирменном взгляде исподлобья, как у козла, который готовится забодать тебя до смерти – от него даже самые стойкие терялись и запинались. — Да уж, не хватало нам только сестры-близнеца, которую прозвали бы огрихой, — ответила Алиса. — Ага, сделаем тогда для нее табличку: «Stay out. Beware Ogre». Алиса улыбнулась и пожала плечами. По правде говоря все, о чем она думала – это лишь бы преподавательница говорила не слишком громко и не спрашивала ее ни о чем. Дверь протяжно заскрипела. Разговоры стихли не сразу – сначала замедлились, затем рассыпались по углам. В аудиторию вошла женщина. Волосы мягкими волнами стекали по ее плечам – светло-русые, с теплым оттенком, будто осеннее солнце застряло в них. На ней светлая атласная блузка, переливающаяся от каждого движения – простая, но стильная. В ней не было ничего демонстративного и наигранного. Она не пыталась впечатлить, но одновременно с этим цепляла. За ней хотелось наблюдать. Она без лишней суеты прошла к столу. С папкой под мышкой и тем самым выражением лица, которое не требовало тишины – она наступала сама. Алисе почему-то захотелось выпрямиться. — Доброе утро, — сказала женщина. Голос у нее был ровный, спокойный, без нажима. В чем-то даже ласковый и мягкий. — Простите, что начинаю работать с вами только сейчас. Семестр идет уже почти месяц. Она положила папку на стол. Сложила руки замком. — У меня были семейные обстоятельства, которые требовали моего полного внимания. Спасибо за понимание. Сказано все было просто, без деталей, но в голосе мелькнула усталость, аккуратно спрятанная под спокойствием. — Меня зовут Вера Дмитриевна, — продолжила она. — В этом семестре мы будем говорить о поэзии Серебряного века. И я надеюсь, что к концу курса вы перестанете воспринимать это словосочетание абстрактным термином. В аудитории кто-то тихо хмыкнул. — Скажите, — Вера Дмитриевна внимательно оглядела ряды, — кого из поэтов этого времени вы знаете? Посыпались ответы: — Блок. — Маяковский. — Есенин. —Ахматова. — Цветаева. На последнем имени преподавательница кивнула и улыбнулась. — Хорошо, тогда начнем как раз с нее. Она раскрыла книгу, положила ее на край стола и облокотилась бедрами о него. — Мне нравится, что Вы больны не мной, Мне нравится, что я больна не Вами, Что никогда тяжелый шар земной Не уплывет под нашими ногами. Вера Дмитриевна читала стих медленно, не театрально, будто пробуя слова на вкус. Алиса оцепенела, внутри что-то сжалось. Эти строки словно вплавлялись металлом под кожу. Когда что-то внутри нас ломается, отголоски боли звучат в подслушанных разговорах, в едва уловимых ароматах, в строках песен и стихов. Алиса словно примерила прочитанные преподавательницей строки на себя. Конечно, она слышала эти слова раньше. Ну, кто не смотрел «Иронию судьбы» на новый год? Но именно сейчас, они отозвались острыми шипами внутри. Все словно встало на свои места. Ее переживания обрели форму. — Цветаева написала это стихотворение в 1915 году. Оно адресовано мужчине, который был ей близок, но не был ее. Это чувство не переросло в разрушение. В этих строках – странная благодарность за невозможность. За то, что любовь не стала катастрофой. Алиса смотрела на преподавательницу не отрываясь. Разрушение. Благодарность. Не катастрофа. Слова оседали медленно, как дождь на асфальт этим утром. Девушка подумала о Веронике. О том, была ли та когда-то действительно ее или все, что их связывало временное и незначительное. — По-моему в нем много равнодушия, — голос однокурсницы-Иры, вывел Алису из раздумий. Вера Дмитриевна улыбнулась слегка снисходительно, но мягко. Так улыбаются и смотрят на маленьких детей перед тем, как объяснить им что-то очевидное. — Многие привыкли интерпретировать это произведение так. Но оно далеко от равнодушия. Оно о том, что любовь может быть другой – с притяжением, но без опрометчивости и падения в эти чувства несмотря ни на что. Цветаева посвятила его Маврикию Минцу – второму мужу своей сестры Анастасии. Марина и Маврикий провели вместе почти весь день, между ними возникла симпатия, однако она не переросла в роман. Между ними не было страсти в привычном ее понимании. Их связывало другое – глубокое уважение и духовное родство. Преподавательница сделала паузу. Скрестила руки на груди, откинула голову назад, от чего волосы красиво заструились по спине. Затем продолжила: — Мне нравится, что можно быть смешной — Распущенной — и не играть словами, И не краснеть удушливой волной, Слегка соприкоснувшись рукавами. Алиса слушала, а внутри что-то шевелилось. Эти строки были совсем не о равнодушии. В них была легкость. Они были про свободу быть собой рядом с другим человеком. Про ту форму близости, в которой нет страха. Про то, что лично ей было недоступно и от того сердце сжималось все сильнее. Вера Дмитриевна закрыла лежащую на столе книгу и добавила. — Удивительно, но именно Цветаева - поэтесса отчаянных страстей, смертельных признаний – однажды написала стихотворение о счастье в любви, которая не требует взаимного плена. В отличие от привычной нам страстной, мучительной Цветаевой, здесь совсем другое – облегчение. Это признание в любви, которая не сжигает. Возможно, это одно из самых редких чувств для Цветаевой, которая привыкла жить в огне. — Думаете чувства Цветаевой были искренними, учитывая то сколько влюбленностей у нее было? — От чего же нет? — наклонив голову на бок спросила женщина. — Мне кажется Цветаева просто не могла жить без драмы, — усмехнулся Паша. — Так можно сказать о любом поэте, но, пожалуй, мы не вправе судить гениев. Из этой, как вы сказали, «драмы», рождались настоящие шедевры. Марина Цветаева – поэт, для которого любовь была проклятьем и единственным способом быть. — А правда, что Цветаева посвящала стихи в том числе Ахматовой? — послышался чей-то робкий вопрос с задних рядов. — Да, такое правда было. Цикл «Версты» посвящен Ахматовой, «Подруга» - Парнок, а «Расстояние: версты, мили…» - Борису Леонидовичу Пастернаку, — женщина окидывает взглядом аудиторию, студенты жадно впитывают ее слова. — Цветаева прожила труднейшую жизнь. Эмиграция, бедность, смерть дочери. Она любила отчаянно, всегда слишком. И часто – без ответа. Часто к последнему относят Ахматову. Однако, тут тоже есть над чем подумать. Если Цветаева – оголенный нерв, то Ахматова кажется холоднее и строже. В письмах к Цветаевой Ахматова была добродушна и участлива, при этом ответы ее были короткими. Их отношениях были сложными. Но была в них своя нежность. К примеру, в мае 1939 года Чуковская рассказала Ахматовой, как видела ее на вечере памяти Блока в лазурной шали. На что Анна ответила: «Это мне Марина подарила». И ведь есть, что-то интимное, но выдержанное, в том, как она назвала Цветаеву по имени. В этом нет холодности, надменности, предвзятости, в этом есть какая-то даже нежность. А после того, как общество узнало о смерти Марины Цветаевой, Ахматова в разговорах продолжала говорить: «Это подарок Марины» - не только про шаль, подарков было много. — А что вы скажете о том, что она бросила своих детей? Это тоже можно простить за то, что она «гений»? — Паша откинулся на спинку стула с видом победителя, словно между ним и преподавательницей велась борьба, из которой, как ему казалось, он выходит победителем. Женщина задумалась на некоторое время. Отошла от стола и прошлась вдоль рядов. Алиса уловила легкий шлейф ее парфюма: нотки черного чая и каких-то трав. — Пожалуй многие гении делали вещи, за которые обычных людей судили бы гораздо строже. Это не снимает с них вины, но из их пороков рождалось то, что живет до сих пор. Возможно, если бы не их ошибки, не их ощущение этой жизни – мы бы никогда не увидели их произведений. Они писали, чтобы выжить. Чтобы не сойти с ума. Или наоборот? Сойти с ума, но красиво? Алиса поймала себя на мысли, что ей очень нравится спокойствие без нажима, которое исходило от преподавательницы. И то, что благодаря дискуссии, кипящей вокруг – ей стало немного легче. В наступившей тишине послышался смешок Паши. «Да сколько можно» — подумала Алиса. Паша был тем самым человеком, которому обязательно нужно вставить свои три копейки в разговор и всегда он был чем-то недоволен. На одной из первых пар по истории они с преподавателем почти полчаса вели дискуссию о том, кого можно назвать великим президентом, а кого – нет. Удивительно, что за те доводы, которые приводил парень – его не отчислили, или чего хуже. Вера Дмитриевна остановилась рядом с Алисой, ровно напротив Паши. У девушки появилась возможность рассмотреть женщину более внимательно. От нее исходила уверенность без примести раздражения. Аккуратные, острые скулы. Взгляд прямой и внимательный – такой, словно она видит гораздо больше, чем хочет сказать собеседник. Брови слегка сведены, но не от гнева, скорее от напряжения мысли, как если бы она взвешивала каждое слово, прежде чем произнести его. В ней ощущалась сила и опыт, который считывался по складке у губ, легкой усталости под глазами. — Представьтесь, пожалуйста? — тон по-прежнему спокойный. — Павел Зеленов. — Павел, поделитесь с нами, что вас развеселило? — Просто эти доводы звучат не очень впечатляюще. — Вот как, — женщина уперлась ладонью в парту Алисы. Девушке почему-то захотелось задержать дыхание. — Здорово, что у вас есть своя позиция. Студенты должны иметь свою точку зрения и уметь отстоять ее. Какой же вам представляется Марина Цветаева? — Не знаю. Истеричной? Инфантильной? Любящей дешевые драмы? — Почему? — Ну, она постоянно в кого-то влюблялась, разрушала свою жизнь и жизнь окружающих ее людей. Бросила детей. Все ее творчество пронизано трагедией, которую она сама раскрутила до неимоверных размеров. — А вы не задумывались о том, что каждый человек ощущает этот мир в разной степени? Цветаева действительно ошибалась. Но ее чувства, в особенности любовь – были выкручены на максимум. Что если любовь и влюбленность для нее также необходимы, как для нас всех - воздух? — Все еще недостаточно убедительно. Ахматову и Цветаеву часто сталкивали лбами и в данном случае я больше team Ахматова. — Приятно слышать, что хоть кто-то вам нравится, — уголки губ преподавательницы приподнялись. — Вы правы, Ахматову и Цветаеву действительно, как вы выразились, часто сталкивали лбами. Но для каждой из них наступает свое время. Ахматова никогда не спешит. Ее поэзия – выдержка. Это умение пережить, а не выплеснуть, как в случае с Цветаевой. Алиса задумалась о том, как Вероника часто задевала ее словами: «ты слишком много думаешь» или «ты слишком остро реагируешь». И чаще всего после этого девушка старалась заглушить, проглотить свои чувства. У нее никогда не было возможности выплеснуть их. Эмоции казались недостатком. Но сейчас, слушая лекцию, она поняла, что возможно это ее способ быть живой. Захотелось познакомиться глубже с творчеством поэтесс, о которых шла речь. — Цветаева, — продолжала Вера Дмитриевна, — кричит. Ахматова скорее молчит. И то, и другое – формы силы. Просто разные этапы. Возможно, вы просто переросли этап, когда от чувств хочется кричать. Или, наоборот, это время для вас еще впереди. Женщина развернулась и пошла по направлению к своему столу. — Думаю это интересная тема для размышлений. Запишите задание к следующей паре: ознакомьтесь с творчеством Марины Цветаевой и Анны Ахматовой и скажите, кто из них в данный момент вам ближе и почему. А теперь, прошу вас не отвлекаться и записывать конспект. Остаток времени студенты вели записи под диктовку преподавательницы. Когда прозвенел звонок Алиса вздрогнула от неожиданности, казалось, что время пролетело слишком быстро. Она собрала вещи, спокойно, без спешки. И чуть замедлила шаг, проходя мимо стола преподавательницы. Женщина вопросительно взглянула на студентку. — Спасибо вам за интересную лекцию, — скороговоркой произнесла Алиса, крепко сжимая лямку рюкзака на плече. — Можно попросить вас подсказать, с чего лучше начать знакомство с каждой из поэтесс? — Могу составить вам небольшой список, если подойдете после четвертой пары в библиотеку. — Да, супер, спасибо! Женщина улыбнулась студентке. Алиса про себя подметила, какие у той теплые глаза, цвета жженого сахара. — До встречи, — складывая стопку бумаг на край стола, произнесла Вера Дмитриевна.

***

Остальные пары прошли будто под толщей воды. Усталость наваливалась тяжелым грузом. Хотелось скорее оказаться дома, зарыться к куче подушек, закутаться в тоску и уснуть навечно. Преподаватели что-то объясняли. Аудитории наполнялись скрипом мела по доске, смехом одногруппников, обсуждением расписания. Все это доходило до Алисы с запозданием. Она записывала что-то механически, не вчитываясь. Почерк был неровный, неразборчивый. После четвертой пары аудитория быстро опустела. Стулья заскрипели, тетради захлопнулись, кто-то уже вышел в коридор. Алиса вышла одной из последних. В коридоре пахло влажной одеждой и чем-то густым, тяжелым, жаренным – столовским. Она на ходу достала телефон. Пусто. Экран равнодушно показывал список диалогов, в которых не было ничего нового. Будто мир аккуратно вычеркнул ее. Было уже не больно. Было никак. Пустота легче боли, но одновременно с этим и страшнее, ведь в ней нет формы, нет слов, за которые можно зацепиться. Это просто ничто. «Мне нравится, что вы больны не мной» - голос преподавательницы всплыл в голове сам собой. Алиса вспомнила, что та просила подойти ее в библиотеку после пар. Здание находилось не в этом корпусе, до него требовалось пройти несколько кварталов. Утренний дождь уже закончился, но небо оставалось тяжелым и низким. Серость словно не висела, а обволакивала все пространство. Казалось, что уже наступил вечер. Алиса не спешила. Кеды тихо шуршали по влажной плитке. Витрины отражали ее силуэт: чуть ссутулившийся, с рюкзаком на одном плече и накладными наушниками на шее. Воздух был влажный, сырой, но вместе с тем свежий. Она подошла к нужному зданию и глубоко вздохнула. Библиотека встретила теплом и мягким светом. Это место всегда ощущалось как-то отдельно от реальности, словно время здесь замедляется. Воздух был наполнен бумагой и старыми переплетами. Шелестели страницы, в глубине зала кто-то тихо кашлянул. Преподавательницу не было видно. Алиса прошла между стеллажей, скользя взглядам по корешкам: тонкие, толстые, с потертыми надписями. Она уже почти решила, что Веры Дмитриевны нет, когда заметила ее за дальним столом у окна. Женщина сидела боком к залу, в свете настольной лампы. Свет собирался вокруг нее теплым кругом, отделяя от общей полутьмы. Девушка застыла на месте, нервничая, боясь нарушить чужие границы и в этот момент Вера Дмитриевна подняла на нее взгляд. Узнавание мелькнуло не сразу, губы чуть приоткрылись и затем легким взмахом руки она подозвала Алису к себе. — Простите, что ушла так далеко от входа. Не всегда студенты помнят о назначенных встречах, но список для вас я составила. Женщина достала из папки сложенный лист и передала его девушке. Кончики их пальцев на мгновение соприкоснулись, и Алиса почувствовала исходящее от преподавательницы тепло. — Начните с этих сборников, — продолжила Вера Дмитриевна. — Не спешите. Лучше меньше, но внимательно. Алиса развернула лист. Почерк был аккуратный, уверенный, ровный. Несколько сборников Цветаевой, ранняя Ахматова, письма – с пометкой «по желанию». — Спасибо, — сказала Алиса, и голос прозвучал тише, чем она хотела. — Если что-то покажется сложным – это нормально, — добавила женщина. — Серебряный век не терпит спешки. Как в целом и вся поэзия. Поделитесь своим мнением на следующей паре, пожалуйста. После этого преподавательница вернулась к бумагам и книгам, лежащими перед ней. Алиса пошла к полкам. Нашла один сборник – тонкий, в серой обложке. Потом другой – потяжелее. Провела пальцами по бумаге и открыла наугад. Ей нравилось, что страницы немного шершавые, пожелтевшие от солнечного света и пыли. Нравилась тяжесть книги в руках. Она села за стол неподалеку от преподавательницы. Не рядом, но в пределах одного пространства. Раскрыла книгу, начала читать, но уже спустя несколько строк поняла, что буквы расплываются, а мысли упорно скачут в другую сторону. Веки были тяжелыми, перед глазами всплывали строчки ночных сообщений. Она задумалась о том, как смиренно снесла удар последних слов Вероники. Еще больше усугублялось все тревогой за то, что ждет ее дома. Она упрямо перечитала строку снова. Слова цеплялись, но не удерживались. В голове шумело, от слишком долгого дня, который никак не заканчивался. Алиса подняла взгляд. Вера Дмитриевна сидела чуть поодаль, склонившись над книгой. Лампа мягко подсвечивала контур ее лица. Она выглядела несколько иначе – чуть менее официально, но все также собранно. Женщина внимательно читала книгу, делая короткие записи карандашом. Алиса разглядывала женщину, боясь поймать ответный взгляд. Осторожно скользила взглядом по лицу, рукам, тому, что лежало на столе. Вера Дмитриевна иногда чуть морщила лоб, будто спорила с кем-то невидимым, и Алиса позавидовала такой сосредоточенности. Хотелось уметь также проваливаться в другие миры, чужие истории, чтобы личные тревоги не заглушали ничего. Преподавательница на секунду подняла глаза. Не на Алису, просто поверх книги, будто давая себе передышку. Щеки девушки обдало жаром. Но, помимо страха, появилось новое желание – захотелось, чтобы ее заметили. Не из жалости. Просто, чтобы ее увидели. Разглядели. Она снова попыталась сосредоточиться на книге перед собой. Провела пальцем по строчке, чтобы не потерять ее. Но шум в голове был силен. Страница перевернулась слишком резко – из-за этого Алиса почувствовала себя неловко. Она сосредоточилась на дыхании. Тишина библиотеки постепенно успокоила ее. Возможно сейчас находиться в этом месте, среди книг, не дома и не в пустом чате, а в пространстве, где слова что-то значат – было достаточно. Мир в огне, а она в своеобразном домике. Так она просидела в библиотеке дольше, чем планировала. За окнами тьма сгущалась постепенно. В какой-то момент стекло превратилось в зеркало, в котором отражались лампы, столы и силуэты людей. Веры Дмитриевны уже не было. Алиса заметила это краем глаза: погасла лампа, шорох, затем шаги растворились между стеллажей. Девушка тоже собрала книги, аккуратно вернула их на место. Список сложила и спрятала в тетрадь, почти как что-то личное. Улица встретила желтыми кругами на мокром асфальте. Воздух стал холоднее. Алиса надела наушники, включила музыку. Она шла медленно, спрятав руки в карманы. Голос Тайлера – солиста группы Twenty One Pilots звучал близко, словно он сидел рядом и пел в полголоса, чтобы никого не потревожить. Be the one, be the one To take my soul and make it undone Алиса не подпевала, но слова шли изнутри, параллельно шагам. Кеды шуршали по тротуару, лужи отражали ее темный, размытый силуэт. Пианино чуть дрожало в динамиках, и в этой дрожи было что-то человеческое, настоящее, неидеальное. Алисе всегда больше нравилась эта версия песни, в ней было меньше пафоса и больше честности. Когда в припеве голос становится выше, почти напряженным, она чувствует, как внутри откликается то же самое – тонкая нить тревоги, которая не рвется, но постоянно остается натянутой. Город будто замедлился под ритм песни. Проезжающие машины – как глухой бас, ее собственный голос – где-то между строк. Алиса остановилась у перехода, загорелся красный. Машины проезжали медленно, свет фар размывался влажным воздухом. Она закрыла глаза на несколько секунд и позволила песне полностью растворить пространство. Where we're from, there's no sun Our hometown's in the dark Строка отзывалась особенно остро. Не буквально. Но порой и правда казалось, что нормальная жизнь, полная света и тепла где-то далеко, а вокруг только мерцающие искусственные лампочки и стремление пережить этот день, этот город, эту жизнь. После последних аккордов она несколько секунд не переключала песню и просто слушала тишину. Зеленый. Она пошла к остановке, не чувствуя ног. Автобус подошел быстро. Она встала в угол у окна, прижалась головой к холодному стеклу. Город за окном двигался медленно, огни растягивались в длинные полосы. И чем ближе становила ее остановка, тем плотнее внутри сворачивалась тревога. Сначала легкая – как предчувствие. Потом – тяжелая, знакомая. Она сняла наушники за остановку до дома. Музыка вдруг показалась неуместной. Подъезд встретил запахом сырости и табака. Лампочка на площадке мигала. Алиса поднялась по лестнице медленно, оттягивая что-то неизбежное. Ключ повернулся в замке тихо. В квартире было темно. В узком коридоре она разглядела ботинки отца: один валялся у стены около двери, второй посередине. Куртка кучей лежала на тумбе. Внутри у Алисы все зудело. Дверь в спальню родителей была приоткрыта, она заглянула внутрь. Отец лежал поверх одеяла, одетый, лицом к стене. Тишину квартиры нарушал храп – неровный, громкий. На полу у кровати стояла почти пустая бутылка водки. Алиса сжала руки в кулаки, пытаясь заставить сердце биться реже. Тише. Перестать биться вовсе. Злость пришла мгновенно. Горячая, обжигающая. За маму. За себя. За этот узкий коридор. За запах алкоголя. За то, что все повторяется. Разочарование было таким сильным, будто внутри что-то окончательно перестало надеяться. Она закрыла дверь аккуратно – даже слишком аккуратно для своего состояния. Прошла в свою комнату. Рюкзак полетел в угол – глухо, без драматизма. Куртка упала с плеч. Алиса рухнула на кровать и уткнулась лицом в подушку. Ткань быстро стала влажной. Тело сдалось, слезы текли по щекам. Ей хотелось сбежать: из этого города, из этой семьи. В другую версию жизни, в которой отец не пьет. Где не нужно ждать сообщений, где не нужно быть сильной и справляться самой. В груди было тесно. Алиса задыхалась, словно на голову надели целлофановый пакет. Вся она словно состояла из пораженных клеток, какой-то недочеловек, который ничего не может изменить. Вечно уставший и измотанный. Хотелось, чтобы кто-то взрослый просто погладил ее по спине и сказал: «Не переживай, я все решу. Все будет хорошо». Но в комнате было темно и тихо. Только ее собственное дыхание наполняло пространство и становилось ровнее.