Проводник тепла

Больше не будет смысла играть Больше не будет время гореть Расправь свои руки и улетай Скорей

озёра - город

Облака изо рта и реки из глаз Всё, что ты делаешь, не напрасно Ты такой красивый, когда погас Ты такой красивый, когда несчастный

WE - Зеркало (feat. Лэривэйн)

Скандал начался с глухого удара кухонной дверцы шкафа. — Где она? — голос отца был нервным, с металлическим оттенком. — Я вылила, — спокойно, почти устало ответила мама. Алиса была в своей комнате, но очень ясно представляла, какая гримаса отразилась на лице отца. Тишина длилась секунду. Потом – крик, обвинения, шум открывающихся ящиков. Дом словно наполнился чем-то липким и чужим. — Ты идиотка! Какое ты имела право! — А ты? Голоса разрезали воздух. Алисе стало трудно дышать. Она вышла из комнаты ощутила резкий, кислый запах, перемешанный с табаком и пылью. Отец уже дошел до той стадии, когда не задумываешься о приличиях: курил, сбрасывая пепел прямо в комнату, брал колбасу из холодильника, откусывал кусок и убирал ее обратно. Он был сплошным сгустком хаоса. Ядом, который отравлял все вокруг. Девушка накинула пальто, обмотала шарф вокруг шеи – плотнее, почти до подбородка. Схватила сумку, положила телефон в карман. — Куда ты? — осунувшееся и будто бы постаревшее за последние месяцы лицо матери показалось из кухни. — Погуляю. Хлопок от подъездной двери показался щелчком, в сравнении с атмосферой дома. Ноябрь в Нижнем Новгороде уже почти ощущался зимой. Воздух пах холодом и влажной землей. Снега еще не было, только твердая, подмерзшая грязь по краям тротуара. Алиса направилась в сторону своего любимого парка Швейцария, в котором всегда чувствовала себя лучше. Высокие деревья, дорожка, петляющая между ними, выход к обрыву, с которого открывается потрясающая панорама на город. Как любят говорить – место силы. У входа в парк, как обычно толпилась группа подростков. Они шумно что-то обсуждали, смеялись. Изо рта у них шел пар, яркие шапки создавали нелепый контраст с окружающей серостью. Алиса мельком глянула на ребят и не сразу, но заметила среди них родную фигуру Вероники. Ее невозможно было спутать с кем-то другим. Она всегда запрокидывала голову, когда смеялась, быстро и легко жестикулировала руками. Вокруг нее были незнакомые девчонки, которые что-то громко рассказывали и снимали видео на телефон. Вероника выглядела легко и непринужденно. Обычно. Словно последних полутора месяцев не существовало. Впрочем, может для нее и правда было так? И это только Алиса рефлексировала и перечитывала жестокие слова в переписке, надеясь найти в них другой смысл, найти что-то, за что еще можно было зацепиться и выплыть. Спасти, удержаться, остаться. Вероника не писала: ни одного сообщения, ни объяснений, ни точки. Но Алиса ждала. Давала пространство, о котором так просила девушка, но старалась не терять надежду. Где-то глубоко внутри она понимала к чему все идет, да и слова о том, что Вероника ее больше не любит, вряд ли можно было истолковать как-то иначе. Но они ведь импульсивные, эмоциональные, мало ли какие слова порой срываются. Алиса замедлила шаг. Могла подойти. Прямо здесь и сейчас. Сказать: «Почему?». Спросить: «Разве я ничего не значу?». Могла хотя бы посмотреть в глаза. Но, она прошла мимо, а компания на нее даже не обернулась. Ощущения были странные. С одной стороны обида, которая все еще не давала спокойно вздохнуть. С другой стороны, что-то отдаленное, странное – не взрыв, не истерика. Боль, да. Но не острая, не жгучая. Скорее тупая, как от синяка, на который случайно нажимаешь. Деревья в парке стояли голые, черные ветви разрезали серое небо. Тропинки были почти пустыми. Неудивительно, в такую погоду мало кто высовывал нос из теплой квартиры. Она направилась к смотровой скамейке на обрыве. Та часто бывала занята, особенно летом. Излюбленное место для свиданий, фотоконтента и лицезрений заката. Сегодня – пусто. Скамейка была холодной, дерево промерзло. Алиса села, поджав под себя ноги. Достала том Цветаевой, который в последнее время носила с собой постоянно. Раскрыла наугад. Она посмотрела на строки о любви – без осторожности, без щадящих формулировок. Цветаева не умела «в полголоса». Либо все, либо ничего. Алиса подумала, что раньше для нее все было также и это ее спасало. Она бросалась в чувства с головой, но также быстро все отпускала. До Вероники. До того, как позволила себе настоящие взаимные чувства. Почему-то вспомнилась лекция Веры Дмитриевны, их разговор в библиотеке. Пары по литературе стали для Алисы самыми любимыми. Ей нравились мысли преподавательницы, то, как она преподносила информацию, как умела завладеть вниманием и также внимательно слушать окружающих. В противовес Цветаевой мысль метнулась к Ахматовой. На лекции о ней преподавательница казалась уязвимее. Алиса вспомнила тот день. Голос Веры Дмитриевны был ровным, но в паузах чувствовалась тяжесть. Когда она рассказывала про очереди у тюрьмы, про «Реквием», про умение выдерживать – ее взгляд будто уходить куда-то дальше аудитории. Уже тогда Алиса подумала, что это не просто слова, не просто мысли. Преподавательница казалась грустнее обычного. Не слабой, но уязвимой. Алиса провела пальцем по странице книги, не вчитываясь. Поймала себя на странной мысли о том, что однажды хотела бы узнать, что именно задело преподавательницу, о чем она думала во время лекции. Хотелось узнать, что таилось в паузах между ее словами. Внизу постепенно зажигался город. Сначала редкие огоньки то тут, то там. Затем целые кварталы. Огни отражались в реке – обманчиво теплые. Девушка вновь вспомнила про Веронику. О том, как сначала у них все было тепло и просто. А потом узелок развязался. «Ты слишком серьезная», - всплыло в памяти. Скамейка скрипнула под ее весом. Ветер стал холоднее. Когда тебя отвергают, боль режет, кромсает тебя на куски. Затем его лезвие тупеет. Ты учишься жить дальше, проверяешь телефон реже. Но недосказанность остается. Алиса закрыла книгу, убрала ее в сумку. В голове вдруг соединились две линии: ахматовская выдержка и цветаевская обнаженность. Одна – молчит и терпит. Другая – пишет и отдает себя до последней капли. Ей казалось, что она где-то между. Почему-то именно сейчас захотелось выплеснуть, выговорить, оборвать нить, на которой висит топор над головой. Она достала телефон. Руки замерзли, но Алиса не обращала на это внимание, полностью сосредоточившись на словах, что так хотели наружу, но прятались глубоко внутри. Сообщение писалось медленно. «Мне было очень больно все это время. Не столько из-за расставания, которое очевидно произошло, учитывая твои последние слова – сколько из-за молчания и тишины. Я каждый день ношу в себе разговор, который все никак не происходит. Думаю, мне нужна точка. Иначе невысказанные вопросы висят надо мной и не дают спокойно жить». Она перечитала. Возможно, в чем-то слова были высокопарными и драматичными, в них сквозило жалостью к себе. Но ей отчаянно хотелось быть услышанной. Отправила. Небо стало почти черным, огни города заполонили всю панораму. Ответ пришел спустя несколько минут. Вероника [18:57]: Ты права. Давай поговорим. Завтра? Алиса долго смотрела на экран. Кусала щеку до боли, до появления металлического привкуса на кончике языка. Сердце билось быстро, но уже не панически, как в конце сентября. Боль еще была, но больше не обжигала огнем. Скорее – холодом, к которому постепенно привыкаешь. Алиса [19:05]: Давай.

***

На следующий день время тянулось нещадно медленно, как вязкая жидкость. Алиса сидела у окна, тетрадь раскрыта, ручка между пальцев, но она почти ничего не записывала. За стеклом низкое ноябрьское небо давило своим серым весом. В аудитории было слишком тепло, от этого клонило в сон. Преподаватель вышел несколько минут назад и одногруппники уже во всю что-то громко обсуждали и смеялись. Сидящая рядом Лера громко чему-то смеялась, она неосторожно дернулась и задела локтем Алису. — Ой, прости, — мимолетно бросила девушка и снова обернулась к ребятам. Алиса нервно улыбнулась, постаралась вникнуть в разговор. Сережа пародировал разные акценты, проговаривая фразу: «bottle of water» четко выговаривая слова, как в британском английском а затем снова, только теперь прожевывая последние слоги, с американским акцентом. Получалось что-то вроде «ботте оф вотте». Кто-то с задней пары усмехнулся и сказал, что последняя версия точь-в-точь, как у Миши, у которого словно бы всегда набит едой рот. — Первой версии не хватает высокомерных интонаций Паши, который всегда во всем прав, — заметила Лера. — Сереж, с этим точно не справишься, у Паши годы тренировок, — поддержала разговор Алиса и все дружно засмеялись. Натянутая струна напряжения внутри девушки немного ослабла, хотя бы на несколько мгновений. Но, преподаватель вскоре вернулся, а вместе с ним и переживания Алисы. Она пыталась представить, как пройдет встреча. Будет ли неловкость? Нужно ли им обняться? Или достаточно сухого «привет»? Когда пара закончилась Алиса вышла в коридор с ощущением, что все вокруг звучит громче обычного: шаги, смех, хлопки дверей. Она проверила телефон. Встреча подтверждена. Через час на Рождественской.

***

Алиса пришла чуть раньше, как обычно. Вероника в целом никогда не отличалась пунктуальностью. Рождественская тянулась вдоль склона, как старая строка, написанная неровным почерком. Дома стояли вплотную друг к другу, с облупившейся штукатуркой и узкими окнами. Из-за близости к набережной, ноябрь здесь чувствовался особенно остро. Сырой холод поднимался от земли, забирался под одежду, лип к коже. Тротуарная плитка под ногами была влажной, местами покрытой тонкой изморосью, почти невидимой, но скользкой. Воздух пах дождем, металлом и чем-то сладковато-горьким – может быть, кофе из ближайшей кофейни. Алиса стояла в стороне, ближе к стене. Руки в карманах, плечи чуть приподняты, словно бы в защите: от холода или предстоящего разговора. Она посмотрела вверх по улице. Туда, где летом все было иначе. Где свет был мягче, воздух – легче, а сама жизнь проще. Они с Вероникой часто гуляли здесь. Без повода. Заходили в маленькие кофейни to go, в которых не было места для уединения, а стулья обязательно скрипят. Брали напитки с собой: Алиса что-нибудь обычное, вроде айс латте, с каким-нибудь сиропом, а Вероника всегда что-то новое, со странным названием или специфичным сочетанием. Им нравилось подниматься выше – по пригорку, в сторону парка. Там было тише, больше зелени и меньше людей. Они расстилали плед, лежали на траве и смотрели на небо, обсуждая сериалы, музыку, учебу, планы на будущее. Иногда наоборот, спускались к Нижне-Волжской набережной. Там было больше движения, ветра, света. Вода отражала город и все казалось красивее, чем есть на самом деле, особенно на закате, когда все вокруг подсвечивалось теплым желтовато-розовым цветом, как в старом приложении retrica. Все было легко и казалось, что так будет всегда. Алиса опустила взгляд. Теперь та же улица выглядела иначе. Словно кто-то убрал из нее все краски и звуки. Шаги отдавались глухо. Смех, если и звучал где-то, то казался чужим. Даже свет фонарей, всегда такой успокаивающий, выглядел здесь более холодным. — Привет. Голос прозвучал рядом. Алиса подняла взгляд, развернулась. Вероника стояла напротив: волосы убраны, лицо спокойное, почти отстраненное. Как будто между ними не было этих полутора месяцев. — Привет, — голос Алисы прозвучал хрипло, пришлось откашляться. Они не подошли ближе, не высунули рук из карманов. Остались на расстоянии – небольшом, но ощутимом. Несколько секунд молчали. Мимо прошли люди, кто-то быстро, кто-то медленно, но абсолютно не обращая внимание на них. Город продолжал жить. Да что там, все вокруг продолжали жить, даже они. — Ты… — Вероника начала, но замялась. — Как ты? Вопрос звучал формально. Так спрашивают, когда не знают, что еще сказать. Алиса чуть усмехнулась – едва заметно. — Нормально. Это было неправдой, но объяснять она не стала. Холод усилился – или просто стал заметнее. Алиса чувствовала, как мерзнут пальцы несмотря на то, что руки были в карманах. Она смотрела на Веронику и пыталась понять, где именно все сломалось. Когда все пошло не так? Было видно, что Веронике также некомфортно. Она переступала с ноги на ногу, возможно от холода или за неимением альтернативы на то, что делать дальше. — Ты хотела поговорить? — напомнила она. — Да… — Алиса сделала несколько коротких шагов, — может спустимся к набережной? Вероника кивнула, и они завернули за угол. Слова, которые вчера казались такими четкими, сегодня расплывались. Алиса смотрела на девушку рядом с собой и видела в ней уже не любимого человека, а силуэт – знакомый профиль, шарф, волосы, выбившиеся из-под шапки. — Мне было тяжело, — начала Алиса тихо. — Ты просто исчезла, и я поняла, что это конец, но так и не поняла почему. Вероника опустила взгляд. — Я знаю. Слышно было, как вода бьется о бетон. Как наледь на асфальте хрустит от их шагов. — Я не хотела делать тебе больно, — сказала Вероника, с какой-то осторожностью. — Просто, устала и запуталась. Алиса сжала пальцы в карманах. Мышцы напряглись. — В чем? Вероника выдохнула, выпустив облачко пара. — Не знаю. Сначала ты казалась мне такой солнечной. Правда. С тобой было тепло и легко. Ярко, что ли. Мне это нравилось. Сердце Алисы болезненно сжалось. После такого вступления обязательно идет болезненное «но» и «а после». — А потом? — спросила она, почти шепотом. — А потом я стала видеть сколько в тебе тяжести. Дом, отец, переживания. Ты так много думаешь, много чувствуешь. И я поняла, что не справляюсь. Может это по-детски, что я вот так уходила, отдалялась, но мне не хватало сил сказать тебе честно о том, что каждый раз, когда твой отец выпивал и тебе было плохо, ты портила мне настроение, — Вероника чуть ускорилась, начала перечислять причины как скороговорку, которую заучила наизусть. — Порой я придумала нам свидания, хотела порадовать тебя, но ты приходила такая мрачная и печальная, что я понимала, никакие развлечения тебе не нужны. А я не хотела быть подушкой для нытья. Слова обидные, но звучали они не как обвинение. Вероника выглядела растеряно и даже слегка напугано. — Мне хотелось легкости, — продолжила она. — Хотелось не разговаривать все время о боли, а просто повеселиться, как в самом начале. Алиса почувствовала, как внутри поднимается волна. Не крика, а скорее глухого удара. Да, в самом начале все и правда было легко, поверхностно даже. И каждый раз, когда Алиса делилась чем-то болезненным, ей казалось, что так и нужно, ведь с любимыми раскрываются, чтобы стать еще ближе. — И потом я переключилась… — произнесла Вероника тише. — В смысле на кого-то? — слова царапали Алисе горло, но вырвались даже быстрее, чем она осмыслила фразу. Вероника кивнула. И Алиса почему-то почувствовала себя гнилым яблоком, которое девушка надкусила, брезгливо поморщилась и выбросила. — Это случилось не специально. Я не планировала. Просто рядом оказался кто-то легче, — оправдания слетали с губ так быстро, что Алиса не успевала вдохнуть. — И потом, я просто сдалась и позволила себе раствориться. Ветер ударил сильнее. Алиса почувствовала, как холод пробирается под воротник. «Ты слишком серьезная» - вспомнились ей слова Вероники. Глаза заслезились. То ли от ветра, то ли от услышанного. Слезинка скатилась по щеке, и Алиса быстро смахнула ее. — Я никогда не хотела, чтобы ты была такой… сломленной. Но я не умею быть рядом со всем этим. Не умею поддерживать — осторожно касаясь плеча Алисы, произнесла девушка. Так честно, что даже нечего ответить. Алиса смотрела на воду: темную, мрачную, глубокую. — Я не выбирала свою жизнь, — дрожащим голосом сказала Алиса, затем посмотрела на девушку в упор. — Но я выбирала тебя. Вероника ничего не ответила, неловко отвела взгляд, прикусила губу. Между ними снова повисло молчание – уже не неловкое, а окончательное. Алиса почувствовала, что боль еще есть, но она уже не жжет. Она холодная, как Волга перед ними. Обидно и несправедливо, но вместе с тем отрезвляюще. — Спасибо, что призналась, — сказала Алиса, наконец. Вероника посмотрела на нее с сожалением. — Прости. Алиса кивнула. Руки замерзли окончательно. Нос покраснел, глаза щипало. Но внутри стало яснее. Она уже прошла этап, когда хотелось доказать, что с ней все в порядке. Сейчас ей было тесно и некомфортно, но был виден выход. Они попрощались коротко, без объятий. Она вернулась на Рождественскую и заметила гирлянду, растянутую между домов: тонкие лампочки тянулись цепочкой, мягко мерцали в сыром воздухе, подсвечивая надпись «быть, а не казаться». Алиса задержала взгляд. Слова были простые, почти банальные. Но почему-то сейчас невыносимо точные. Она смотрела на них дольше, чем нужно. Внутри поднималось странное, вязкое ощущение – водоворот. Она вспомнила, как замечала отдаление Вероники и потому старалась казаться легче, веселее, чем есть на самом деле. Наверное, это получалось ужасно, раз девушка все равно ощущала ее тяжесть. Но Алиса действительно старалась казаться проще, удобнее. Пыталась соответствовать. Все мы - пустые оболочки, безликие тела в детской раскраске. Мы фокусируем взгляд на том, кто нам приглянулся и принимаемся раскрашивать его по образу и подобию своей идеи. Алиса чуть нахмурилась. В этом и смысл. Может и не было никакого другого исхода, если все это время, она лишь старалась казаться, но никогда не была собой. Но, что, если ее настоящую никто не выберет? Мысль была неприятной, резкой. Ветер снова подул и пробрался не только под куртку, но и куда-то глубже.

***

Осознание того, как быстро прошло время настигло внезапно, как спотыкание. Алиса листала тетрадь в аудитории, где уже почти никого не осталось, и вдруг увидела дату вверху страницы. Октябрь. Потом еще одна – ноябрь. Почерк становился менее аккуратным, строчки сбивались, где-то просто недописанные обрывки. Декабрь. Алиса замерла, держа пальцами уголок страницы. Декабрь. Это слово показалось ей чужим. Может кто-то шел и случайно обронил его? Как? Она попыталась вспомнить, как прошли эти недели – не по дням, хотя бы по ощущениям. Но вместо цельной картины в голове всплывали отдельные сцены: автобус, сообщения без ответа, темные круги под глазами мамы, бардак дома, лекции, из которых ничего уже не вспомнить, слезы. Все остальное слово стерли. Никаких деталей, лишь сухие обрывки. Она снова посмотрела в тетрадь. Обрывки конспектов, странные схемы, фонетический разбор новых слов. Алиса провела рукой по лицу. Она не помнила ничего из пройденной программы первого семестра. Не помнила лекций, переводов, тем. Как будто она все это время не жила, а пережидала. Сессия. Слово возникло резко, как звук выстрела, того самого ружья, которое не стреляло, а тут внезапно громыхнуло. Сессия уже на следующей недели, а она ничего не знает. Мысль была настолько простой и очевидной, что от нее стало по-настоящему страшно. Не просто тревожно или неприятно, а страшно. Глухо, тяжело, словно под ребрами провалился булыжник. Внезапно все, что казалось важным до этого: выяснения отношений, ожидание, боль – отступило на шаг и на их месте замаячило нечто другое. Будущее. Холодное. Конкретное. Безжалостное. Она смотрела на раскрытую тетрадь и внезапно поняла с болезненной ясностью: она потерялась. Не только в отношениях или чувствах. Скорее в целом. В жизни. Слишком долго она жила от одного эмоционального удара до другого. В этом непрерывном шуме она пропустила самое важное: учебу, время, себя. Страх поднимался постепенно, но неумолимо, как холодная вода на Титанике. Она уставилась в окно на зимнее небо, и впервые за долгое время ее накрыла не усталость, а тоска. Вера Дмитриевна зашла в аудиторию за несколько минут до начала пары. Сегодня она выглядела чуть уставшей. Женщина сняла перчатки, положила их на стол, повесила пальто и небрежно поправила прическу. — Доброе утро, — сказала преподавательница. — Сегодня я не буду читать вам классическую лекцию. Совсем скоро вас ждет экзамен, потому сегодня мы просто поговорим. Подведем итог. Она взяла мел, но не сразу начала писать. — Давайте попробуем вспомнить. Серебряный век. Кого вы уже знаете? Руки неуверенно поднимались. Вера Дмитриевна мягко улыбнулась и кивнула. — Марина Цветаева. — Анна Ахматова. — Александр Блок. — Сергей Есенин. Слова сыпались с разных концов аудитории. Вера Дмитриевна кивала, записывая имена на доске. Белые буквы ложились на темную поверхность – четко, спокойно. — Уже не мало, — бодро произнесла преподавательница. Она отступила на шаг, посмотрела на список. — У каждого из них своя интонация. Свой способ говорить о мире. А что бы вы могли сказать о них? Повисла пауза. Не тяжелая, скорее приглашающая. — У многих жизнь плохо закончилась, — внезапно произнесла сидящая рядом с Алисой Лера. Несколько человек переглянулись. Кто-то усмехнулся, кто-то кивнул. Слово «самоубийство» не прозвучало вслух, но было очевидно, что именно это Лера имела в виду. Вера Дмитриевна словно ждала продолжения, затем чуть наклонила голову, обдумывая, анализируя формулировку. — Да, это правда. Она снова посмотрена на доску. — И это всегда вызывает вопрос. Почему? Алиса затаила дыхание, вся сжалась изнутри. — Почему среди поэтов так много трагических судеб? — продолжила преподавательница. — Почему эта чувствительность, которая позволяет им писать так точно, иногда становится тем, что их же разрушает? В аудитории стало тише. — Возможно, дело не только в эпохе, — Вера Дмитриевна говорила спокойно и рассудительно. — Хотя, конечно, начало ХХ века время тяжелое. Но даже вне этого… Преподавательница давала возможность закончить размышление за нее. Внезапно тихая Алиса, захотела договорить. — Может быть их острая способность чувствовать мир – это не только дар. Может быть порой чувств слишком много? Вера Дмитриевна задержала на ней взгляд, чуть прищурившись, будто бы пробираясь под кожу. — Да, вероятно в этом и кроется причина. Особенно если у человека нет опоры… — преподавательница пожала плечами. — Оставаться один на один со своими чувствами порой бывает невыносимо. А талант не делает человека защищенным. — Как вы думаете, чей уход, если так можно выразиться, самый страшный? — прозвучал внезапный вопрос от Сережи. Вера Дмитриевна задумалась на какое-то время. — Раз уж тема у нас сегодня неформальная, я позволю себе отойти от обсуждения тех, кого мы уже прошли, — она обошла свой стол и облокотилась о него. — На мой взгляд, один из самых страшных примеров – Сильвия Плат. Алиса нахмурилась, пытаясь вспомнить, знакома ли она с этой писательницей. — Американская поэтесса. Ей было тридцать, у нее было двое маленький детей. Она уже пережила тяжелую депрессию в юности, лечилась, писала об этом. В ее прозе это чувствуется особенно остро. — Вы про «Под стеклянным колпаком»? — уточнила Лера. — Да. Тяжелое произведение. Это один из примеров, когда талант и уязвимость идут рядом. Кто-то из парней негромко выругался. Вера Дмитриевна вопросительно взглянула на него. — Не поделитесь, что вас так взбудоражило? Миша неловко откашлялся. — Она что… Ну… Голову в духовку засунула? — показывая на экран смартфона, спросил он. Преподавательница тяжело вздохнула. Разговор явно пошел не совсем в то русло, в которое нужно. — Да, все верно. Она закрыла двери в комнату детей, заклеила щели, включила газ в кухонной духовке и отравилась угарным газом, — она тяжело сглотнула. — Вероятно это не был импульсивный поступок, ведь она позаботилась о том, чтобы с детьми все было в порядке. Но это не делает трагедию менее страшной. Очень важно не романтизировать ее уход. Депрессия – тяжелое психическое заболевание. Оно не равно глубине чувств и не является условием таланта. Это страдание. — Я читала, что «Под стеклянным колпаком» — это автобиография, — сказала Лера. — Частично. Плат в том числе описывает свой опыт. Стеклянный колпак – это метафора изоляции. Ты видишь мир, но воздух внутри застоявшийся, и ты не можешь вдохнуть полной грудью. Эти слова ударили Алису. То ощущение, которому она пыталась найти объяснение – стеклянный колпак, сквозь который она наблюдает за миром. Вера Дмитриевна обвела аудиторию взглядом. На секунду ее взгляд задержался на Алисе. От этого девушке стало некомфортно. Будто преподавательница прочитала ее мысли. Она резко опустила голову.

***

Алиса давно не заходила в библиотеку, но после литературы и разговора о Сильвии Плат, задумалась о том, что «Под стеклянным потолком» может стать ответом для нее. Свет в библиотеке, как всегда мягкий и рассеянный – успокаивал. Алиса подошла к стойке, спросила о том, есть ли книга в наличии. Библиотекарь кивнула, не задавая лишних вопросов. Книга оказалась в руках быстро. Тонкая, сдержанная. Как будто ничего не обещающая, но именно поэтому пугающая. Алиса не была уверена в том, хочет ли узнать себя в главной героине. И если да, то что делать? Она подошла к столу у окна, села, раскрыла книгу. Первые страницы не были тяжелыми – по крайней мере не сразу. Текст тек спокойно, почти ровно. Первый раз ее прошибло током на цитате: «Мне казалось, что я сжимаюсь в крохотную черную точку на фоне этих красно-белых ковров и сосновых панелей. Я чувствовала себя так, словно проваливаюсь под землю». Она читала медленно. Героиня книги говорила о вещах вполне обычных – о городе, работе, людях вокруг. Но в этих описаниях было что-то едва уловимое. Эмоции проступали, как трещины на масляных холстах. Алиса ловила ощущения, но не могла дать им названия. Вроде бы все нормально и в то же время – нет. Это не было чтением, в котором хочется раствориться. Наоборот – текст держал на расстоянии, не пускал полностью внутрь, но и не отпускал. Алиса закрыла книгу, осторожно вложив закладку между страниц. Она прижала ее к себе и направилась к выходу. Дверь открылась с легким скрипом и почти сразу девушка в кого-то врезалась. — Ой… — Алиса резко остановилась. — Ничего, — прозвучал знакомый голос. Это была Вера Дмитриевна. Она только что вошла с улицы. Щеки у нее раскраснелись от мороза, губы припухли, дыхание рваное. Несколько прядей выбились из прически и теперь мягко лежали у висков, придавая ей еще больше шарма этой небрежностью. Алиса на секунду застыла. «Какая она…» Мысль не оформилась до конца. Такое ощущение, что преподавательница сейчас выглядела мягче, теплее, живее, чем на парах. И от того более притягательно. Слова куда-то исчезли. — Здравствуйте, — сказала Алиса чуть тише, чем собиралась. — Здравствуй. Пауза. Алиса уже сделала шаг в сторону, чтобы пройти, но задержалась на миг. — Хорошего вечера, — добавила она автоматически. Хотела было уйти, но женщина придержала ее за локоть. — Решила познакомиться с творчеством Плат? Алиса опустила взгляд, будто впервые заметила книгу в своих руках. — Да, только начала. — И как? Алиса подняла взгляд. И почувствовала, как Вера Дмитриевна снова рассматривает ее, как на паре, слишком внимательно и глубоко. Как будто она спрашивает не просто из вежливости, а потому что ей правда интересно. — Пока… не знаю, — честно ответила она. — Не то чтобы нравится. Но… интересно. Вера Дмитриевна мягко улыбнулась. — Да, эта книга и правда не совсем про «нравится». Она задержала взгляд на Алисе дольше, чем обычно. — Если захочешь, можешь подойти и обсудить ее со мной, когда закончишь. Без нажима. Просто как возможность. Алиса кивнула. — Хорошо. И вдруг почувствовала, как внутри стало спокойнее. Они разошлись. Алиса вышла на улицу – в холод раннего зимнего вечера, где уже начал сыпать мелкий снег. Она стояла на ступенях несколько секунд, вдыхая морозный воздух. Посмотрела на книгу в руках. «Я дочитаю» Потом, почти сразу: «И обсужу с ней». Мысль закрепилась, как тихое обещание. Алиса медленно спустилась вниз. Страх все еще был, но теперь он не парализовал, а скорее направлял. Она вспомнила про приближающуюся сессию и четко расставила в голове план: надо сесть, разобраться, догнать. Она поправила шарф, крепче прижала книгу и пошла вперед.