Темная сторона империи

Пелла. Королевская библиотека.

      Библиотека дворца в Пелле была царством пыли, тишины и застоявшегося запаха старого пергамента. Для большинства сверстников Данте это место было скучной тюрьмой, но для него — оперативным штабом. Пока Александр мельком видел его здесь, проносясь мимо в палестру, Данте методично препарировал знания, превращая буквы в схемы и тактические карты.       В тот полдень он сидел в самом дальнем углу, склонившись над редким свитком. Его иссиня-черные волосы закрывали лицо, а пальцы бережно придерживали края хрупкого папируса. Он был настолько погружен в чтение, что не заметил, как тяжелая тень накрыла стол. — Так ты вообще никогда не научишь свое тело ничему, кроме сутулости, — раздался над ухом низкий, рокочущий голос Клита.       Данте даже не вздрогнул. Он лишь плотнее сжал стилос. — Разум требует маневров не меньше, чем фаланга, Клит. — Разум не поможет тебе, когда тебя прижмут к стене в темном переулке, — отрезал Великан. Он выглядел раздраженным: царь требовал результатов, а его подопечный превращался в книжного червя. — Вставай. Пора на холмы. Хватит глотать прах мертвых мудрецов.       Клит резко протянул руку, намереваясь вырвать свиток и заставить юношу подняться, но Данте, словно обладая змеиным чутьем, среагировал мгновенно. Его руки двигались с поразительной, почти пугающей скоростью, которую он развил в бесконечных играх на скрытность. Одним едва заметным, текучим движением он скользнул в сторону, а его ладонь, словно в фокусе уличного фокусника, подменила ценный трактат на пустой, чистый рулон папируса, лежавший на краю стола. С издевательской, холодной улыбкой Данте вскочил на ноги. Он поднял "свиток" над головой и, глядя прямо в глаза Клиту, с демонстративным хрустом разорвал его пополам.       Клит замер.       На его мужественном лице отразился неподдельный шок, сменившийся чистым ужасом. Уничтожение королевской библиотеки каралось смертью, и ответственность за это лежала на наставнике. — Ты... щенок! — взревел Клит, его лицо потемнело от ярости. — Я сниму с тебя шкуру за это!       Но вороненок уже сорвался с места. С коротким, дерзким хихиканьем он нырнул под руку Великана и вылетел в коридор.       Началась погоня, какой стены Пеллы еще не видели.       Клит, тяжело топая сандалиями по мозаичному полу, несся следом. Его ярость эхом отражалась от сводов галерей. Данте летел впереди, маневрируя между колоннами с грацией черного леопарда. На ходу он продолжал кромсать пустой папирус, бросая белоснежные клочья через плечо, словно дразня преследователя хлебными крошками.       Они пронеслись мимо опешивших слуг, едва не сбив с ног стражников у входа в женские покои. На крутом повороте у парадной лестницы они столкнулись с Олимпиадой. Царица замерла, её белые одежды всколыхнулись, а змеиное ожерелье на груди зловеще блеснуло. Мимо неё пронеслась черная тень, а следом — разъяренный, багровый от натуги Клит. Олимпиада проводила их долгим, пронзительным взглядом. В её глазах не было гнева — только холодное, расчетливое одобрение. Она видела, как мальчишка играет с опытным воином, как он управляет чужой яростью. — Стой, паршивец! — гремел Клит, его голос срывался на рык. — Я вырву тебе ноги!       Но Аминторид уже исчез. Он знал этот дворец по трещинам в камнях и нырнул за тяжелую гобеленовую портьеру, проскользнул в узкую нишу за статуей Афины, замирая., Прижавшись спиной к холодному мрамору, мальчик замедлил дыхание, как учил его Клит, становясь частью самой тени.       Великан пролетел мимо, его шаги затихли в дальнем конце перехода. Данте осторожно высунулся из укрытия. В его руках был зажат настоящий, абсолютно целый и бесценный свиток. Его сердце бешено колотилось, а на бледном лице сияла торжествующая улыбка. В этот день воррненок усвоил главный урок: враг опасен лишь до тех пор, пока он видит цель. Если дать ложную цель, он сам загонит себя в ловушку.       Навстречу наставнику воронка вышла группа стратегов во главе с самим Филиппом II. Рядом с царем, подобострастно кивая, шел Аминтор. — Клит? Что за... — Аминтор осекся, увидев клочья папируса на полу. Его лицо перекосилось от смеси ужаса и омерзения. Сразу стало ясно, чья это работа.— Опять этот выродок! Мой царь, простите безумие моего...       Филипп поднял руку, призывая к тишине. Его единственный зоркий глаз был прищурен в понимании того, почему его генерал так взмылен. — Мой царь... — Ищи его, Клит, — негромко произнес Филипп, и в его голосе прорезалось опасное любопытство. — Если он уйдет от тебя здесь, во дворце... значит, он готов.       Клит сорвался в бег, вновь сворачивая в сторону женских покоев, куда, как ему казалось, нырнул мальчишка. Но когда он добежал до конца перехода, коридор был пуст. Ни звука шагов, ни шороха ткани. Великан метался между статуями, заглядывал за тяжелые портьеры, но Данте словно испарился. Филипп медленно подошел к месту, где Клит потерял след. Рядом семенил Аминтор, продолжая изрыгать проклятия в адрес "непутевого сына". — Он рвет ваши свитки! Это позор на мой дом! — Замолчи, Аминтор, — бросил Филипп, не глядя на него.       Царь остановился у большой ниши с бюстом Ахилла. Он заметил то, чего не увидел разъяренный Клит: легкий след пыли, ведущий не вперед, а вверх, к карнизу, и едва заметную щель в кладке стены. Филипп знал этот потайной ход — он сам показал его мальчику неделю назад. — Он исчез, мой царь, — Клит вернулся, выглядя совершенно раздавленным. — Я не понимаю... он был прямо передо мной.       Филипп вдруг разразился коротким, сухим хохотом. Он посмотрел на Аминтора, чей рот был открыт в немом возмущении, а затем на Клита. — Ты проиграл одиннацатилетнему мальчишке, Клит. Прими это с честью, — царь снова посмотрел на стену, за которой, как он знал, сейчас замер вороненок, сжимая в руках остаток пустого пергамента. — Твой сын, Аминтор, только что показал нам, что такое настоящая война. Пока вы все смотрите туда, где шумно, он находится там, где его не ждут.       Царь развернулся и пошел обратно в кабинет, оставив Аминтора задыхаться от злобы, а Клита — переосмысливать всё, чему он учил этого маленького сорванца.       В этот день царь понял: его "актив" перестал быть просто ребенком. Он стал Тенью.       Спустя полчаса Клит нашел его на том же месте в библиотеке. Юноша спокойно читал, словно и не покидал стола. Перед ним на полу лежали обрывки пустой бумаги. Клит тяжело оперся о стол, вытирая пот со лба. Он долго смотрел на неповрежденный свиток, затем на Данте, и в его взгляде ярость медленно сменилась мрачным, глубоким уважением. — Ты обманул меня, — выдохнул Клит, и в его голосе прозвучало нечто похожее на гордость. — Ты заставил меня видеть то, чего не было. — Я лишь показал тебе твой собственный страх, Клит, — тихо ответил Данте, сворачивая папирус. — Пошли тренировать "лисьи" шаги?

***

Пелла. Королевские сады.

      Сады Пеллы в тот полдень напоминали раскаленную жаровню, где воздух дрожал от стрекота цикад и азартных выкриков. Свита Александра — будущие хозяева мира — устроила грандиозное побоище у старого грота. Юноши, вооруженные деревянными мечами и плетеными щитами, азартно "штурмовали" воображаемую Трою. Александр летел впереди всех, его светлые волосы выбились из-под кожаного ремешка и сияли на солнце, как шлем Ахилла. — Справа! Птолемей, заходи справа! — командовал он, перепрыгивая через поваленную статую нимфы.       Гефестион, чьи густые темные волосы промокли от пота и прилипли к вискам, следовал за ним неотступно. Он был выше и шире в плечах, чем царевич, и в этой игре выполнял роль несокрушимого бастиона. Когда Филота, сын Пармениона, попытался совершить дерзкий выпад в сторону Александра, Гефестион просто выставил плечо, оттесняя заносчивого сверстника с пути своего лидера. — За мной! — кричал он, размахивая деревянным мечом. — Троя падет до заката!       Следом, толкаясь и споря, неслись остальные: Филота, самый заносчивый, пытался командовать флангом, выкрикивая приказы Неарху и Эригию. Птолемей, уже тогда обладавший монументальным спокойствием, бежал замыкающим, приглядывая за хромым Харпалом.       Наконец, когда "Троя" была взята, мальчишки повалились на траву у фонтана, жадно глотая воду и обливаясь ею с ног до головы. Птолемей растянулся на прохладном мраморе, Неарх и Харпал спорили о тактике, а Александр сидел на краю чаши, глядя вглубь сада, где густые тени платанов казались почти осязаемыми. — Знаешь, Гефестион, — вдруг произнес Александр, вытирая лицо краем хитона. Его голос стал тише, и свита мгновенно притихла, ловя каждое слово царевича. — В этом дворце завелась какая-то темная магия. Сгустки тени, которые перемещаются быстрее, чем человеческий взгляд.       Юноши переглянулись.       В Македонии, пропитанной мифами и культами Олимпиады, такие слова никогда не воспринимались как пустая болтовня. — О чем ты, мой царь? — подался вперед заинтригованный Леоннат. — Ты видел призраков? — Не призраков, — Александр усмехнулся, и в его глазах блеснул азарт исследователя. — Пару дней назад я шел по галерее к матушке. Были сумерки. И вдруг — клянусь щитом Афины — я увидел, как тень отделилась от колонны, метнулась по стене и исчезла там, где нет ни дверей, ни окон. Словно сам дух дома решил погулять по коридорам.       Гефестион лишь тихо усмехнулся, глядя в воду фонтана. Он единственный знал, что "дух дома" — это его брат, который вчера вернулся с тренировки Клита с разбитыми коленями, но с победным блеском в глазах. Но он хранил молчание, как и обещал Данте. — Может, это те самые змеи твоей матери, Александр? — предположил Филота, хотя в его голосе слышалась легкая дрожь. — Говорят, они могут принимать человеческий облик. — Нет, — покачал головой Александр, его взгляд стал задумчивым. — Это было холоднее змей. Словно воронье крыло коснулось воздуха. Я попытался догнать эту тень, но она просто... испарилась. Будто её и не было.       Свита была заворожена. Для них, юных воинов, мир мистики был так же реален, как сталь меча. Они начали наперебой вспоминать странные шорохи в стенах и холодные сквозняки в залах. — Пошли, — Александр резко вскочил, обрывая мистические споры. — я слышал, на эпадроме новых лошадей привели.       Львята сорвались с места, и топот их сандалий скоро затих вдали. В их кругу не было места для Данталиона. Его имя не выкрикивали в пылу "сражения", его не звали делить кубок с водой у фонтана. Для свиты вороненка просто не существовало.       В это время Данте находился на другом конце дворцового комплекса — в заброшенном внутреннем дворике, заваленном старыми строительными камнями. Здесь не было смеха, только сухой хруст щебня под ногами и тяжелое дыхание Клита. — Еще раз, — прохрипел ветеран, скрестив руки на груди. — Ты должен пройти по этой стене так, чтобы я не услышал ни единого шороха. Если камень сорвется — завтрашний обед отдашь псам.       Данте, обливаясь потом, карабкался по отвесной кладке. Его пальцы, стертые в кровь, цеплялись за мельчайшие выступы. Он слышал отдаленные крики царевича и смех брата, доносившиеся из садов. На мгновение он замер, прижавшись щекой к холодному камню. Связь с Гефестионом принесла волну чужого, солнечного восторга, который на фоне его собственной боли казался ядом. — Не отвлекайся! — рявкнул Клит. — Твой брат учится играть в героя. Ты учишься выживать. Героев помнят в песнях, но живут долго только те, кто умеет вовремя исчезнуть.       Аминторид сжал зубы и сделал следующий рывок вверх. Он не завидовал брату. Он понимал, что пока Гефестион становится частью мифа, он сам становится частью реальности, о которой те мальчишки в садах даже не подозревают.

***

Пелла. Конюшни.

      Раннее утро следующего дня в Пелле выдалось прозрачным и звенящим. Воздух был свеж, пропитан ароматами росы и остывшего за ночь камня. Клит, огромный и крепкий, шел размашистым шагом, почти не запыхавшись после традиционной лесной пробежки — для него это было лишь легкой разминкой перед настоящим днем. Данте же пыхтел сзади, едва поспевая за наставником и тихо ругая его про себя. — У тебя ноги как ходули, Клит, — пропыхтел вороненок, с трудом поддерживая заданный темп. Он регулярно напоминал об этом ветерану, надеясь на каплю снисхождения, которой никогда не получал. — Жалуйся меньше, беги быстрее, — отрезал воин. Его голос был ровным, без малейшей тени усталости, что злило Данте еще сильнее.       Они добежали до царских конюшен.       Клит, вытерев пот со лба широкой мозолистой ладонью, решительно направился внутрь. Данте последовал за ним, наслаждаясь прохладой, сменившей утреннее солнце. В полутьме стойл, густо наполненных запахами свежего сена, выделанной кожи и острого конского пота, Клит остановился перед одним из дальних денников. Он с лязгом распахнул дубовую дверь и вывел наружу жеребца. Данте замер, и его голубые глаза расширились от недоверия.       Перед ним стоял огромный, черный как смоль конь фессалийской породы. Чистокровный жеребец был не просто крупным — он казался горой мышц из вороненого шелка, возвышающейся над одиннадцатилетним мальчиком. В нем чувствовалась сокрушительная, первобытная сила македонских скал. — Ты издеваешься, Клит? — наконец выговорил Данте, указывая на эту массу копыт и гривы. — В нем веса больше, чем во всей нашей библиотеке.       Клит издал тихий, глубокий смешок — редкий звук, который всегда означал высшую степень его расположения. — Твоя сила в том, что тебя недооценивают, вороненок. Так же и этот конь. Он твоя тень на четырех копытах.       Наставник замолчал, глядя на ученика. Он видел, как Данте медленно обходит животное. Мальчишка был чертовски умен и проницателен, но Клит чувствовал: ему не хватает стержня, той твердости, которая удержит его, когда мир начнет рушиться. Данте слишком много думал и слишком мало чувствовал. Ему нужен был якорь. Этот конь должен был стать его испытанием, его защитой и его первым настоящим другом. Если он сможет совладать с этой стихией, значит, внутренний стержень в нем окончательно закалился.       Воронок осторожно протянул руку к морде жеребца. Тот прянул ушами и шумно выдохнул горячий воздух прямо в лицо мальчику, обдав его запахом овса.       Юноша не отпрянул. Он коснулся бархатистой кожи, и жеребец, вопреки ожиданиям, не оскалился, а лишь тяжело вздохнул, признавая чужака. — У него нет имени? — спросил Данте, чувствуя под пальцами жар живого тела. — У него нет хозяина, — поправил Клит, протягивая поводья. — Конюхи звали его Воронным, но он не откликался. Ждал того, кто будет молчать вместе с ним. Ну что? Как назовешь мой подарок, вороненок?       Данте, пораженный подарком и его глубоким, скрытым символизмом, медленно провел ладонью по черной, лоснящейся шерсти фессалийца. Он чувствовал, как под кожей коня перекатываются жгуты мышц, готовые в любой миг превратиться в сокрушительный таран. Юноша поднял взгляд на наставника, и в его ледяных голубых глазах на мгновение вспыхнула новая, обжигающая решимость. — Я назову его Клит, — твердо произнес Данте. Его голос, обычно тихий, прозвучал под сводами конюшни как удар стали о камень.       Великан замер.       Его обычно гранитное, невозмутимое лицо на мгновение исказилось гримасой чистого, солдатского возмущения. Он ожидал пафосных имен из мифов, имен рек или богов, но не этого. — Назовешь коня в честь меня?! — прорычал ветеран, и его бас заставил лошадей в соседних стойлах испуганно прянуть ушами. — Это же конь, вороненок, а не старый, побитый в походах шлем! — Ты — мой наставник, — спокойно, с тем самым пугающим хладнокровием ответил Данте. — Мой единственный учитель. Я хочу, чтобы его имя каждую секунду напоминало мне о твоих уроках. О том, что сила без воли — это просто мясо.       Клит, смущенный и тронутый до самой глубины своей суровой души, которую он так тщательно прятал за шрамами и доспехом, лишь раздраженно махнул огромной рукой. — Ладно уж, черт с тобой,... Если хочешь ездить на "Клите" — надейся, что он окажется таким же упрямым, как я.       Спустя час они вышли на пустой плац за конюшнями. Данте и его вороной жеребец стояли рядом с конем наставника. Это был странный дуэт: одиннадцатилетний, жилистый мальчишкп и мощный черный фессалиец, который пока что делал только то, что хотел сам, презрительно фыркая в сторону "хозяина". Клит держал поводья своего собственного, испытанного в десятках битв скакуна. — Он должен идти за тобой не потому, что ты его тянешь, а потому, что он сам этого хочет, — объяснил Клит, внимательно следя за каждым движением Данте. — Терпение и контроль. Два слова, которые ты должен выжечь у себя на подкорке.       Клит демонстративно отстегнул повод своей лошади и небрежно бросил его на песок. Конь ветерана остался стоять неподвижно, словно врос в землю, преданно глядя на своего хозяина. — Мы используем свист как сигнал к движению и остановке, — сказал Клит. — Но это не просто звук, вороненок. Это обещание безопасности и порядка. Если ты спокоен — он спокоен. Если ты боишься — он превратится в неуправляемую лавину.       Клит издал тихий, мелодичный свист, почти похожий на птичий треск. Его конь тут же синхронно шагнул вперед, следуя за ним, как верный пес. Они двигались в идеальном унисоне: животное останавливалось, когда замирал воин, и прибавляло ход, когда тот ускорялся. Это была магия немого понимания. — Вот как это работает, — продолжал Клит, не оборачиваясь. — Ты должен быть его лидером, его вожаком. Тонкое давление, язык тела и тихие звуки. Вот как ты контролируешь силу, которая в десять раз превосходит твою собственную. Жесты — это твой невидимый повод. — Клит повернулся к Данте, и его взгляд стал острым, как наконечник сарисы. — Конь читает каждое твое движение. Чуть склонил голову — и он уже знает, куда идти. Сделал шаг в сторону — он последует за тобой. Это не сила, Данте. Это доверие. Ты должен стать его тенью, а он — твоей. Теперь твоя очередь. Ты должен читать его мысли прежде, чем он их только успеет подумать.       Данте сглотнул, чувствуя, как вспотели ладони. Он посмотрел на вороного жеребца — на своего "Клита".       Конь смотрел на него с вызовом.       Вороненок начал тренировать своего коня . Сначала он использовал обычный повод, но постепенно наставник заставлял его переходить на все более тонкие сигналы. Он использовал тихий свист и жесты, которые Клит ему показал. Сначала конь не понимал, но постепенно, благодаря терпению и последовательности, он начал реагировать.       Через несколько недель тренировок Данте стоял без поводьев перед своим "подарком". Позади него Клит-человек скрестил руки на груди, превратившись в немую статую судейства. — Спокойно, малец...       Данте сделал глубокий вдох, стараясь унять колотящееся сердце. Он знал: жеребец чувствует его страх, как запах падали. Если он не усмирит себя, он не усмирит и зверя. — Мы — одно целое, — прошептал Данте, глядя в темный, влажный глаз коня. — Ты — моя тень, я — твоя воля.       Он медленно, почти неощутимо отступил на шаг. Вороной фессалиец даже не шелохнулся, лишь презрительно фыркнул, обдав юношу горячим паром. Данте не сдавался. Он вспомнил слова наставника: "Тонкое давление". Он не тянул повод, он "давил»"своим присутствием, своей уверенностью. Юноша чуть склонил голову влево и сделал плавный, текучий шаг назад и в сторону. Его иссиня-черный хвост качнулся на ветру. Конь прянул ушами. Секунда тишины, в которой слышно было только стрекотание цикад в траве, и... жеребец шевельнулся. Тяжелое копыто опустилось на песок, следуя за движением Данте. — Хорошо, — сказал Клит, его голос был полон гордости. — Ты видишь? — Данте обернулся к наставнику. Его бледное лицо впервые озарилось не торжеством, а глубоким, почти мистическим покоем. — Он слышит не мой голос. Он слышит мои мысли. — Ты научился главному, вороненок, — негромко произнес Клит. — Сила — это иллюзия. Настоящая власть — в понимании. Ты приручил свою Бездну. Теперь она будет носить тебя на своей спине.

***

— Твой конь застоялся, Клит. Он пахнет ленивым овсом и старыми байками. Давай проверим, чьи уроки усвоены лучше: твои — по части бега, или мои — по части того, как не давать тебе спуску.       Клит вскинул бровь. Вызов от мальчишки? Наглый, прямой, без тени страха. — До того старого платана у ручья? — ветеран указал плетью на дерево, маячившее на горизонте в двух милях от них. — До платана, — подтвердил Данте. — И если я приду первым, ты признаешь, что я готов к настоящему делу. — Пошел! — взревел Клит, вонзив шпоры в бока своего скакуна.       Они сорвались с места одновременно. Земля вздрогнула под копытами двух черных теней. Клит ушел вперед на корпус — его опыт и мощный рывок со старта дали о себе знать. Ветер свистел в ушах, выбивая слезы, но Данте не суетился. Он пригнулся к самой шее своего вороного, чувствуя, как под ним работает живая, яростная машина мышц. — Давай, "Клит!" — шепнул он в ухо жеребцу. — Покажи ему, кто здесь Ворон!       Он не стал бить коня. Вместо этого он просто "отпустил" его внутри себя, давая фессалийцу ту свободу, которой тот жаждал.. Издал дикий, торжествующий ржач и начал сокращать разрыв.       Наездники неслись по полю, как два демона. Великан оборачивался, его лицо, обычно суровое, теперь сияло от азарта. Он видел, как подросток, плотно прижавшись к коню, обходит его по правому флангу. Данте не просто ехал — он вел. Он читал рельеф, обходя кочки и мягкий песок, экономя силы зверя для финального рывка.       За сто шагов до платана они шли ноздря в ноздрю. Грохот восьми копыт слился в единый гул. В последний момент Данте сделал то, чему научился сам: он резко сместил центр тяжести вперед и издал тот самый тихий, птичий свист. Вороной жеребец, словно выпущенная из скифского лука стрела, пролетел последние ярды и коснулся тени платана на полголовы раньше коня наставника.       Данте начал плавно осаживать зверя, описывая широкий круг. Он тяжело дышал, его лицо раскраснелось, а глаза горели ледяным триумфом. Клит остановил своего коня рядом, тяжело отдуваясь. На его лбу выступил пот, но в стальном взгляде читалась нескрываемая гордость. — Ты… ты жульничал, вороненок, — прохрипел Клит, утирая лицо ладонью. — Ты заставил его прыгнуть в конце. Где ты этому научился? — У тебя, мастер, — Данте похлопал своего коня по мокрой шее. — Ты сам говорил: "Тень бьет тогда, когда враг думает, что финиш уже достигнут". Ну что? Кто из нас теперь старый шлем?       Клит рассмеялся — громко, на весь лес. — Ты готов. Клянусь всеми богами Македонии, ты готов. Теперь мы едем в Пеллу не как учитель и ученик. Мы едем как два клинка одного царя. Собирайся. Филипп ждет доклад, и, боюсь, твой брат будет очень удивлен, увидев, на каком чудовище ты теперь ездишь.       Они въезжали в город на закате. Золотой свет Диона остался позади, сменяясь длинными, острыми тенями столичных стен. Клит на своем гнедом и Данте на вороном великане, которого он теперь официально звал Клитом-младшим, ехали бок о бок.       Стража у ворот, привыкшая видеть генерала, вытянулась во фрунт, но их взгляды невольно задерживались на подростке. Данте сидел в седле так, будто врос в него. Его жилистое тело, обтянутое белой туникой, двигалось в идеальном ритме с конем, а иссиня-черный хвост мерно покачивался на плече. Но больше всего их пугал его взгляд — льдисто-голубые глаза смотрели сквозь людей, словно те были сделаны из тумана. — К чему я готов, мастер? — тихо спросил Данте, когда они миновали рынок. — К тому, чтобы перестать быть "тенью Гефестиона" в глазах отца, — не оборачиваясь, ответил Клит. — Завтра Филипп соберет совет. Там будет Антипатр, будет твой отец Аминтор и, конечно, наш сияющий царевич со своим Щитом. Царь хочет, чтобы ты представил отчет о поставках зерна из Фракии.       Данте чуть сжал колени, и вороной жеребец мгновенно замедлился, подстраиваясь под темп наставника. — Цифры? Ты учил меня убивать и скакать во весь опор, чтобы я считал мешки с пшеницей? — Ты дурак, вороненок, если думаешь, что война — это только мечи, — Клит наконец посмотрел на него, и в его взгляде была суровая гордость. — Война — это когда у врага кончается хлеб раньше, чем у тебя — терпение. Твой отчет покажет, кто из союзников ворует у короны. Ты выведешь их на свет, Данте. И сделаешь это так, чтобы они даже не поняли, кто перерезал им жилу.       Они проезжали мимо дома Аминтора. В окнах горел свет. Данте мельком увидел силуэт брата — Гефестион стоял на балконе, смеясь и что-то оживленно рассказывая Александру. Они были прекрасны, молоды и полны веры в свою непогрешимость.       Данте не остановился. Он даже не замедлил ход. — Я сделаю это, Клит. Пусть они сияют на пирах. Я буду считать их мешки. И их грехи. — Вот теперь ты точно готов, — хмыкнул ветеран.