Жги меня, пламя

Перед тем как они действительно напали на след Рери, им пришлось потерять еще семерых светоносцев. А было это так. Очаги Дикий Охоты расползались все дальше и дальше, и уже стали приходить сообщения, что твари лезут из Мрачных болот. И хотя неподалеку квартировался штаб Ордо Фавониус, патрулировать земли Нод-Края они не могли. Впрочем, мондштадские рыцари регулярно, пусть и в меру своих сил, оказывали Светоносцам поддержку и нередко соглашались сопровождать хотя бы обозы с провиантом, идущие от порта до Пирамиды. Также именно они взяли на себя пораженных скверной волков и хиличурлов, так что требовать от них большего уже не смели. К тому же поговаривали, что магистр ордена Варка бережет своих людей как зеницу ока, даром что криклив, свиреп и непредсказуем. Однако Светоносцы, наученные горьким опытом сотрудничества со всеми власть имущими, от Фатуи до мэров Нашгорода, уже привыкли никому не верить и ни на что не надеяться, поэтому ходить лишний раз к Варке они и не помышляли. Получат провиант, поддержку иного войска — так и ладно. Не получат ничего — не беда, пока есть люди и припасы, они выдержат. Притом в светоносцы просились регулярно: как ни оберегай Нод-Край, все равно где-нибудь разорят деревушку-другую, а то и перебьют всех вместе с ратниками, и после этого жестокого побоища неизбежно останутся сироты, которым и деваться некуда. Тут-то их разыщут, соберут, отведут в Пирамиду, где они будут много работать и учиться ратному делу, после чего, если не умрут раньше, заступят на свой пост, чтобы однажды погибнуть, как и те, кто отчаянно стремился их спасти. Круговорот этот был неизменен вот уже сотни лет, и ничто не могло переломить этот проклятый уклад. Положение Светоносцев ухудшалось еще и тем, что Дикая Охота поднимала из могил в том числе их неупокоенных товарищей. Редко кто из ратников умирает без сожалений, и Бездна, пользуясь этим, раз за разом пополняла свои нечистые ряды. К несчастью, Кирилл подоспел к Болотам слишком поздно: отправленный отряд уже перебили. Он застал лишь одного окровавленного ратника, в которого успела вцепиться их общая сослуживица. Ее пурпурные глаза горели огнем, из хищно оскаленного рта капала слюна, и она одними руками, в которых вдруг поселилась неведомая сила, рвала выбранную жертву. Ратник вопил благим матом, пытался ее пинать и бил кулаком по лицу, но сопротивляться едва ли мог: она уже стала безумным чудовищем, не чувствующим боли, и таких полагалось только разить и сжигать — спасти их уже невозможно. Но Кирилл, полный странных дум о своем огне и живом человеческом тепле, решил попытаться очистить ее от скверны, как накануне очистил госпожу Лауму. Однако чтобы синий огонь не пожрал и раненого, прежде следовало отодрать от него обезумевшую девушку. Что Кирилл и проделал с невозможной точностью: отработанным движением он выхватил копье, ударил древком перед наконечником по рукам обезумевшей, дождался, когда вслед за мышцами ослабнет ее хватка, и рывком, ухватив за шиворот, потянул на себя. Ему повезло, что руки у несчастной действительно онемели, скрюченные пальцы дрогнули и выпустили плоть ратника, и Кирилл смог за шиворот отбросить ее подальше. Следом он обратился в пламя, скользнул молнией к ней и обхватил всю. На все про все ушло несколько секунд. Но едва он ее взял, как сослуживица, подобно прочим, просто рассыпалась белым пеплом. Сгорело все: и плоть, и кости, и тяжелая меховая одежда, и металлический фонарь на ее поясе. Кирилл поспешил от нее отпрянуть и вернуть себе человеческий облик. Повезло, что ратник за его спиной на них не смотрел: он припал к земле грудью, корчился от дикой боли, орал при этом дурниной и даже жевал землю. И вдруг затих, как будто умер. Вся трава под ним напиталась свежей дымящейся кровью. Кирилл, чуть помедлив, отозвал копье и поспешил к выжившему, хотя особо не верил, что тот еще жив. Он наскоро осмотрел его и нащупал пульс на шее: нет, еще не умер, но истекает кровью. Кроме него, помочь было некому, и Кирилл принялся шарить по одежде ратника, выискивая, что у того есть при себе. В тот день им благоволило как никогда: нашлась и фляжка, полная огненной воды, и бинты, и кашица шпороцветника, уложенная в консервную банку. Вместе с тем нашлись таблетки, присланные из Сумеру, которые обещали покой и дурманящее забвение. Их здесь называли «обезболивающими», но нередко пили просто так, чтобы не трястись от страха перед смертью. Под конец Кирилл нащупал перочинный нож, который был как никогда кстати. Собрав и разложив все на траве, Кирилл принялся за дело. Он снял перчатки, закатал рукава плаща, омыл руки и перочинный нож огненной водой, после чего стал аккуратно рвать и сдирать с раненого ошметки изодранной формы. Ткань липла к ранам, принималась застывать на них коркой, и Кирилл спешил все поскорее снять, чтобы срочно промыть раны, в которых обезумившая сослуживица наверняка копалась грязными руками. Он знал, что большинство ратников умирает не от ран, а от гнойной инфекции и болевого шока, поэтому старался управиться до того, как его товарищ придет в себя. Действовал он точно и быстро. Одним движением содрал лоскуты формы, другим — вскрыл консерву со шпороцветником, третьим — вылил почти всю фляжку на бока и грудь ратника, четвертым — сгреб из банки кашицу и втер в раны так, чтобы те закупорились. Бинтовал он так же быстро, резко и туго. И хотя повязки на груди и боках ратника тут же намокли, и всюду выступили алые пятна, но хотя бы не промокли насквозь, и кровь больше не лилась на траву. Осмотрев раненого, Кирилл понадеялся, что этого на первое время хватит, и он успеет довезти товарища до Пирамиды. Там уж им займутся как следуют: зашьют, напоят лекарствами, может быть, перельют кровь. В штабе он слышал, что для этих дел они даже выписали себе доктора из Сумеру. Но прежде следовало аккуратно перенести раненого в Маяк на колесах, а там и перевезти его так, чтобы не растрясти. Он мог умереть в любую минуту, и Кирилл понимал, что это сулит ему многими неприятностями. Еще недавно его обвиняли в убийстве сержант-майора Соссия, непосредственного начальника, и только силами Путешественника и Паймон удалось выйти на истинного преступника. Но память о его розыске была еще свежа, светоносцы глядели на него косо, и Кирилл не желал давать им новых поводов для подозрений. Нечеловеческая сила обычно сковывала Кирилла и не давала ему как следует проявить себя. Обычно он избегал превращений на глазах у сослуживцев, и мало кто знал о его истинной сущности. Один лишь старшина Никита обо всем догадался еще в первый год своей службы и при каждой встрече на что-нибудь намекал. Кирилл привык, что для этого человека господин Флинс не так-то прост, что абсолютной веры ему, Флинсу, нет, но за все годы общей службы еще не замечал попыток его устранить. Однако все изменилось с приходом Рери. Лунный мститель решил его руками провернуть свои темные дела. К удаче Кирилла, раненый товарищ так и не пришел себя, даже когда он переносил его на руках в Маяк на колесах. Это был крепко сбитый и высокий мужчина, гораздо толще и несколько выше самого Кирилла, и чтобы перетащить такого обычно требовалось позвать никак не меньше двух таких же высоких и крепко сбитых молодцов. Судя по лицу, выживший ратник был еще молод, на вид — не больше двадцати шести. Светлые усы, намечающаяся каштановая борода, похоже, светлые глаза, но Кирилл не успел толком разглядеть их, чтобы сказать в точности. Кажется, его товарищ был типичным выходцем Нод-Края, наверняка из второго-третьего поколения осевших переселенцев из Снежной. Таких Кирилл повидал на своем веку многие тысячи. И схоронил никак не меньше трех тысяч. Потому-то он прекрасно знал, какие они из себя. Все как на подбор: удалые, смелые, презирающие смерть и любящие жизнь бражники, способные за вечер раздавить не то что пару стаканов, а целую бочку приговорить. В каждом городке у них по жене и дочке, в каждой деревушке — по милой. Но не дай все архонты и боги кому-нибудь из мужчин их коснуться — оскорбятся страшно, будто у них похитили честь. Кирилл предпочитал таким не помогать, а то еще обложат самыми грязными ругательствами. Отчего же помог в этот раз? Да неудачно попался, и отвернуться было нельзя. Догадавшись, чем может обернуться такое спасение, Кирилл поспешил уложить ратника на заднее сиденье Маяка на колесах, закрыть дверь, обойти бронированный фургон, вскрыть дверь водителя единым ключом, который выдавали всем светоносцам на дежурстве, и заскочить в кабину. Водил он плоховато, но в безвыходном положении и его грубая езда годилась. Очень некстати Кирилл вспомнил, что не садился за баранку с десяток лет. Но ему опять же повезло: при всех модернизациях Айно управление осталось прежним, совершенно грубым, если не топорным, и уж как-нибудь переключаться с первой по пятую скорость Кирилл выучился. С душераздирающим скрипом Маяк на колесах тронулся и покатил по жирной от грязи дороге, подпрыгивая на каждой каменистой кочке. Лишь в Пирамиде Кирилл узнал, что спас Парфена Рудина, ратника своевольного и бедового. И что этот Рудин запомнил его на всю жизнь.