Жги меня, пламя

После рокового выстрела и безумия в городе Дикая Охота стала как будто сильнее. И прежний лунный свет ложной луны, что лился из нее сам собой, а вовсе не в ответ на молитву, перестал разгонять мрак. А между тем тот сгущался: некогда тихий остров Хийси, где почти никогда не видели Дикую Охоту, утратил свою безмятежность. Все чаще Дети Морозной Луны говорили ей, что видят какие-то странные тени, слышат голоса… Что уж говорить о пути в Нашгород: тот стал вовсе небезопасен. Что делать с этими бедами, вдруг обрушившимися на живых, Лаума не знала. Тревожить обессилевшую Куутар она не осмеливалась: Лунная Дева и без того не признавала Детей Морозной Луны, жадных до благ, и снисходить к ним не собиралась. Но долг превыше всего, иначе ее не назвать Голосом Лунного Гимна, и Лаума, как и всегда, переделав все дела в анклаве, собралась в Нашгород, чтобы раздавать «Хлеб наш насущный» и вести проповеди. После того хаоса, что поднялся из-за уловок врага, после многочисленных пожаров и погромов, многие утратили свое единственное имущество, и хотя Кураторий тайн в лице Нефер отчаянно давил на богатеев Нашгорода, раздавать пищу сирым и убогим те не спешили, а о жилье или убежище не могло быть и речи. Лишь Светоносцы обеспечивали люд худыми палатками и делились ржаным хлебом, отчего у несчастных детей погорельцев стали проявляться признаки цинги. Им требовалось мясо и фрукты, но где достать их? Все это было слишком дорого. Первое время, наблюдая за обездоленными, Лаума подумывала, а не привести ли их в анклав, где всего будет вдоволь, однако, осторожно поделившись этими мыслями с Люликки, своей помощницей в Нашгороде, она встретила полное непонимание. Девушка рассердилась, стала запальчиво говорить, что эти варвары придут, все испортят, все съедят, и на священной земле станет невозможно жить, и Лаума сочла благоразумным убедить ее, что это так, всего лишь раздумья, и ничего для Детей Морозной Луны не изменится. Так она открыла, что ее паства люто ненавидит нашгородчан, а ее приказы исполняет исподволь, с большим трудом покоряясь ее глупому милосердию. И если уж Люликки, годами работавшая на раздаче, так думает, то с другими и говорить нечего. Но сердце Лаумы было неспокойно. Что-то ежедневно отрывало ее от анклава, гнало в Нашгород, велело спасти хоть кого-нибудь… И она шла туда несколько раз за неделю: порою одна, а порою с обозом, куда Дети Морозной Луны клали ягоды, фрукты, сухие лепешки и прочие припасы. Когда Лаума шла с обозом, опасности не было. Или, вероятно, она до последнего ее не замечала. Ее паства громко распевала песни, тянула гимны, шумно катила тележки, весело трещала, чтобы прогнать скуку в дороге. К тому же к ним неизменно слетались птицы в поисках чего-нибудь поклевать, и за их щебетом Лаума тоже не слышала жуткого ропота мертвых. А если вдруг темнело, начинали сгущаться сумерки, весь обоз вдруг загорался двумя десятками фонарей, и в желтом ласковом свете ступать было и весело, и приятно. Но когда Лаума шла в город одна… Ей чудилось, что за ней кто-то ходит, наблюдает, поджидает ее на каждом углу. Что как будто туман на ее пути становится все гуще и гуще… Что где-то рядом ропщут на неизвестном языке. А еще эти слухи о Лунном мстителе… Его описали высоким и могучим мужчиной, очень высоким, перемотанным черными бинтами, в жуткой маске. И… полным скверны. Отчего-то Лауме казалось, что если враг ее хотя бы походя коснется, она тут же осквернится так, как еще не бывало, и никакая сила луны уже не спасет. Насколько ей было известно, Путешественник с Паймон что-то делают, ведут какое-то свое расследование со Светоносцами и Флинсом, но подробностей Лаума не знала. Нефер просила ее ждать, сказала, что ее знания и сила позже понадобятся, но пока было тихо. И Лаума покорно ждала, стремясь в Нашгороде подавить не только беспокойство, но и развеять скуку, сдержать в узде свое нетерпение. В тот день, когда она собралась в Нашгород, прошло уже две с половиной недели после пожарищ. Но странный дым, поднимающийся от выгоревших улиц, до сих пор коптил небо, и Лаума, подходя к городу, еще издали примечала его, отчего ей становилось тяжело на сердце. Однако в тот день характерный дымок упорно не появлялся на горизонте, хотя Лаума не сказала бы, что туман, стелющийся по земле на ее пути, стал особо гуще. Пели птицы, шелестела листва, хрустели камешки под ногами… Лаума слышала все отчетливо, чувствовала дыхание природы, и путь ее как будто ничто не омрачало. Лишь только дымок… лишь только дымок не поднимался от Нашгорода. И сам город был невидим. Она шла и шла — неспешно, спокойно, примечая знакомые знаки. И груду металлолома за мастерской «Дзынь-Клац», и ободранное дерево, и разбросанных как придется роботов, оставленных Айно, и объеденные кусты летники — постарались Хладнорогие олени. Но отчего-то солнце слишком быстро достигло зеницы, а после покатилось к земле… Задумавшись о судьбе нашгородчан, Лаума не сразу хватилась, что ясный день сменился сумерками. Спустившись в низину, она вдруг обнаружила, что разом стало темным-темно. Лаума не испугалась, решительно двинулась вперед, ускорила шаг, но тут дорогу ей преградила густая пурпурная дымка, вдруг расстелившаяся перед ней. Лаума не сдержала судорожного вздоха: все-таки попалась. Она сложила руки и принялась молиться — ее рога засветились, и от каждого осторожного шага стали расходиться бледные световые вспышки. Прикрыв глаза, Лаума отдалась ощущениям: сила луны вела ее, оберегала, что мать, и с ней, путь и ложной, Лаума не ведала страха. Сколько она шла? Полчаса, час, половину дня? Под ногами была твердая земля, но Лаума сквозь истовую молитву заметила, что даже собственных шагов не слышит. Умолкли птицы, затих шелест листвы, скрип машин и брошенных механизмов. Не было даже окриков мародеров, готовых вот-вот сцепиться в драке, а ведь она уже так близка к городу… Даже позвякивание ее украшений стихло, хотя те были у самых ушей. Неужели?.. Не выдержав, она все-таки усомнилась и открыла глаза. Точнее, попыталась это сделать, однако ресницы как склеились, веки потяжелели. Вдруг на ее плечи навалилось что-то жаркое и душное: Лауме почудилось, что ее, как в детстве, вмиг закутали в шерстяное сопревшее одеяло, придавили, и она под покрывалами задохнулась. Она инстинктивно раскрыла рот, судорожно вздохнула, и ей в нос и легкие вдруг что-то набилось. На языке чувствовался странный холодный пепел, от которого несло книжной пылью. Лаума рванула в сторону, мотнула головой с тяжелыми рогами, опутанными подвесками, но никакого звона не услышала. Руки и ноги вдруг страшно промерзли, онемели, притом что по жилам бежал нехороший жар. Что-то панически забилось в ней — как будто душа-птица, заточенная в клетку, и отчетливо чувствовалось, что эта душа погибает. Что нечто жмет ее, давит, душит… Все в Лауме тряслось, изнемогало, и она не знала, как выпутаться, вырваться, как хотя бы вздохнуть! И когда ее совсем придушили, она вдруг услышала тихий проникновенный голос, пробившийся к ней из пустоты: — Госпожа Лаума, вы умираете. Если сейчас же не разогнать Дикую Охоту, вы пропитаетесь скверной. Позвольте окутать вас пламенем. И… простите мою дерзость. Не успев толком понять, что ей сказали, она, заметавшись мыслями и телом, попыталась было сбросить что-то, что ее душило, однако… тщетно. Кругом было темно, пусто и глухо. И она сама была слепа, глуха и нема. Но тут что-то побежало по ее коже, ожгло, разлилось и спустя секунду охватило ее всю. В ушах взревело пламя, и Лаума, напрягая все маленькие мышцы у глаз, с усилием распахнула глаза. Ей это удалось: как будто кто-то срезал с них пелену одним резким движением. Но смотреть было не на что: все было в ярко-синем огне. Она горела заживо. Ей бы испугаться, закричать, но Лаума застыла в смятении и молчании, как перед какой-нибудь лунной святыней. Боли не чувствовалось, как и жара, ведь пламя, разбежавшись по ней, тут же остыло. От него так и веяло морозной вечностью, неспособной никого согреть, но способной всякого пожрать. И сейчас оно пожирало скверну, разлитую в воздухе и в ней самой. Вместе с тем оно пожирало и ее одежду, плавило украшения. Но стыда Лаума не испытывала. Все это телесное, бренное было бесконечно далеко от нее и казалось особенно ничтожным: она очищалась в море синего пламени, и то было что божество, которому безразлична форма и суть смертных. Постепенно Лаума стала замечать, что синее пламя ослабевает, потихоньку оставляет ее тело. Удивительно, что ни один волос с ее головы не опалился — остались лишь мелкие ожоги на руках, как будто она на миг притронулась кистями к горячему котлу. Они немного зудели, поврежденную кожу чуть-чуть жгло, но не более того. — Господин Флинс? — на пробу позвала она, уже догадавшись, кто мог прийти к ней на помощь. Его появление ее ничуть не удивило: в конце концов, после случившегося в Нашгороде Светоносцы удвоили патрули и стражу, да и сам он, как рассказывал Путешественник, все эти годы неустанно преследует Дикую Охоту. Странно ли это, что он объявился вдруг в очаге скверны? Когда всегда появлялся? О нет, Лаума не удивилась этому. Если что и поразило ее, так это то, как филигранно он управляется со своим пламенем. И может не только обращаться в него и заполнять фонарь, но и охватывать других живых существ так, чтобы они не получили никакого урона. На ее вопрос он ответил не сразу. А появился и того позже, когда только оскверненный туман отступил и рассеялся, подгоняемый вспышками молний, бьющих как будто из самого синего пламени. Наблюдая, как молнии вместе с огнем жгут туман, Флинс проговорил прямо над ее ухом: — Мне очень жаль, госпожа Голос Лунного Гимна, что ради вашего спасения пришлось сжечь вашу одежду. Впрочем, она бы и сама рассыпалась тленом, не выдержав густоты скверны. Такого тумана не выдержит даже железо — лишь некоторые фонари светоносцев. Но будьте спокойны, мы что-нибудь придумаем и сможем соблюсти все необходимые приличия. Как и всегда, он говорил подчеркнуто вежливо, даже любезно, и Лаума, все еще объятая спасительным пламенем, вдруг испытала укол стыда, хотя для него было не место и не время. Тонкий намек Флинса, что ему пришлось расправиться с ее одеяниями, заставил Лауму опустить голову, и она обнаружила, что на ней не осталось даже белья. Будь она совсем девочкой, Лаума позорно бы закричала и бросилась прикрываться, но многолетнее учение, широкие познания, взращивание выдержки и суровые испытания почти лишили Лауму постыдного малодушия — жреческая служба закалила ее. Что ж, она совершенно нага, чем нарушает всевозможные приличия, но в этом нет ее вины, следовательно, ей нужно всего-то положиться на своего доброго знакомца, что был так любезен спасти ее от гибели. Быть может, он позже поспешит спасти ее и от бесчестия. Наконец пламя стало сходить с груди, живота и ног Лаумы. Еще несколько минут — и оно сошло с плеч и волос, притом сошло вдруг развевающимся синим плащом и разом пропало, не коснувшись земли, будто и вовсе не бывало. Лаума глубоко вздохнула. Флинс стоял перед ней, повернувшись спиной. Длинные, чуть спутанные волосы еще не улеглись, поднятые элементальной энергией. Несколько повернув к ней голову, он через плечо осведомился: — Госпоже будет угодно, если я на время дам ей свой плащ? Или она сочтет его слишком грязным? Уверяю вас, он из чистого пламени, следовательно, запачкаться не может. Я так долго носил его, что он «окаменел» в своей форме, и я не слишком страшусь, что он на ваших плечах вздумает развеяться. Лаума в удивлении моргнула. Неожиданно господин Флинс поведал ей свою тайну. Быть может, от неловкости, возникшей между ними. — Не ожидала, что вы одеты… в пламя, — быстро справившись с удивлением, честно призналась Лаума. — Но если ваш плащ так надежен, я с большой благодарностью приму его и почту за честь носить, — добавила она мягко. — Мне кажется, вам хочется спросить, отчего я не сотку вам платье из пламени, — поспешил вставить Флинс, и так она поняла, что он смущен больше нее. И в принципе больше, чем следовало бы. Но как будто… не так, как молодой мужчина, заставший девушку обнаженной. Он стыдился чего-то иного, и Лаума пока не могла взять в толк, чего именно. — Раз уж вы заговорили об этом, прошу, объясните мне чуть подробнее и утолите мое любопытство, — вежливо отозвалась Лаума, отчего-то опасаясь, что этот разговор приведет их к странной развязке. — Мне не хотелось бы вас обжечь. Или подвести своей неловкой поделкой, — прямо сказал Флинс. — Мне кажется, ни вы, ни Дети Морозной Луны в случае неудачи не простят мне шрамы на вашей коже. Да, пламя мое холодно, но сжигает и обращает в пепел не хуже горячего алого. Но и оставить вас я не могу. Думаю, меня превратно поймут и на службе, и в нашей тесной компании, если я отправлю вас в город… в таком виде, — и только последнее он сказал уклончиво. Лаума охнула и понимающе вздохнула. Какая жалость, что он поставила своего шапочного знакомца в такую неловкую ситуацию! Ведь ему и одеждой толком не поделиться! Все, что им остается, это уповать, что синее пламя все-таки худо-бедно прикроет ее наготу. И не вздумает развеяться в самый неподходящий момент. — Быть может, разумнее повернуть к мастерской «Дзынь-Клац»? Все-таки там увидят меня… немногие, — робко заметила Лаума. — Именно это я и хотел вам предложить в качестве следующего варианта, — откликнулся Флинс. — Но даже так вам не стоит отказываться от моих скромных одеяний. Впрочем, теперь я и в своем плаще не уверен. Мне кажется, без моей поддержки он не выдержит. Может быть, госпожа Голос Лунного Гимна будет любезна взять меня в руку вместе с фонарем? Тогда я смогу окутать вас… скажем так, собой, и вам не придется опасаться ни ожогов, ни… нежелательных наблюдателей. Последнее прозвучало совсем уж неприлично, и если бы Лаума не слышала от птиц и зверей страха перед могильным холодом этого господина, она бы не ровен час решила, что перед ней какой-то развращенный альв, отбившийся от рук. Однако в господине Флинсе она была уверена: он ни в чем не обнаруживал подлую натуру, а как раз наоборот, самоотверженно служил людям, пусть иные и порывались его арестовать, а там и сжечь. Будь Лаума обычной женщиной своего анклава, она бы дважды подумала, однако она была Голосом Лунного Гимна, и ее тело с рождения не принадлежало ей самой. Она была общей святыней, общей слугой, посланницей. Ни выйти замуж, ни родить ребенка она не могла — спустя столетия Дети Морозной Луны, отказавшись от выведения наследника с чистой кровью, отказали жрицам в этом праве. Быть может, отказали еще для того, чтобы остаться для них единственными чадами. Странно ли, что их навсегда оставила Куутар? Наскоро обдумав его последнее предложение, Лаума решила, что оно самое действенное. Коротко кивнув, пусть даже Флинс ее не видел, она спокойно согласилась: — Благодарю вас, господин Флинс, за заботу. Обещаю со всем почтением нести ваш фонарь и, соответственно, вас в своих руках. Не оборачиваясь к ней, он тоже быстро кивнул и вдруг весь загорелся. И отчего-то, когда ее повторно охватило пламя, а в пальцы уткнулся стеклянный бок старинного фонаря, объятие стихии показалось Лауме теплым…