Жги меня, пламя

До мастерской «Дзынь-Клац» они добрались без приключений: от фигуры Лаумы расстилался такой мертвенный холод, что вял даже мох под ногами, и все живое поспешило от нее попрятаться. Тишина показалась ей непривычной до жути: изо дня в день она слышала щебет, гомон, похрюкивания, пофыркивания, шлепания губами, хвостами; топотание, битье копыт и все прочее. Но громче этого — неясные мысли и чувства животных: часто перемешанные, наспех созданные, блеклые или, наоборот, слишком яркие, совсем не человеческие. Лишь потому, что Лаума сама порой обращалась в животное, она худо-бедно могла выносить эту разноголосицу. И читать образы, вспыхивающие в головах что зверей, что птиц. Благодаря чему могла их подзывать, выслушивать и отвечать так, чтобы ее поняли. И вдруг на нее обрушилась зловещая тишина. Только хрустели мох и камешки под твердыми каблуками, шуршал темный шелк, завывал ветер. Лаума чувствовала странную двоякость: она была совершенно одна, но не одна, она была полностью одета, но нага, и от этой неопределенности ей было не по себе. В одеждах, созданных Флинсом, тепло не держалось: они чувствовались сплошной кисеей, хотя были достаточно плотными на вид, к тому же он сотворил для нее обувь в виде высоких сапогов с твердыми каблуками. Именно они давили камешки и крошили их в мельчайшую крошку. Лаума не могла себя толком рассмотреть, но знала, что одета в какое-то платье, причем очень темное, весьма длинное, старинное, с частично воссозданным нижним бельем там, где господин Флинс, судя по всему, сумел его разглядеть у женщины. И потому под подолом решительно ничего не было, а вот груди покоились в сорочке, и талия была стянута безупречно сидящим корсетом. Подробными оказались и подол с рукавами, на которых Флинс воссоздал причудливое тяжелое кружево. «Хотелось бы знать, как долго он живет на свете…» — подумала про себя Лаума, чувствуя легкое смущение оттого, что носит знакомца буквально на себе. После того, как он рассеялся туманом, разжегся огнем и вдруг охватил ее как пелена, Лаума уже не сомневалась в его природе: он фея-фонарь, созданный, как многое другое, гиперборейцами. Но был ли он непосредственно создан или рожден от первопредка спустя многие-многие поколения, она сказать не могла. Может так статься, что они оба поздние потомки, у которых от славного прошлого ничего не осталось. Но любопытство разжигалось в ней, и она робко начала: — Господин Флинс, позвольте еще раз выразить свою благодарность. Вы пришли в минуту опасности, а после протянули мне руку в минуту нужды. Как мне воздать за вашу доброту? И к тому же одарили меня не полотном без формы, не робой, а сделались нарядным платьем. Я восхищена вашим вкусом, но… позволите спросить, чем вы вдохновлялись? Скажи так кто-нибудь другой, и подобные похвалы приняли бы за насмешку, но Лаума говорила мягко, и вложенная благодарность была принята. У самого ее уха тихо сказали: — Боюсь, я слишком отстал от нынешней моды и предложить вам что-нибудь современное не в силах. Для меня остается загадкой как ваш ритуальный наряд, так и повседневные одежды в Нод-Крае. Особенно если они очень коротки и не слишком много скрывают. В бытность мою носили все длинное и закрытое, я и сам, как вы могли заметить, закрыт чуть ли не до самых глаз, хотя понимаю, как тяжко молодой девушке или женщине путешествовать с подолом такой длины. Меня утешает лишь то, что платье в целом почти ничего не весит и очень кстати прикрывает ваши ноги… — Не тревожьтесь, я неприхотлива, — поспешила вставить Лаума. — Просто удивлена такому богатству отделки, такой подробности… Вы большой ценитель роскошных вещей. — К счастью или к сожалению. Моя маленькая страсть: копить вещи с длинной историей. Но вы не подумайте, большая часть моей коллекции — кости и камни. Причудливые животные этих земель давно вымерли, а я собираю их останки, чтобы память о них окончательно не угасла. Есть у меня иллюзия, что однажды кто-нибудь их тщательно соберет, опишет, оживит хотя бы образы, и мы получим представления, что это за животные были. — Весьма интересное занятие. Не ожидала, что вы настолько бережно относитесь к старине. Впрочем, мы мало знакомы, я не могу судить. — Но вы судите верно, — в тихом голосе чувствовалась мягкая улыбка. — Вы мне сразу понравились, госпожа Лаума. Разумеется, как знакомая Путешественника и потенциальный товарищ. Мне кажется, мы оба слишком тяготеем к старине и довольно оторваны от современности, и в этом наша сила и слабость. Он говорил неопределенно, скорее уклончиво, но Лауме показалось, что он хочет затронуть связь между их народами. Что они одни и могут претендовать на истинную древность, поэтому им простительно не разбираться в сегодняшнем дне и во многом от других отставать. Но развивать эту тему не хотелось, и Лаума спросила: — Не подскажите, господин Флинс, как называется это широкое платье? Или, быть может, юбка? — Я бы сказал вам на альвийском, но это довольно бесполезно, — несколько смущенно завел он. — Что до общего языка, то известен только элемент — кринолин. Обычно он держится на специальных каркасах, часто на китовом усе, но я, видите ли, не имел удовольствия знать, как он в действительности устроен… Лаума удивленно охнула, и прежде чем удержать себя в руках, быть может, даже лучше за рога, бросила: — Неужели вы сами не расстегивали такие платья? И у вас не было жены, кому можно было б расстегнуть? Вы кажитесь завидной партией… — Неужели?.. — чуть погодя, эхом переспросил он, и в его холодном тоне промелькнула  жестокая насмешка. Ту-то она и спохватилась, что изменила себе и зашла за грань допустимого. Лаума не ожидала, что ее до глубины души поразит такое продуманное платье, у которого будет лиф, кружево, шнуровка, многочисленные вставки вышивкой на шелке и еще луна ведает какие украшения. И что ей создадут вполне удобные сапоги, хотя из-под подола выглядывали только носки, и то не полностью. Даже когда она шла. — Простите меня, господин Флинс, я не ведаю что говорю. Меня до глубины души поразили ваши познания и образность, отчего я позволила себе не слишком прилично осведомиться… — с готовностью стала виниться она. И знакомец ее объяснения принял: в его тоне снова слышалась мягкость. — Ничего. Полагаю, это меньшее, что я должен выслушать. Понимаю, как вам досадно, что я не сделал ваши одеяния удобнее и правдоподобнее. В погоне за почтительностью я позабыл, что порою самые тривиальные, пошлые и пустые вещи создают тот самый неповторимый комфорт, при котором легко быть доброжелательным и добродушным. А раз их нет, то и благодушия нет. Вот вы и рассердились на меня. В таком случае, приношу свои извинения… — Нет-нет, не нужно! Как можно требовать от своего спасителя?.. За этим несколько пустым разговором они не заметили, как добрались до мастерской «Дзынь-Клац». Их встретили поля жестяных листов, разукрашенные детскими мелками и граффити. Маленькие, по пояс, роботы приветливо застыли на подступах, укрытые высокой сорной травой и кустарником. Неподалеку от мастерской возилась с оленем Инеффа, но, почувствовав сенсорами их приближение, мигом встала, механически обернулась и направилась к ним, чеканя каждый шаг. Ее глазные окуляры то расширялись, то сужались, мерцая голубоватым светом. — Обнаружены гости и товарищи Айно и Путешественника. Провожу дополнительную проверку. Проверка завершена. Приветствую, госпожа Лаума, господин Флинс. В рамках протокола приветствия обязана спросить: как вы поживаете? Лаума не без неловкости откликнулась на приветствие и коротко рассказала, в каком плачевном положении она оказалась. Инеффа, будучи роботом, встретила ее объяснения равнодушно и лишь сообщила: — Айно сейчас спит. По моим расчетам, ее нельзя будить раньше шести часов вечера. Приношу извинения за этот незапланированный режимный сбой. Требовалась срочная починка фонарей по запросу Светоносцев, Айно завершила ремонтные работы в четыре часа утра. Согласно моим записям, ей требуется длительный отдых. Мы восстановим режим через несколько дней. Лаума замахала руками: — Нет-нет, не стоит ее будить. Детям следует хорошо спать, чтобы расти здоровыми. Но не могу не спросить: получится ли у вас, Инеффа, подобрать мне какую-нибудь одежду? Мы должны отпустить господина Флинса, он весьма занятой… хм, человек. Флинс на ее затруднения ничем не ответил. Похоже, решил, что ради соблюдения приличий благоразумнее молчать. Окуляры Инеффы на секунду расширились и тут же сузились: очевидно, она проводила аудит имеющихся запасов в мастерской, подсчитывая каждую единицу. — Быстрая проверка показала, что в списке имущества значится сундук с платьями из Фонтейна. Согласно записям, его поставили путешественники из Фонтейна, потерпевшие кораблекрушение. Требовался срочный ремонт, Айно починила паровые двигатели и обеспечила их смазочными и горючими материалами. Однако, согласно другим смежным записям, вся одежда в сундуке не соответствовала росту и ширине Айно. Предполагается, что она сможет носить все единицы, когда достигнет пятнадцати лет. Перешив был отвергнут: Айно не устроила дороговизна и маркость материалов, из которых изготовлены платья. В таком случае прошу пройти со мной и выбрать себе надлежащую единицу одежды. Сказав так, Инеффа поклонилась, и Лаума ответила ей не менее почтительным поклоном. Они вместе вошли в мастерскую, отыскали сундук и принялись перебирать его. Внутри оказалось несколько взрослых роскошных выходных платьев из шелка и атласа, которые Лаума, скрепя сердце, решилась примерить. Для этого она отложила фонарь господина Флинса, и тот, вдруг воспарив со стола, ярко засветился, после чего с Лаумы сошло шлейфом ее призрачное старомодное платье и поплыло грозовой дымкой вслед за фонарем. Вскоре и фонарь, и дымка вылетели за дверь, после чего та захлопнулась. Господин Флинс, не прощаясь, покинул их. Вздохнув, Лаума взялась за первое платье ярко-изумрудного цвета, украшенное не менее причудливым кружевом, что и платье господина Флинса.