Жги меня, пламя

Как господин Флинс и обещал, дороги к Нашгороду Светоносцы расчистили, и больше Лаума в ловушки не попадалась. Она уже понимала, что Дикая Охота сменила фокус атаки, что мертвецы ищут что-то другое, и окончательно стало ясно, что именно, когда они с господином Флинсом и друзьями встретились у огромной скалы, напитанной куувяки. Лунный мститель пожирал лунную энергию, чтобы совершенно окрепнуть и стать непобедимым, а после уничтожить их всех. Но почему он так одержим луной? Кому и зачем ему мстить? Пока что все эти детали оставались тайной. Лаума не знала, что и думать. Ее беспокоило то, что на безмятежном острове Хийси завелись упыри, а ее паства к этому совершенно не готова. Нет, они принялись тренироваться, строить баррикады, собирать припасы, учить детей, что делать, если попал в пурпурный туман, но этого было мало. Все-таки они значительно уступали своим великим предкам, способным управлять самой Бездной. С каждым новым поколением рога детей Морозной Луны становились все меньше, проводили лунный свет и энергию все хуже, и говорить о настоящей боевой магии уже не приходилось. А много ли мертвецов перебьешь, размахивая мечами и копьями? Пережив те страшные минуты в пурпурном тумане, Лаума уже опасалась нестись в самую гущу битвы. Нет, она не сомневалась в себе, знала, что, не задумываясь, принесет себя в жертву, лишь бы защитить анклав, но только в крайнем случае, когда уже станет ясно, что никто не поможет. Сама бороться с упырями, устраивать им засады и натравливать на них животных она не решалась. Ей было жаль себя и других, что-то держало ее на месте, и неприятная оторопь брала ее. Раньше она толком не чувствовала, что смертна, жила в блаженном обмане, что как-нибудь справится, но вот Дикая Охота окрепла, их возглавил Рери, и беспокойные, порой откровенно глуповатые трупы обрели неведомую силу и свирепость. К тому же устойчивость к лунной энергии… Точнее, они как будто научились подпитываться куувяки, и это совершенно обескуражило Лауму. В то же время она не до конца доверяла новым союзникам. Точнее, Путешественник, даром что пытался украсть их святыню, вызывал у нее безусловное доверие, поскольку, кажется, всего-то ошибся, его обвели вокруг пальца, но и только. А вот господин Флинс… Нет, что-то в нем было пугающее. Что-то нездешнее, мертвое… Не зря беспокойные белки и зайцы, чувствительные к куувяки олени, барсуки и все прочие, кто трется у ее ног, слетается к ней на руки, предпочитают держаться от него подальше. Слишком уж веет от него могилой. И дело не в том, что ему поручено кладбище. Он живет слишком долго для смертного и слишком многое знает. Он видит ее, Лауму, как будто насквозь, и если прежде она чувствовала, что ему неинтересна… Или, по крайней мере, ничуть не интереснее очередного губернатора или поставленного на день-другой мэра, халифа на час, то теперь он как будто обжигал своим вниманием. Нет, он особо на нее не смотрел, не позволял себе никаких вольностей, но зачем ему так долго скрываться у них в библиотеке? Просто чтобы сказать, что Светоносцы справились со своей работой? Не слишком ли учтиво с его стороны? Лаума заметила его задолго до того, как он осмелился подойти. Но почувствовала не глазами, а рогами, которые улавливали колебания куувяки. Отчасти он виделся внутренним зрением как черная дыра, но и это была обманка. Чем внимательнее Лаума вглядывалась, тем четче понимала, что он как колба с огнем; что он и есть тот самый фонарь, который держит в руках, и скорее это его основное тело, разгоняющее тьму, чем сама высокая темная фигура, закутанная в плащ. Так отчего он доверил себя, навязался ей в руки? Она несла его, крепко вцепившись в стеклянные бока, и в голове ее было пусто от страха, от ожидания, что Дикая Охота их нагонит. Но теперь, в безопасности, Лаума чувствовала ледяной ужас оттого, что вообще вздумала его коснуться. А вот он коснулся ее без зазрения совести, без какого-либо стеснения… И к чему он сказал, что боится ее сжечь? Уловка ли это? Или он правда на это способен? Неужели ему приходилось сжигать своих товарищей? Мертвых и умирающих? Какие мрачные тайны стоят за всегда бесстрастным, разве что несколько печальным ликом господина Флинса? Размышляя, кто он такой, что он такое, зачем ему соприкасаться с ними и как-то помогать, Лаума едва могла сдержать подступающий ужас. Порой, забывшись, она зажимала себе рот, потому что из нее рвался вопль. Она изнемогала от того, как глубоко понимает все это. Но сказать было… некому. В Нод-Крае предостаточно чудесного, одна лишь Куутар — чистое чудо, но господин Флинс был куда чудеснее всего вместе взятого. Неужели когда-то таких, как он, создали целую армию? Лаума представила целую армию господинов Флинсов, и ей стало тошно от ужаса. Неужели ее славные предки могли таким приказывать, как-то ими управлять? Что у фей-фонарей на уме? А ведь они еще самые разумные, самые человечные из многих других альвов... Лаума мало знала об альвах, поскольку сведений о них у Детей Морозной Луны почти не осталось. И когда господин Флинс наведался к ней, она как раз перебирала те несколько записей, которые нашла в ветхих памятниках старины, чтобы выжать их них хоть толику правды. Но изложение было туманно, многое из сказанного представляло лишь запрет с альвами не сочетаться, и то, как настойчиво это повторялось, навело Лауму на мысль, что гиперборейцы в конце концов пришли в ужас от своих созданий. «Что же такое альвы им сделали? И на что они способны? Как можно было вычистить почти все, чтобы после потомки бились о стены непонимания, ломая о них рога?» Она принялась гадать, и поздняя встреча с господином Флинсом подсказала следующий вывод. Феи-фонари уж слишком непознаваемы. Таинственны. Будто выдуманы. А как обстоят дела, не знает никто из смертных. Но, должно быть, они очень сильны и могущественны. Взять хотя бы Белого короля, верховного альва, которого настойчиво пытаются описать либо как фею-фонаря, либо как новый подвид альвов, рожденный из известных. Уж точно он не снеговик и не ледовик — те совсем примитивны… Или взять хотя бы аристократию Снежной, которая многие столетия была представлена одними альвами. Как может смертный подчиняться альву, если тот тиран, злодей и день за днем нагоняет ужас? Нет, она слышала сказки о голом альве, который был одержим нарядами, но ведь их явно сочинили люди, которым просто понравилось представлять альвов-аристократов так: глупыми, жадными и совсем человечными, со всеми человеческими пороками и слабостями. Что ж, Лауму теперь этим не проведешь. По крайней мере, фее-фонарю не нужны никакие богатства, и платье он создаст себе прямо из своего огня. Более того, и себя, и другого обрядит. Кроме силы и могущества у фей-фонарей есть все время мира, и, похоже, убить их затруднительно. Лаума не знала, могут ли они однажды сгореть от своего пламени, потухнуть, как свеча, у которой выгорел фитиль, но подозревала, что даже на угасание им нужны многие сотни лет, если не тысячелетия. Пережив несколько волн ужаса, Лаума за этими разумными предположениями приказала себе успокоиться и попробовать счесть внимание господина Флинса не таким уж потусторонним, не какой-нибудь угрозой, а всего лишь любопытством. В конце концов, она ему обязана, и если бы не его милосердие, ходить ей сейчас упырем среди других упырей, нападать на животных, рваться в города, искать человечины. Положим, господин Флинс мог ее сжечь, но так что же? Ему положено ее сжечь, если она станет представлять опасность, если Бездна поглотит ее. Но что, если он спас ее не по-товарищески? Как можно об этом думать! Не много ли она на себя берет? Да, как жрица она излишне привлекает к себе внимание, ее ритуальные одежды таковы, что все тело подставлено благословенному свету, следовательно, мало что скрывают, но разве фее-фонарю интересна ее телесность? Что она для него, если не пыль, лишь на время обретшая форму? И какая в ней может быть ценность? Только разве что в некоторой связи с Нефер и в ее почти беспомощной пастве? Испугавшись того, что совсем расчеловечила своего знакомца, следом Лаума приказала себе подумать о нем не как об альве, не как о живом огне, а о простом человеческом мужчине. Да, она пыталась пробудить в себе сочувствие к нему, хоть какое-то участие, выдавить из себя хоть толику принятия. Хотела, в конце концов, найти хоть одну причину сотрудничать с ним и впредь пользоваться его силой, а не сторониться в страхе. Ее ужас, несомненно, оскорбит господина Флинса, а это никому некстати, ведь он удивительно силен. К примеру, до сих пор он один противостоял Рери, сдерживал его, поглощал Бездну и не давал этому чудовищу вернуть себе телесность. Разве этого мало? Господин Флинс совершил великий подвиг, услужил всему Нод-Краю, когда она, Лаума, хотя чувствовала и Дикую Охоту, и предзнаменования пришествия Лунного мстителя, совершенно ничего не сделала и нигде не преуспела. Господин Флинс долгое время оберегал в том числе и ее сон, а теперь она платит ему черной неблагодарностью? Что же это с ней? Как можно изменять первейшим догматам своего культа? Усовестившись, Лаума встала из-за библиотечного стола и отправилась в небольшое паломничество по святыням Хийси, чтобы у всех помолиться и спросить для себя мудрости и милосердия. Просить, конечно, было глупо, никто ей не ответит, но за ритуалом Лаума надеялась привести мысли в порядок и проникнуться добротой к тому, кто накануне спас ее жизнь. Ритуалы так вошли в ее плоть и кровь, что она могла при любых переживаниях мигом войти в медитацию, воспарить и, сложа руки, творить свою тихую молитву, от которой расходились волны дендро-энергии. От этого мох под ногами рос гуще, цветы поднимали свои слабые головки и начинали светиться неземным светом, и всюду воцарялось спокойствие, привлекающее животных от мала до велика. Обойдя все, Лаума почувствовала, что сердце ее успокоилась. Возвращаясь в анклав, она решила под конец проверить маленькую Каарину, а после коротко переговорить с ее матерью и убедиться, что те тщательно соблюдают рекомендации нашгородского врача. Уже выходя из скромного жилища матери и дочери, Лаума бросила взгляд на библиотеку и снова вспомнила о господине Флинсе. И почему-то после того, как она проведала несчастного и уж слишком чувствительного к куувяки ребенка, все ее переживания о причудливом фее-фонаре показались ей ничего не стоящими. Что ж, он порою смотрит на нее немигающим взглядом, а накануне позволил себе зайти за грянь приличий, но выбора у них не было, и все это недоразумение уже разрешилось, улеглось. Кто старое помянет, тому глаз вон… «А кто забудет, тому оба…» — шепнул ей внутренний голос. Но Голос Лунного Гимна не послушала его. Она все еще мнила, что сильнее обстоятельств. Замечая очевидное, она отмахнулась от мысли, что фей-фонарей надо все-таки бояться...