Жги меня, пламя

Нод-Край полнится легендами, и о хитроумных феях здесь рассказывают едва ли не чаще, чем о храбрых Светоносцах, сумевших обмануть саму Смерть. И если байки о вторых имели, с точки зрения Кирилла, хоть какое-то объяснение, предназначение и бывали для чего-нибудь нужны, то о феях ходили совершенные небылицы, которые он и слушать не мог без мягкой усмешки. Люди не представляли фей, не понимали, как они чувствуют, о чем думают, но переубеждать смертных Кирилл не собирался. В конце концов, кто поверит ему, одинокому, если такие, как он, по Нод-Краю почти не ходят? Из всех сколько-нибудь разумных и человекоподобных фей Кирилл знал в Нод-Крае только Линнею, презабавную девчушку с крыльями на макушке, а на деле вещую птицу. Те были куда малочисленнее фей-фонарей, однако именно такую фею занесло в эти забытые богиней луны земли. Кирилл понаблюдал за ней немного и нашел, что она скорее человек, чем альв, и до ее пробуждения еще очень далеко. По сравнению с ней он — глубокий старец, которому весь мир — могила. Она же рядом с ним — неоперившейся птенец, и поговорить они смогут лишь спустя пару-тройку столетий. Она не была холодна, как он сам, а напоминала лучистый кварц, солнечный свет, застывший в камне. И все же было в ней что-то отталкивающее… Вскоре о ней он и думать забыл. А теперь вспомнил, размышляя над человеческими легендами. Но кое-что у людей и альвов было общее: те редкие мрачные истории, где рассказывалось, как альв сочетался с человеком, из-за чего оба оказывались несчастны и нередко погибали. Некоторым расам не суждено быть вместе, но запретная страсть, помноженная на любопытство, неизбежно тянет их друг к другу. Кирилл хорошо помнил одну легенду, расхожую в прежней Снежной. Некогда один аристократ, известный под именем Ясень, примкнувший к власти Дуба, вздумал поддаться его тлетворному учению и познакомиться с людьми поближе. Прежде феи-фонари держались особняком, но этот господин трех замков и туманного леса вздумал выйти за свои владения и посмотреть мелкий торговый город. Шум человеческих улиц оглушил его. Не зная, где спрятаться, он укрылся в ближайшем саду, весьма бедном, худом и чахлом. Там плакала девушка, которую обманул жених: сорвал ее цветок и был таков. Ей грозила либо петля, либо монастырь, либо царская служба. Она выбрала петлю и, накинув веревку на сук, плакала под ней, прощаясь с белым светом. Ее звали Лийса, и была она не дурна, не пригожа. Молода, но и только, и Ясеня поразило в ней то, что она вот-вот умрет. Тут феи-фонари имели обыкновение добавлять, что людская внешность их мало заботит. И симпатию они питают лишь к теплу души и тела. Те, кто помоложе, горячее тех, кто постарее, и старики для фей-фонарей совершенно непригодны. Так вышло, что Ясень увидел огонь ее души, в то время как молодое тело Лийси пылало от горючего стыда и постыдной любви к тому, кто ее бросил. Люди же говорят, что он проникся к ней и полюбил за дивные глаза. Знали бы смертные, что человеческие глаза для фей-фонарей хуже самоцветов, и ради людских глаз ни одна фея ничего не сделает, а вот за мешочек камней можно договориться. Далее у фей-фонарей легенда обрывалась, умалчивая, как именно Ясень завоевал любовь Лийси. Отчасти это было продиктовано запретом: среди альвов не поощрялся интерес к людям, а уж о том, как сочетаться с ними, им знать вовсе не следовало. Строгий запрет сняли лишь при Царице, и тогда же завели каждодневные балы, где было позволено самое немыслимое, и многие альвы сошли с благочестивого пути. Вместе с тем стали появляться полуальвы, и в волшебную кровь добавилось множество примесей. У людей же легенда была не в пример обширнее, и в ней подробно описывались уговоры, подарки и стихи Ясеня, притом некоторые из них ушли в народ и стали использоваться в качестве любовного признания. Кирилл мало интересовался этими расхождениями, удовлетворившись одним жестоким и печальным концом. После свадьбы Ясень увез Лийсу в свой замок, который был так велик, что она в нем потерялась. Ясень же отбыл на охоту и вернулся домой лишь через тридцать человеческих лет. Когда он хватился возлюбленной, огонь ее души и тела совсем погас, и он не нашел ее, заплутавшую, в своем волшебном замке. Лишь спустя столетия он обнаружил ее кости, обглоданные крысами, по которым он определил, что умерла она немощной старухой. Все эти годы волшебный замок кормил и одевал ее, развлекал, но не давал выбраться, а хозяин его не услышал огня возлюбленной и не явился ее спасти. Но куда хуже дела обстояли с союзом гиперборейцев и фей. Едва создав неполноценно разумных фей-фонарей, с трудом принимающих человеческий облик, властители Золотого града нарекли их такими же животными, после чего брак с любыми феями объявили святотатством. Многие столетия хозяева и создатели фей утопали в тлетворной роскоши, используя свои творения для порой низменных нужд, пока одна из аристократок не выбрала фею-фонаря на замену постылому мужу. Она первой заразила фею тлетворной страстью, и тот много бился за нее, пока не надоел совершенно, и она не погасила его огонь. Закономерно следом ее заколол муж, но не из ревности, а из-за святотатства, предательства и нарушения тайны запретных знаний. До сих пор в недрах земли, где остались обломки Золотого града, хранятся постыдные рукописи, описывающие в подробностях грех аристократки из Гипербореи и феи-фонаря. Та история ничему не научила создателей — они лишь смаковали свое падение, прославляя в стихах и песнях измену и грех всезнания. Впрочем, Дети Морозной Луны свято чтут запрет, а об увеселениях своих предков едва ли что-то знают. Кирилл помнил всего несколько таких историй — многое забылось в его долгом сне, — но даже от крох давно утраченного знания ему становилось не по себе. Будет ли грехом его желание прикоснуться к теплу Лаумы? Пока он сумрачно размышлял об этом, ноги несли его к анклаву Детей Морозной Луны. Он несколько раз хотел возвратиться, повернуть, уговаривал себя заняться делом, да только он порядком устал гоняться за Лунным мстителем, а жажда тепла от его упорного сопротивления лишь разгоралась. Он ненароком подумал об огненной воде и о горьких пьяницах; припомнил, как разжигается от браги и спирта его бледный огонь, но тут же понял, что эту бездонную пасть никогда не залить, сколько бочек ни опустоши. Он ни на толику не пьянеет и едва ли чувствует вкус. Огненная вода для него — что вода. Вода — что масло. А масло — что море. Капни на язык все это и многое другое — и все будет одно. Но от тепла Лаумы он опьянел совершенно. Едва он покинул ее в мастерской «Дзынь-Клац», как его страшно повело, и долго он летел, не разбирая путей и не понимая, куда ему надобно. Очнувшись от наваждения, Кирилл пробовал было забыть это впечатление, похолодеть разумом и чувствами, но больше не мог. И, пожалуй, впервые по-настоящему разгневался на Лунного мстителя: тот требовал слишком много внимания, а пылающая душа тянула его на остров Хийси. Нет, он подозревал, что может опьянеть и привязаться к любой смертной, если вздумает окутать ее. Но что-то подсказывало ему, что он сожжет всех, кроме госпожи Лаумы. Ее защищало благословение Луны, быть может, милость Лунной Девы, и она стала первой, кого он не спалил в своем милосердии. Несколько раз он пытался очищать людей от скверны, но от них и костей не осталось. Подумав об этом, Кирилл усмехнулся. Вот отчего, быть может, гиперборейцы строго-настрого запретили потомкам сочетаться с феями. Те от человеческого тепла дуреют, приобретают несвойственную привязанность, показывают неслыханную преданность, а все потому, что гиперборейцы окутаны таинственной силой, защищающей их от сожжения. Каждому народу было что дать, но гиперборейцы не желали ничем делиться. Они ставили себя выше фей. Что ж, разумно и по праву. Однако ныне запретов нет, госпожа Лаума, насколько Кирилл слышал, теперь благословляет браки с чужаками. Стало быть, и старому едва горящему фонарю так сразу не откажет… В самом деле, он лишь порой бывает керосинкой, в остальное же время вполне из плоти и крови. И если она пожелает, лить кровь он будет синюю или серебряную, а не алую. Когда же он, сдавшись после бесплодной борьбы, повернул к анклаву Детей Морозной Луны и неслышной тенью прокрался в публичную библиотеку, наступила ярко-розовая ночь, и на излишне-светлом небе высыпали мелкие звезды. Госпожа Лаума устало листала страницы какой-то древней книги. Она сидела, не поднимая головы и глаз. Но когда он приблизился к ней, она вскинула лицо с таким видом, будто давно его поджидала. — А, господин Флинс, — не слишком радушно, но неизменно спокойно и певуче сказала она. — Чем обязана в столь поздний час? Что-то случилось? — Как вы узнали? — прошелестел он. — Мои добрые маленькие друзья попрятались от вашего холода кто куда, пища, свистя и порыкивая, что с вами водиться опасно. Надеюсь, они ошибаются… Не правда ли? — и Лаума одарила его вежливой улыбкой, тем не менее понуждающей поскорее удалиться. Кирилл сам удивился своей прозорливости. Обычно он испытывал затруднения, когда дело касалось человеческих чувств. Но вот он стоит, смотрит на госпожу Голос Лунного Гимна и видит, что его визит неожидан, неприятен и весьма пугающ. Он чувствовал до самого фитиля своей души, что своим огнем она не поделится. «О чем я думал? — холодно спросил сам себя он. — Еще немного, и госпоже придется заказывать Путешественнику убрать меня». Разум требовал удалиться, а горькая обида толкала остаться, овладеть Голосом Лунного Гимна, увести за собой и где-нибудь поселить, чтобы наслаждаться ее теплом единолично… К счастью, он взял себя в руки и, прочистив горло, тихо сказал: — Прошу прощения, что потревожил в поздний час. Спешил уверить, что все очаги Дикой Охоты мы истребили, дороги в Нашгород свободны. Но ежели желаете взять меня в следующий раз в сопровождающие, я к вашим услугам. Теперь же прощаюсь, спокойной ночи, госпожа Лаума… — Почему вы стояли с полчаса в глубинах библиотеки, прежде чем подойти ко мне? — бесцеремонно перебив, все тем же ласковым и певучим голосом спросила она, и вопрос ее был каверзен. «Какая жалость, что животные докладывают ей обо мне», — не без досады подумал Кирилл. Но смутиться себе не позволил. И очень кстати подобрал подходящую отговорку: — Я был в смятении от той дерзости, которую себе позволил… сегодня. В отношении вас. Мне казалось, вы на меня сердиты. Теперь вижу, что вовсе нет, но не стоит злоупотреблять вашим вниманием и терпением. Клятвенно обещаю сейчас же удалиться. Спокойной ночи. Досказав все, что имел, он действительно исчез и вылетел из библиотеки шаровой молнией. Ему в спину раздавалось «Господин Флинс! Простите, если смутила вас!», но он предпочитал не слушать. Как бы ни тянуло его к потомку гиперборейцев, следовало заняться Рери, и никак иначе.