Corda

«Собрав полученную информацию (торговки: бургомистр и воздвигнутые стены; дети: Лааселем независим; общая идея: чужого не нужно) и собственные наблюдения (мэр не главная фигура, епископ слишком уверен, монах дю Трамбле) воедино, я пришёл к следующему заключению: епископ знает много, и его позиция во власти устойчива; возможно, он кто-то. Но у таких кого-то тоже есть надёжный тыл, ведь он не скрывает ни своего ума, ни чертей в своих глазах, что порождает следующий вопрос: кто и в чём защищает епископа, если он к чему-то причастен?»

Сан прикрыл глаза, восстанавливая в голове встречу со священнослужителем, затем перечитал записи за тот вечер, чтобы свериться с памятью: он заметил, что иногда сохранившиеся воспоминания не соответствовали действительности. И чем чаще он вспоминал, тем больше могло появляться отличий, потому он стал записывать. Опасно, если кто-то настолько беспринципен, что станет осматривать его личные вещи и найдёт записи, но для дела хуже их не иметь. «Епископом стал в тридцать, был другой кандидат… а до этого… был другой епископ. Который поддержал Юнхо вместе с бургомистром. Он до сих пор жив, хоть стар и болен. В лучшем случае стоило бы найти его. У кого спросить? Госпожа Пак знает наверняка, но мой вопрос ей — это слух на весь город». Сан покрутил пером в руке: у него была информация и от другого источника. И он, едва не начав предложение со слова, начинающегося с буквы «В», и насмешливо улыбнувшись самому себе за такую податливость, дописал:

«Он говорил о семье с мальчишкой вниз по улице».

Сан задумался, стоит ли писать имена. В зависимости от того, кто мог найти записи. Решил не подставлять. «К ним нужно обратиться, — он заключил, — сначала к ним, потом к предыдущему епископу». «Анита… Что же может знать обычная горожанка? Что-то исключительное или то же, что и все, но рассказать мне, потому что… — перед глазами всплыл её маленький угрожающий кулак, — я был приветлив и вежлив с ней и её сыном, а они в этом городе такие же другие, как и Евалит?» «Значит, нужно предупредить их, что я буду сегодня вечером», — решил он, посыпая написанный текст песком. Проблема. Сохли чернила медленно, а песок… как ни стараться, от него, однако же, до конца никогда не избавиться. Хотя горничная практически справлялась с этим. Но чтобы не усложнять ей работу и не прослыть меж домашних служащих неудобным или неряшливым гостем, он следил за чистотой в отведённой ему комнате лучше, чем делал это в собственном доме. Карманные часы показывали десять. Было лишь утро и предостаточное время до ужина, потому, решая не терять ни дня, Сан стал собираться на проулку, чтобы условиться о встрече с Анитой сегодня же, очень надеясь, что предложение не покажется слишком навязчивым. С его деятельностью, где не чуждо было применять давление на человека, совесть всё никак не хотела его покидать. Утро аристократии и многих богачей начиналось ближе к полудню. Священнослужители же начинали свой день едва ли не с восходом солнца. Так начинал его Юнхо. Его небольшой особняк в два этажа располагался с противоположной стороны от въезда в город, за центром, дальше храма и ближе к реке По, где домишки редели. Раньше епископ жил в общей пресвитерии, но став викарием в двадцать шесть, он получил и дом, а вместе с ним и сорокалетнюю perpetua. Первый этаж едва ли не пустовал, и располагались там разве что кухня и комната для прислуги с одной стороны, где Юнхо почти не появлялся, и ванная — с другой. На втором этаже были столовая, спальная комната и особая галерея с выходом на веранду. Здесь же редкой было нахождение прислуги. Комната епископа располагалась на востоке. Не так уж любил он солнце в первые его часы, скорее, предпочитал первым последние, однако с западной стороны расположились галерея с мансардой, которые освещались заходящим солнцем и окрашивались в этот момент любимыми ярко-рыжими и пудрово-розовыми оттенками. В те редкие моменты, когда епископ находился вечером не в храме, он непременно был здесь. Утро его начиналось со смены ночной рубашки из нежного батиста на грубые ткани сутаны и утягивания талии малиновым поясом. После он закрывался за широкими дверьми галереи и читал утреннюю молитву, которую слышал лишь Господь. — Святая Мария, Матерь Божия, молись о нас, грешных… Тихий голос пронизывал залитую тьмой галерею. — …ныне и в час смерти нашей. Около получаса испускался он в молитвах, не позволяя согнуть себе спины. — Благодарю, Господи, что послал мне покой этой ночью… — стоял священнослужитель на коленях, зажимая меж молитвенно сложенных рук крест. Уголок губ вдруг дрогнул в улыбке, он мягко засмеялся. — Хотя ни Тебе ли быть свидетелем, как я делил священное место с моим мужчиной и вместо покоя моё тело ощущало возбуждение? А позавчера делил со вторым, с моей маленькой душой. Но ты не станешь карать меня при жизни, а позволишь падшему проповедовать святость и отпускать грехи. Не отпускай мне мои, они слишком мне нравятся. Два моих греха. Они слишком хороши, чтобы отпускать их, Господь. Он смотрел перед собой тяжёлым мрачным взглядом. — Ты пожалеешь о том, что забрал жизнь не у того, я говорил. Я держу обещания, Всемогущий. Я был разочарован твоими замыслами, но теперь я понял их. Ты недобр, Всемогущий. Ты принимаешь лишь тех, кто достаточно страдал и чья душа была очищена пред смертью. Я несу страдание и несу очищение, потому Ты оставил меня, Тебе близки мои методы и Тебе понравилась моя боль. Сам Ты позволил отвергнуть Уильяма Гарвея. Ты знаешь, ведь по твоему образу и подобию сознан человек, и не печень в нём главное; грешно его сердце. В нём лежит страсть и в нём хранится яд. Но я беру грехи их в себя, — Юнхо едва ли видел пол перед глазами: в них была чернота, — смотри свои деяния, Великий. Он поднялся, не отряхивая колен от пыли. Пред его взором предстало полотно — безупречная копия — Тайной Вечери, и Юнхо соврал бы, если бы сказал, что не хотел заполучить оригинала. Эти мазки, эти краски, эти мысли вместе с ним. — Гляди, Господь, как одарены твои дети. Менее талантливые, но более религиозные дети их презирают. А кого бы спас ты? Бездарного верующего или талантливого еретика? — кончиками пальцев он коснулся лица Богочеловека, в задумчивости провёл линию до его погибели. — Что вынудило тебя предать, Иуда Искариот? Тридцать сребреников? Это ничтожные деньги за жизнь человеческую. Однако… Ты вёл денежные дела апостолов да не раз опускал руку в казну, мог сбежать с тем, что заимел, после Христовой казни, но выбрал постыдную смерть. Тогда это нечто большее, нежели деньги? Зависть? Ревность? Раскаялся ли ты? Ах, как хотел бы я увидеть, как хотел бы я познать… — и мысли его чернели вслед за глазами с каждой секундой взгляда на картину. Палец в последний раз замер на лице предателя из Иудеи, после чего епископ неспешно покинул своё сокровенное пристанище. За скромным завтраком из хлеба и овощей следовала прогулка через гранатовый сад к отдалённо стоящей колокольне, затем утренняя месса. Мужчина тридцати шести лет служил викарием и главным образом помогал вести служение. Он был молчалив, нелюбопытен, но епископ маленький комок страха внутри него заставлял сжиматься, стягивать нутро до тяжёлого вдоха. На место его жадно смотрел молодой священник Дарио. Двое других священников епископом были очарованы, оставшиеся миряне — алтарник, чтец да певцы — уважительно склоняли головы и душу его считали непостижимой. Играл орган, а как только утихал, внимательные чёрные глаза обжигали — их епископ всегда чувствовал. В меньшей степени ощущал он взгляд позади себя и в гораздо большей презирал. «Маленький безбожник жаждет меня больше истины Господней, но трусливо боится признаться». Епископа слушали с упоением, почти безумно, и внимающие его словам этого безумия жаждали, они умаливали о безумии, и он знал, что стоит дать мягкий приказ отбросить человечность во имя Бога, и они это сделают. — Его Превосходительство… — Что вас беспокоит, дитя? По окончании мессы молодая девушка задержалась у апсиды, неуверенно натягивая рукава убогого платьица, слишком тоненького для утренней прохлады, и опуская взгляд. Юнхо с интересом склонил голову и указал на маленькую комнатку, хранившую большие признания. — Я причинила боль. — Кому же? — Юнхо часто слышал эти слова. За ними следовало откровение в худом слове или поведении, ранящем близких. — Ко мне в саду присела голубка. — Белая? — Да. — Очаровательно. — Она позволила себя погладить. — О, она доверилась тебе. — Её головка была такой маленькой, а пёрышки такими мягкими… — Их перья действительно прекрасны. А тельце такое беззащитное. Шейка такая хрупкая, а доверие такое большое… Сердце девушки застучало в горле. — Да… Да. Я… — Да, дорогая. Всё хорошо. Расскажите мне. — Я гладила её. — Что-то ещё вы с ней делали? — Её шея действительно была хрупкой. Как и она сама. Такая свободная, такая невинная… — Это беспокоит. Их свобода так завидна, когда твоё тело тяжёлое, а душа подвержена нападкам соблазнов. Дыхание её перехватило. — О, как вы правы… — Вы гладили голубку. — Я свернула ей шею. Лишь на мгновение застряла тишина. — Очаровательно… — Её крылышки жалобно дрожали. Девушка рассматривала крест на груди епископа. — Можно?.. — Хотите его? Юнхо снял свой крест и вложил в протянутую маленькую ладонь, мягко сжал. — И что же было дальше? — он отстранился. — Кровь. Яркая и тёмная одновременно. Она окрасила белые пёрышки. Она была ещё теплее, чем сама голубка. Она была густой и липкой, и пахла тяжело. Почти душила. — Какой она была? — Я… я ведь сказала. — Когда вы резали свои руки, — он заметил шрамы, передавая девушке крест, — вашей крови было много? — Нет… Нет, отец, она густая. Не как у моей матери. Хотя порез я делала в одном месте. Ваше Превосходительство… — девушка задержала дыхание и затем продолжила, — она такая же солёная, и от неё першит в горле, как от человеческой. — Всё хорошо, дитя. — Всё хорошо?.. — Что вы почувствовали, помимо осязаемых ощущений? — Волнение. — Вам было страшно? — Нет. Интересно. — А после? — А после была овечка. — Тоже белая? — Белая-белая… — Ваше сердце это восприняло с тем же волнением? Оно было приятным? — Красота. Я ощутила чувство красоты, — глаза были мокрыми. — Вас пугает эта страсть к красоте? Слёзы хлынули, и она упала перед епископом, роняя голову на его колено. — Маменька меня стыдится, маменька боится.  — Всё в порядке, дитя. Расскажите, о чём вы думаете? В абсолютном доверии девушка почти срывалась на умоляющий крик, открываясь полностью. — Мне так страшно. Так красиво и так страшно. Кажется, я теряю разум. Я хочу красоты. Хочу боли в их доверчивых глазах… мне страшно, мне страшно. Я не хочу. — Вы хотите прощения? Хотите, чтобы Господь отпустил вам два убийства не ради пищи, а ради красоты? — Кожа соседской девушки была такая белая… Я видела её ранним утром. Она почти не выходила на солнце, поэтому она белая-белая… И такая чистая. Взглядом. — Та ли, что пропала днями? Её мать ко мне приходила, так же лежа у моих ног в слезах. — Я… — Её плоть и кровь были приятнее животных? — Да, отец. Такого счастья я не испытывала никогда, такого ужаса после осознания тоже. — Как ужасен ваш грех. Девушка вздрогнула. — Вы… вы же сказали, что всё хорошо… — пролепетала она. — Вы опасны людям, вы убийца, дитя. Её охватила крупная дрожь. — Боже, как я сожалею… — Бог создал вас такой, он позволил вам быть. — Он лишает меня за это ума… — Вам так приходится страдать, дитя, — Юнхо смотрел с сочувствием, — Господь бессердечен к вам. — Я так устала… Так устала от страха, от того, что могухочу причинить вред близким, я так устала… — Бедное дитя, — епископ смотрел, как на его колене рассыпались реденькие кудри, — голубка, маленькая овечка, очаровательная девушка, какую кару уготовил вам Всевышний… — Спасите меня, Ваше Превосходительство, епископ Стефано! — она подняла умоляющие красные глаза, — Я больше не могу, я не могу, я не замечаю, как в руке оказывается что-то острое, как появляется кровь… В обед епископ вёл уроки каллиграфии в маленькой школе — в этом он сам был мастер и умело подражал особенностям и манере письма своих учеников. В час послеобедний он пришёл на кладбище за церковью. Всё к той же могиле, у которой бывал всегда. Юнхо смотрел, как всё больше та порастала травой и приходила в запустение. Он не стремился это исправить. — Я поглотил ваш грех, моя любовь. А значит, душа ваша в мирном покое. — Как многих способно держать ваше сердце. Беззвучно явился гробовщик, остановился позади сидящего на плите епископа. — Держать? Нет, оно не держит, оно любит. Минги ласково улыбнулся и понимающе кивнул, что осталось незамеченным. Он положил ладонь на шею ниже затылка и чуть отодвинул ворот сутаны, проникая под ткань двумя пальцами. — Ваша душа слегка больна. Вы поддерживаете её болезнь. — Моя душа в своей болезни так очаровательна... Недавно я предложил ей побыть грубым со мной, да он лишь раз съязвил… — Целый раз! Это успех. — С вами не сравнится. — Не все так хороши, как я. Юнхо мягко щипнул его за бедро. — Такой нежный… Вам бы его попробовать… — Я, кажется, не выказывал интереса. — Вы не хотите узнать, почувствовать, что знаю и чувствую я? Юнхо сидел, рассматривая всё новые трещинки на камне, Минги стоял позади. Его взгляд был устремлён туда же, но мысли были о другом. О том, как же сильно, как трепетно он дорожил Юнхо. И о том, как бы того, должно быть, порадовало объединение двух любимых им людей. — Скоро праздник… — Расскажите мне, для кого я готовлю постель.  Юнхо с умилением улыбнулся, затем поднялся, оборачиваясь к возлюбленному. — Я помню, вы любите создавать особенные детали для каждого вашего творения. Однако она нашлась лишь сегодня, пришла сама. Голубка, овечка, очаровательная девушка… Он смотрел в глаза, стоя слишком близко. Стоило бы лишь немного качнуться вперёд, чтобы соприкоснуться, чтобы упасть в объятия, которые Минги непременно бы предоставил, ведь он не заботился о суждениях людей. А Юнхо слишком многим пожертвовал, чтобы скидывать маски. И Минги понимал — это читалось в его взгляде. — Ненавижу, когда вы так близко, но при этом я не могу вас коснуться, — несколько мгновений в пытке — и он отступил. — Вы прекрасно выглядите. Вам идёт феррайоло, носите его почаще. — Уделите мне время? — Хотите погулять по кладбищу? На лице епископа появилась мягкая усмешка. — Я вас сопровожу до обедней, — ответил на свой вопрос Минги. — Многие из них спасённые души? — Юнхо неспешно шёл между могил. — Это зависит исключительно от них. Вас пугает то, что будет с вами после смерти? — Господь это не добрый папенька, это строгий и жестокий отец, мстящий за предательство первых детей, и у него свои замыслы. Однако они всё ещё божественны. Господь хотел моей боли, но если он оставил мне жизнь вместе с её опытом и влиянием на других смертных, значит, я тоже его эксперимент. Даже если эксперимент окажется неугодным и закончит в аду, это будет решение Всевышнего, а значит, я его не оспорю. Моя любовь нездорова, но она искрення. А читать молитвы, когда вы жарко касаетесь меня, я соглашаюсь потому, что всё равно знаю, что мне уготовано. И потому что вам это нравится. И потому что это мой маленький протест. Они вышли к храму. Минги оглянулся по сторонам и, положив ладонь на живот епископа, осторожно толкнул его меж контрфорсов. Вжал в холодный камень и тихо проговорил: — Мой маленький бунтующий епископ. Нет никого, кто бы верил в существование Бога, уважал его и при этом так бунтовал ему назло, как вы. Другого такого никогда не будет. Вы удивительны. Юнхо… Для других он был епископом Стефано, Его Превосходительством, но только для Минги — Юнхо. Только Минги мог, зная хорошо скрываемое имя, использовать его, прокатывать на языке, шептать, рычать в изгиб шеи. — Обстоятельства нашего знакомства действительно определили наше отношение друг к другу до конца жизни. Он оставил на виске поцелуй — отчаянный, с согласием на самое малое — и отстранился. Тот же воздух, те же крупные белые облака, временами скрывающие солнце, то же пение птиц в саду. И только у двоих людей что-то произошло, переменилось. Совсем крохотное, но такое важное. И Юнхо обязательно присядет на пол у ног Минги, сидящего в уютном кресле, и зацелует его руки, осыпет маленькими поцелуями и маленькими признаниями, он обязательно это сделает. Но потом, когда закончит вечернюю мессу, когда посетит свою больную душу и придёт в дом к органисту, чтобы уснуть на его коленях. Расцветал вечер, когда Сан остановился у невысокого забора. Всего на секунды, ведь сразу раздался лай собаки и топот детских ног. — Господин со шпагой! — восхищённо вскрикнул Лучано, растопыривая ладони. Мальчишка ощутил гордость и обернулся по сторонам улицы, убеждаясь что дети, которым он говорил, что сегодня его навестит сам приезжий господин, точно это увидели. — Ты громче кричи — на соседней улице ещё не все узнали. — Простите! Сан усмехнулся, мотая головой. Он привык быть диковинкой и становиться центром обсуждений скучающих горожан. Крохотный дворик, спереди высаженный небольшими цветами, крыша из тростника, а внутри — просторная комната, но лишь одна. Сундук с одеждой, стол и скамейки. Набитые соломой спальные тюфяки были убраны в угол. Большой камин, отапливающий весь дом, и пергамент с промасленной бумагой вместо стекла у окон. И пускай даже самый простой наряд, который надел Чхве, выглядел богато для такого дома, сам Сан был уместен, расслаблен, почти гармоничен. Его не пугало убранство бедных домов, потому что сам он из богатой семьи не был. Роскошь познал лишь в юношестве и всегда помнил о том, как она далась — он совершенно не собирался сбегать с чердака, на котором его запирали. Отец молодого военного, за которого собирались выдать его шестнадцатилетнюю сестру, случайно узнал о мальчишке и взял под опеку. Жених погиб в тридцатилетней войне, сестра сбежала, выбрав учёбу в Лондоне, да лояльность мужчины, служившем при князе,  к Сану осталась, потому он воспитал второго сына. — Анита, добрый вечер, — Сан снял шляпу. Женщина ему поклонилась и чуть отошла, представляя мужа. Вежливого, тихого и явно во многом уступающего авторитетной супруге. За столом уже сидела девочка помладше Лучано — второй ребёнок. — Господин, рады, что вы почтили своим присутствием, — поклонился мужчина. — О, прошу, оставьте формальности. Я… рад быть здесь. И Сан не соврал. За ужином из рыбного супа — главного блюда сегодняшней вечери и редкого в остальные дни, — картофельно-грибного пирога и салата, приготовленных хозяйкой, и закусок в виде орехов и сыра, принесённых Саном, распространялась по комнате та особая атмосфера, который не хватало тому, кто вырос без родителей. Семейная. И она была совсем не такой, как у Пак, за дорогими винами и мясными блюдами. У Пак было искусственно, напоказ, холодно. Здесь было тепло, заботливо, здесь была любовь. Простая и искренняя. — Господин Сан, — обратился Лучано. Так попросил называть себя сам мужчина, — даже похлёбка особенна, если приготовлена с любовью и для любимых — вы сказали. А у вас есть любимая? — Лучано! — воскликнула женщина и придвинулась ближе, усаживая дочь на колени. — Прошу прощения. Да, мне тоже интересно. Жена и муж, двое детей. Сан подумал, что, возможно, ему следовало наконец подумать о доме. Он был в разъездах, всегда гостем, ни к чему не привязан, ни к кому не привязан. Возможно, стоило купить особняк, найти прекрасную супругу и выбрать службу в одном городе, чтобы быть подле возлюбленной и видеть, как будут расти его дети. Но отчего-то этот образ казался слишком далёким. — Нет. И в ответе этом было многое. Были юношеские влюблённости, были разбитые сердца, были разлуки. Выбор работы вместо любви. Лучано взялся за шпагу, и Сан понял — настало время развлекать и желательно попробовать без выколотых глаз. Они вышли во двор, и мужчина говорил, из чего сделано оружие, показывал, как правильно его держать, как использовать для приветствия и, естественно, как наносить удары и защищаться. — Эта шпага была рождена в Золингене и имеет об этом штамп, ведь лезвий качественней найти будет непросто. Особенности стали и технологии изготовления лезвий хранятся в секрете. Я мечтал посетить этот город с тем, чтобы оружие создали специально для меня. Я общался с мастером, это большая честь. В дополнение к шпаге часто делают оружие для левой руки. Это может быть баклер — щит — или дага — кинжал. У меня такое тоже есть. — А покажете? — Пускай это останется в маленькой тайне. Ты же про это никому не скажешь, если я попрошу? У всех хороших военных должны быть свои секреты боя. Мальчишка приложил палец к губам и улыбнулся. Было видно, как ему было интересно слушать, но более всего не терпелось взять шпагу в руки. Сан не затягивал. — Эти выступающие завитки и пластинки между лезвием и эфесом называются гарда. Она защищает кисть от удара врага, — Сан вложил эфес в маленькую руку, которая под весом оружия тут же опустилась. — Шпага не лёгкая, как рапира, а потому требует силы и выносливости, боец, — он развернул ребёнка полубоком с выступающей правой половиной тела, со стороны которой было оружие. — А… а я леворукий. — Правда? — Сан удивлённо замер. — Тогда… твоим преимуществом и маленьким секретом в бою будет именно левая рука. Будешь её орудовать кинжалом. — О… теперь я настоящий боец! — Духом да. А телом придётся ещё поучиться. — Много? — Нет, — слукавил Сан. — Правда? — Нет. Не отвлекайся, боец. Сан показал правильную постановку ног: чуть согнуты в коленях, правая вперёд. — Шпага также не имеет режущей части, её лезвия не заточены, это не меч. Главная в нанесении удара часть — кончик, остриё. Она колет, как и рапира, но бой шпагой производится агрессивный. — А рапирой? — А ты не запутаешься? — Запутаюсь. — Благодарю за признание. Честность важна для бойца. Он вспомнил, как сам был учеником, и в первый же день повредил мизинец ноги своего учителя, за что три дня мыл полы в его доме вместо слёгшей с простудой горничной. «Да, дружок, у тебя условия мягче», — подметил Сан, придерживая шпагу, которой осторожно пробовал орудовать Лучано. — А как же хитрые уловки? Шляпа, плащ… — Ага, а ещё песок в глаза и снятые штаны… Ты об этом откуда знаешь? — Про штаны не знал… — И не стоит. Сан отвлёк детское внимание демонстрацией того, как держать защиту, отводя удары. — А нападать как? — Никак, если защититься не можешь. Терпение, боец. Он стал напротив, предлагая наносить удары. Аккуратно перехватывал клинок, когда остриё оказывалось опасно близко, но в основном уворачивался, всё больше раззадоривая мальчишку и оставляя недовольным. — Вы зачем такой быстрый? — Чтобы показать тебе, боец, что одного задора и грубой попытки достать до цели мало. Бой шпагой — это сила, в то же время гибкость. Выносливость, но также координация. Прямая смелость, но уклончивая хитрость. Будь непредсказуем, играй на слабостях оппонента, обмани финтом, запутай изменением темпа боя, запугай уверенностью и не давай эмоциям, гневу захватить тебя. И помни принцип упреждающей атаки —  идеальный поединок должен завершиться раньше, чем противник осознаёт, что он начался. — Вы не похожи на того, кто любит вести хитрый и жестокий бой, господин. — Любить делать и уметь делать — это разные вещи. Но Лучано… — Да? — Пускай хитрость, злая стратегия и опасная непредсказуемость оставляют тебя по завершении боя. Будь неумолим в битве, но не в жизни. Когда урок был окончен и отец с сыном ушли на задний двор кормить домашнюю птицу, Анита приобняла дочь за плечи и обратилась к Сану. — Вы добры, господин, — взгляд её был немного лукавый. — Я пришёл к вам в первую очередь потому, что вы позвали. Во вторую… потому что меня попросил ещё один человек. — Если это тот, о ком я думаю, то, кажется, он хочет вам помочь. Редко он вмешивается в дела человеческие, если к нему за этим не приходят. — Вы верите в колдунов и ведьм, госпожа? — Десять лет назад я сильно заболела. Тогда господина Ёсана не было в городе, а врачей на всех не хватало — всего две семьи, занимающиеся врачеванием. — Он излечил вас? Женщина помотала головой. — Мне прописали лечение, оно помогало, но мне сказали… Что лучше избавиться от плода. Говорили, что я могу не перенести роды. Муж был готов — он не хотел меня потерять, при этом хотел, чтобы и я не жалела о выборе, чтобы не считала себя убийцей. А он… он сказал, что я могу родить. И что он позаботиться о том, чтобы я перенесла роды. Я почти согласилась отказаться от ребёнка, но он взял на себя заботу обо мне — и родился Лучано. Сейчас я не могу представить, как жила бы без него, если бы не колдун. — Он брал плату? — За всё взимается плата. Но она не сопоставима с жизнью, которую он дал. Сан кивнул. Они стояли на углу дома, наблюдая за Лучано с отцом издалека. — Ваша плата принята, господин. Вы хотели что-то узнать? — Я благодарен вам, — Сан обернулся к женщине и низко поклонился, — расскажите мне о епископе Стефано или предыдущем епископе что-то, что, возможно, вызывает подозрения или кажется странным. — О, Его Превосходительство Стефано… Он отчего-то вызывает во мне настороженность, однако нет чего-то такого, что очерняло бы его честь. Женщина задумалась, а Сан быстро закивал, намереваясь расспросить хотя бы о предыдущем епископе. — Хотя… — протянула она, — это… это не совсем то. Я не уверена. Возможно, мне лишь казалось, возможно, это моя юношеская ревность заставляла меня так думать, но… — она посмотрела на мужа, задумчиво, серьёзно, — я люблю своего супруга. Он моя первая любовь. Но моей первой влюблённостью был отец Альфео. Он должен был стать следующим епископом, но скоропостижно скончался. И Его Превосходительство Стефано, на тот момент шестнадцатилетний семинарист… Мне казалось… он смотрел на отца Альфео так, как смотрела не него я. С особой любовью, — женщина нервно закусила губу. — Вы думаете, что епископ Стефано мог… быть влюблён в своего тридцатичетырёхлетнего воспитателя? — Сан помнил то, что епископ рассказал об умершем священнике: его любили прихожане, и сам Стефано стремился быть на него похожим. Ещё Сан помнил, что семинарист и священник хорошо ладили. Могло ли за этим легко оброненным «хорошо ладили» в разговоре скрыться нечто большее? Сан вспомнил также священника Дарио, его взгляд на нынешнего епископа и реакцию самого епископа — расслабленную, спокойную, будто он всё понимал. В голове выстроилась новая цепочка мыслей, о которой он боялся спрашивать — слишком мрачными были его идеи и слишком отличались от общеизвестной версии, никем не подвергаемой сомнениям. Он никогда бы не предполагал подобного, если бы несколько раз не сталкивался лично. — Могу я ещё как-то помочь вам? — спросила женщина. — Где я могу найти предыдущего епископа Дэмиена? — Ох, старый священник… О нём и позабыли вовсе с посвящением Стефано во епископы. Его дом находится прямо на север. По этой дороге вверх к церкви и налево до конца. Обветшалый старый домишко, о нём никто не заботится. — Я благодарю вас. Спасибо за ужин, за тепло. За семью. — Спасибо, что развлекли Лучано и уделили нам время. Я знаю этот город, он мой. Но вы здесь чужой, господин. Вам лучше убираться, простите, это правда. Жители хранят тайны Лааселема от чужаков добровольно. — Я понимаю. Благодарю за прямолинейную честность, госпожа. Дождавшись возвращения мужской половины семьи, Сан ещё раз поблагодарил за приём и, надев шляпу, распрощался. Вечер казался необычайно тёплым, тепло было и в сердце; спокойно на душе — он давно не испытывал такого умиротворения. Решив, что возвращаться в особняк Пак пока не хочется, а для посещения пожилого епископа уже слишком поздно, он решил пройтись в сторону леса, побыть, где людей меньше. Сам же признавал поселившуюся глупую мысль, которая толкала идти к роще, но существованием её, однако же, старался пренебречь. Чем ближе, тем, кажется, холоднее становилось. Нега, пришедшая от горячего ужина, почти полностью растворилась, на её место пришла сосредоточенность и некое волнение. Он остановился у окраины, вглядываясь в чащу. Тёмную, неприветливую. Вспомнил множество глаз, которые, возможно, померещились ему на подъезде к городу несколько дней назад. Разумеется, он помнил и те, с зелёным отливом. С его головы сорвалась шляпа. Он протянул руку, чтобы сразиться за неё с ветром, но неожиданно обнаружил, что ветром это не было. Уён надел шляпу на себя, а затем снял, демонстративно кланяясь, и, видя недоумение на лице обернувшегося Сана, прыснул со смеху. — Прошу прощения, шляп я не ношу, поэтому пришлось одолжить вашу, чтобы поприветствовать такого видного господина, пожаловавшего ко скромному мне, должным образом, — он протянул головной убор, но когда Сан взялся за него, не отпустил. — Очень скромному. Ты хочешь ещё поиграть? — А господину полюбилось обращаться ко мне неформально, — подметил Уён, отдавая шляпу вновь растерявшемуся Сану. — Второй раз у тебя лицо после моего замечания такое, будто ты ужасно накосячил. Сан согласился, признавая, как быстро и ужасно глупо терялся перед колдуном уже второй раз. Уён хихикнул. — Ты ко мне в гости? Сан обернулся на лес, затем на собеседника. — А ты тут как тут. — А ты выбрал не город, а лес. — Не привык, что у леса подстерегает колдун, считающий его своим. — Это не он мой, а я его. Человеку не может ничего принадлежать, тем более то, что существовало задолго до него. Ты пришёл погрустить об отсутствии жёнушки да детей? Или получить утешения от того, кто здесь водится? Кстати, я благодарен за то, что ты всё же взял шпагу. — А ты в окна заглядывал? — они неспешно направились вдоль лесной опушки. — Да, только в свои. Сан нахмурил брови, а затем догадался: — Ты про карты? Уён кивнул. — Тогда в лесу у дороги в Лааселем чем… ты занимался? — такое обращение было Сану до жути непривычно и против шерсти, но с колдуном оно казалось самым подходящим. — Тебе действительно это интересно? — Уён захихикал, но ответил. — Направлялся к поляне за определёнными травами. — Мне показалось, там были… — Глазки-глазки? — улыбнулся колдун, склоняя голову. — Мне не показалось? Уён вновь рассмеялся, обвивая руками локоть Сана. — Может, и показалось, — под его пальцами напряглись мышцы, и, удовлетворённый, он отстранился, — не страшны звери в лесу, страшны люди в городе. — И ты тоже прямолинейно направишь меня прочь из Лааселема или любезно предложишь остаться на какой-нибудь праздник? — Я ничего предлагать не буду и направлять не буду. Взрослые мальчики должны сами принимать решения. А если ты спросишь, что сделать тебе лучше, то это будет уже обращение ко мне, как к ведьме. — Тебя обычно называют колдуном. — А они не знают, как сладко на языке может таять слово «ведьмочка». Если бы попробовали, то непременно осознали. Сан усмехнулся: — Разве «ведьма» — это не опасное и грубое нарекание? — Глупенький мужчина. Патриархат, может, и ненавидит женщину, но земля и магия её любят больше, чем какого бы то ни было мужчину. И пускай в войнах, эпидемиях и голоде люди теряют свою человечность, взращивая агрессию в жажде найти виновницу всех бед — самое сильное и самое страшное для церкви существо — женщину, ведь она посмела ослушаться первый раз, отказавшись быть тенью мужчины и получив имя Лилит, и второй — вкусив плод и получив имя Ева, когда мужчина лишь безвольно и глупо повёлся за ней. Пускай они желают изъять из обвинённой выгоду, забрать с её жизнью и её имущество, упиться её мукой, но всё же, ведьма — это знания, это разум, это умение слушать то, на что не обращают погрязшие в своих грехах люди. Вот, кто опаснее ведьмы. — Обычно я слышал, что ведьмы прислужницы и любовницы дьявола, — задумчиво протянул Сан. — А дьявол плох? — Довольно очевидный ответ от колдуна. Так, кажется, говорит Библия? — парировал Сан, наигранно размышляя. — Знаешь, что говорит Библия о дьяволе, малыш? Она зовёт его князем сего мира. И как она права, но как красиво уводит от главного, — колдун был разгорячён. Речь его была пылкой и эмоциональной. — Праздники. На летнем солнцестоянии, что состоится на днях, зиждется Праздник Пресвятой Евхаристии, пытается стереть из памяти людей более древнее торжество, празднуемое нашими предками задолго до написания книжицы, призывающей не ставить на место обидчика, защищая себя, а подставлять вторую щёку. И борется церковь с памятью о ворожеях и целительницах, наших прародительниц, но в то же время создаёт новую виновницу всех бед — ведьму. Дьявол ближе к человеку, чем христианский Бог. Дьявол приводит его душу в Малькут из даата и туда же забирает по прошествии времени. За крыльями дьявола гуляет ветер даата, и его можно почувствовать, если прислушаться. Но крылья  прикрывают человека. Дьявол любит человека. Он даёт ему соблазны, чтобы тот учился, и выбрать их или нет — решение никак не его. Дьявол — соблазн в чистом виде, человеческая слабость, заветная картинка, эмоция, фантазия, и в то же время лишь отражение тёмной стороны самого человека. Это не он соблазняет, это муж изменяет жене, это ленивая хозяйка завидует соседке, это жалкий неудачник крадёт чужое. И да, с ним можно заняться любовью, и это будет слишком хорошо, а ценой будет молодость. Дьявол великий учитель и помощник человеческого рода, он стоит сразу над этим миром, и религия это знает и, что самое смешное, говорит. Только так, словно это что-то плохое. Однако дьявол тоже был раньше религии. Как и солнцестояние, — они дошли до небольшой поляны, скрытой от города рядом деревьев. — Люди требуют от ведьм починки их недостатков, а если те их не правят, обвиняют в порче. Поверь, малыш, мне есть, чем заняться. Я никогда не наводил порчи на тех, кто мне неугоден, я никогда не привораживал тех, кто был мне интересен, но я делал это для тех, кто обращался ко мне с такой просьбой. — И ты, как и дьявол, не виноват? — Сан облокотился спиной о ствол дерева и сложил руки на груди, рассматривая колдуна. — Порча и любовный приворот — это одно и то же. Это вмешательство в чужую судьбу. И наказан будет тот, кто дал этот запрос, но никогда не колдующий, если он не делает это для себя. Потому что этот мир позволяет происходить даже такому, создавать даже такое. Я могу. Я никогда не буду так же силён в магии, как может быть сильна женщина, как была сильна моя мать, но дочерей у неё не было и передать знания пришлось мне. А если они у меня есть, если я могу их использовать, значит я должен. Тем более, когда люди сами приходят. Но я могу лечить, я могу рассказывать, как сделать свою жизнь лучше. Услугу выбирает тоже сам человек. — А ты не отговариваешь. Закат здесь виден не был, лишь лиловое небо и первые сияющие на нём жемчужины. Фигура Уёна подходила этому месту. Этой поляне, этому лесу. Сан смотрел. И смотрел, и не мог себя остановить. Он подумал о Евалит — её образ почти стёрся, он буквально забывал, как она выглядит. В голову въедались чёрные глаза и полыхающий в них сейчас зелёный огонёк — он там всё-таки был, Сан теперь был уверен. Чёрно-белые, такие необычные, длинные, как для мужчины, волосы. Крепкое тело, острое адамово яблоко, узкие бёдра — всё то, что было не женщиной. — Потому что они, как и ты, взрослые люди, которые несут ответственность за свои действия и даже мысли. Мысли весят очень много, и за ними нужно следить, — Уён подошёл ближе и потянулся к лицу Сана, взглянул с хитринкой. — Например. О чём думаешь сейчас ты? И Сан не мог ответить, потому что не находил ответа даже для себя. Быть может, это приворот, любовное заклинание, сломленная воля? Уён улыбался, он ждал. — Не разочаруй меня, господин, — под его рукой в груди быстро забилось сердце, — ты думаешь обо мне, даже когда меня нет. Даже когда хочется думать о хорошенькой дочке Паков — но у малышки свой секрет. Ты достаточно умён, чтобы не обвинять меня в соблазне, меня это радует, — он открыто посмотрел на тонкие губы, склонился к ним и тихо добавил, — я о тебе тоже думаю. Мыслей было слишком много и так они путались, что превращались в шум. Слишком новое, слишком провокационное, слишком привлекающее. Почему телу становилось так жарко? Сан не понимал. Он испытывал такое с женщинами, с которыми занимался любовью, но никогда с мужчинами. Не грех ли это? А разве, он верует? Тогда что его останавливает? Может, это против природы? Уён отстранился. Он надломал, он достаточно надломал то закостенелое и, по его мнению, скучное, что было в Сане. Он забрал весь воздух и сжал мир до своих глаз, а теперь должен был позволить вдохнуть, осознать, принять. Уён не предлагал дважды, и он предупреждал об этом. И он не пересечёт черту, это придётся сделать Сану, если он решится. И если решится, это будет самый интересный его любовник. — Доброй ночи, господин, — без лишней игривости он попрощался и покинул Сана, растворился, почти как туман, за что тот был невероятно благодарен. «Сначала епископ подозревается в интересе к мужчине, теперь государственный служащий», — самоиронично подумал он. Юмор спасал от того, чтобы не поехать крышей. Или по крайней мере смягчить поездку. Возвращаться в поместье хотелось ещё меньше, в то же время закрыться в комнате и остаться в одиночестве хотелось неимовернее всего. Накрыться одеялом и уснуть, так быстро, как только голова коснётся подушки. Описать в дневнике эти глаза, эту фигуру, эти сумерки, этот жар, а затем сжечь лист, чтобы никто и никогда…

Посвящается Кайлу

Уже после заката добросовестный, исполняющий свои обязанности и скромный адвокат Ким Хонджун возвращался к истинному призванию, к тому, для чего, как считал, на самом деле был рождён. Он ходил в церковь каждый день, молился после каждого пробуждения и перед сном, соблюдал все празднества и посты, регулярно отпускал грехи у епископа и преклонял колено перед дарохранительницей при выходе из храма. И стремился познать истину больше, глубже, полностью. А оттого, когда его непостижимый идеал, его Превосходительство показал ему глубину своей жертвенной души, поглощающей чужие грехи и беззаветно вбирающей чужой яд, освобождая, творя чудеса, как сам Иисус, он возжелал вобрать душу Иисуса, душу епископа, чтобы поглотить их страдания, чтобы понять их боль. Хонджун желал быть женщиной. Хонджун становился перед небольшим зеркалом, скрывая маленький член меж бёдер, округлых, почти как у женщины, он наблюдал за повадками жены старшего брата — изящной и очаровательной — и старался ей подражать. У него жены не было и быть не могло, с женщиной он никогда не спал: она привлекала его не как та, с кем он хотел быть, но как та, кем он хотел быть. Хонджун желал выносить и родить сына, понять муки Марии-матери, познать, каково это — воспитать пророка, Богочеловека, Бога Сына. Он сидел на табурете у колыбельной в комнатушке, находящейся рядом с его собственной. Кроме этой иной мебели там не находилось — лишь затворённое оконце и домашний алтарь. Два. Сюда был закрыт вход кому-либо, кроме епископа. Он ласково качал и баюкал маленький свёрток в руках. Он накормил его и омыл ранее, а теперь готовил ко сну и смотрел с нежностью, с отцовскойматеринской любовью и слышал размеренное дыхание. Дверь отворилась без предупреждения. Юнхо прошёл внутрь и, остановившись позади, положил ладони на хрупкие плечи и поцеловал макушку. — Душа моя, вы зашли ко мне, — Хонджун ласково льнул к прикосновениям. — Как прошёл ваш день? — Хорошо. Ах, хорошо, но ночь с вами ещё прекраснее, — он опустил уснувшее дитя в кроватку. Юнхо поднял его голову, сжимая подбородок. Склонился, даря глубокий поцелуй. Это он делал — дарил — так считал Хонджун. — Сегодня мне исповедалась девушка. Ах, как тяжек её грех… — Вы спасёте её? — Хонджун поднялся, тут же падая в объятия. — Да. Скоро великий праздник, душа моя. Дитя достаточно настрадалась. — Позвольте мне разделить её грех с вами, позвольте прочувствовать, что чувствует добровольно идущий на казнь, что чувствует спаситель перед тем, как даровать освобождение, умирая. Поделитесь со мной, отдайте мне часть своей предвещающей боли, — стеклянные глаза, широко распахнутые, исступлённо, умоляюще сверкали. И Юнхо гладил по шее, обхватывал её, обещая всё, давая согласие на всё. Он взял руку и повёл возлюбленного из комнатки. Бесшумно прикрыл за ними дверь, последний раз взглянув на куклу в колыбели. И блаженное счастие адвоката Ким Хонджуна было необъятно и абсолютно, когда его Превосходительство наполнял его собой, разделяя свою муку. И таял он в ласках и нежности, и перед глазами плыло, свет от свечей позади епископа плясал, обрамляя божественную фигуру.  — Оплодотворите меня, душа моя. Я так хочу, чтобы в моём животе росла и питалась от моей плоти ваша плоть. Ваше священное семя, заполните им меня, заполните меня до конца. Ким Хонджун был уверен, что сейчас над головой епископа он видел ни что иное, как нимб. Да, душа епископа была немного больна.