Corda

По утру пустое место кровати Хонджуна красила красная роза, выполненная из стекла от изящных тонких лепестков до острых шипов на стебле. Военный-посол, пребывая в состоянии разбитом и довольно потерянном, видел красочные обрывки: тропинки, одинокие прогулки по лесу, чей-то старый дом и зелёный перелив в глазах, острые углы челюсти, асимметричная широкая улыбка, грубые изгибы мужского тела — но сон его был глубок и крепок, ничто не разбудило господина до самого утра. И тем не менее, утро встретило тяжестью в сердце, впервые за долгое время Сану так сильно не хотелось просыпаться, он почти забыл, каково это; думал, что не вспомнит. И однако же настигли его мысли тяжёлые, сложные. «Они с недавнего времени, со смерти князя Кастели, стали пролетать в голове, но с приближением к Лааселему приблизились и сами, всё более сводя разум в болях, а вчера стали вовсе невыносимы. В первый раз встретив, я посчитал его странным — пускай покажется тот, кто бы не посчитал, — однако с самого начала возникло что-то. Что-то, что обеспокоило сердце наравне с красотой милейшей мадмуазель Евалит. Теперь, кажется, я совсем не могу вспомнить цвета её глаз. Определённое чувство одолевает меня, и последние дни с ожиданием оно вибрирует смятением сердца. Но у меня есть дело, моя работа, и я не должен позволить чему бы то ни было отвлечь меня от главного. Потому, задержав ненадолго дыхание, я глубоко погружаюсь. Один. Так всегда было. Это привычка». — Военный-посол, — насмешливо протянул Сан, сидя за столом и покручивая перо. Он вспомнил, как и высокопоставленные лица, которым он представлялся, усмехались, слыша его должность. «Как же? Военных знаю, послов знаю, а про военных послов не слыхивал», — раздавался в голове один едкий запомнившийся голос. — Действительно, кто же я такой?..  «И всё ли ещё тот после смерти князя и отца, учитывая то, куда направлен был я делящими пустующий трон? Не опасной ли охотничьей, метящей на место князя, меня считают? О моих связях им известно, и от них им боязно, да беспокоит меня не это. Иной другой не преминул бы знакомствами воспользоваться да защиту себе обеспечить — хоть и ясно, что слухи об этом, как и слухи о том, что одной защитой всё не ограничится, а дойдёт до захвата власти, разнесутся ветром быстро. Только больше не получается пренебрегать сердцем, что открыто бьёт мне про то, что не хочет боя. Не хочет власти, не хочет править чужими жизнями, не хочет ночного беспокойства от возможности не проснуться из-за перерезанного заговорщиками горла, не хочет страстей. Как глупо выходит: мне даны все полномочия, использовать их не хочу. На кого я оставлю княжеские земли?» Он отвёл взгляд к открытому окну и сердце его провалилось. Было раннее утро, ещё не сошёл туман, за окном сидел ворон, смотрел прямо на человека. «Это "привет" от колдуна?» — он поднялся. Птица сидела спокойно, но как будто Сан мог разглядеть или почувствовать её недовольство. — Такие сладкие места с завитками и избытком деталей вам не по вкусу? Барокко не любите, господин ворон? — мужчина кратко рассмеялся и остановился в шаге, восхищённо рассматривая гостя: переливающиеся красивые чёрные перья и чернее ночи глаза, осознанные, точно человеческие. Клюв выглядел так, будто птица улыбалась, а взгляд был хмурый. Беззвучное мгновение между ними замерло, они обменялись изучающими взглядами, знакомясь, после чего ворон негромко крикнул и взмахнул крыльями. Сан вздрогнул и попятился, наблюдая за тем, как тень улетает прочь, к лесу, на север, и вспомнил две вещи. Первая — в той стороне живёт старый епископ, которого непременно стоит сегодня же навестить. Вторая — в той стороне водится и он. К нему тоже хотелось. — Что бы ты сказал? Я, кажется, знаю, — Сан безразлично уставился на живую изгородь в дворике Пак, как всегда залитую солнцем, и в сердце всё больше укреплялось решение. «Это будет моё последнее дело. Я доведу его до конца, раскрою, во что бы то ни стало. Отдам таким образом честь почившему князю, мной уважаемому. Покончу с этим, покину город и попробую что-то новое, сменю деятельность на более спокойную и безопасную и обоснуюсь в небольшом городе». Он посмотрел на отражение в стекле. «Это то, чего ты хочешь, — покоя?» Развязал ночную рубашку на груди, отодвинул ткань, рассматривая длинный глубокий шрам на ребре. Отошёл от окна к небольшому зеркалу на туалетном столике и одним движением сбросил наряд. Ему обнажились и другие шрамы: на животе, на внутренней стороне предплечья ближе к сгибу локтя, на бедре. Глубокие, длинные, яркие. Они болели. Не физически. Но пульсирующей болью отдавала их история, история каждого пореза, каждой опасности для жизни, каждого дорогого ему приближённого, которому повезло меньше. «Да, хочу». Но ворон стал не последней утренней неожиданностью: за завтраком пришла почта, и одно из писем оказалось для Сана. Неохотно оно было передано ему в руки хозяйкой после того, как дворецкий, чопорно поправив пенсне, озвучил адресата вслух. За письмом проследовал любопытный взгляд, пока то не скрылось во внутреннем кармане камзола. Сан с удивлением подумал, кто мог ему писать, а так же с уверенность — что не станет открывать его сейчас и здесь. Поднялся ветер, мягко покачивающий старый покосившийся забор, скрипели его деревянные колышки, зная, что тоскливые жалобы их никому не нужны. Сан остановился возле маленького и, как и сказала Анита, жалкого домишка. «Так разве жить должны священнослужители, бывшие епископами?» Он постарался заглянуть в окна издалека, и хоть на тех не было штор, увидеть, что внутри, не удавалось: темно. Калитка легко поддалась, пропуская в дворик, где росла сорная трава. Сан громко постучал, вежливо ожидая с минуту-две. Оглянулся, намеревался придвинуться к двери, чтобы услышать, есть ли шаги, но в этот момент та открылась. — Ваше Превосходительство Дэмиен, доброе утро, — поклонился Сан. — Оставьте, господин, не насмехайтесь. Мужчина с бородой и длинным хвостом волос, каждый из которых был абсолютно седым, криво улыбнулся. — Мне было интересно, придете ли вы ко мне, — он пропустил внутрь. Темнота, пыль, паутина, пустота. Внутри ещё мрачнее, чем снаружи. — Господин, простите, не сочтите за грубость, однако так ли живут сами епископы? Мужчина горько усмехнулся. — Всем воздаётся. И, кажется, он так ненавидит меня, что позаботился об этом. — О ком вы, господин? — А о ком вы пришли спросить? — Господин, вы голодны? — обеспокоился Сан, рассматривая маленькое помещение, мало похожее на кухню. — У вас есть кухарка? — Чтобы я не был голоден, епископ Стефано заботиться об том. Сан кивнул, не выражая удивления. Впрочем, оно коснулось внутренних мыслей. «Забота? Уважение?» — Господин, у вас нет горничной. — А вы прямы, как лезвие вашей шпаги, господин. Мне вас нечем угостить, простите. Сан кратко поклонился: — Не стоит, Его Превосходительство. Я не с официальным приёмом, я лишь пришёл задать вопросы, потому и вам не обязательно быть со мной столь учтивым, ибо я учтив не оказался. — Потому что вам не хочется терять много времени здесь. Вы видите, что с епископом Стефано мы немного отличны и я могу сказать больше. Но отчего бы мне говорить об городе чужеземцу? — Потому что город забыл о вас? Я думал, они чтят пожилых священнослужителей. — Они чтят Стефано. — Господин, вы можете знать о городе больше… — Что конкретно вас интересует? — старик спросил, зная ответ. — Епископ Стефано. Я в городе с той целью, чтобы… — Мне безразличны ваши цели, господин, — епископ взглянул устало, почти несчастно. — Прошу прощения, что нарушаю ваш покой. Ведь у вас могут быть более важные дела, — Сан вложил всё уважение в свои слова, но подобрал их исключительно из того, что уже понял: никаких дел у старого и всеми забытого мужчины нет, что помимо Стефано, вероятно, он единственный гость за долгое время. Стоило бы это понять епископу, и он, вероятно, заговорил бы — на это рассчитывал Сан. — Он не отсюда, он не итальянец и имя у него иное. Нынешнее придумал я, настоящее, по его словам, он не знал или его не было, — епископ сидел в промятом от времени, протёртом кресле, Сан — на деревянном стуле напротив, недоверчиво опираясь на его спинку. — Стефано попал сюда с торговцами, скитался один, пока они не взяли его под опеку. Он знал удивительно много о религии. Ему лет чуть более десяти было. С его слов. Но выглядел он младше из-за худобы. Его тело, однако не его глаза. Они принадлежали точно не ребёнку — слишком глубокие, слишком внимательные, слишком… понимающие. Он вызывал ощущение опасности. Он улыбался, был любезен, но его взгляд пугал. Ребёнок смотрел в нутро, пробирался взглядом под кожу и ощущался чужеродным. Сейчас он другим кажется мягче, но поверьте, этот взгляд я вижу. — Возможно, в детстве с ним что-то произошло, а сейчас он привык к этому и примирился. — Хотите сказать, что думаете, этого взгляда в нём не осталось? Что он изменился? Что в нём тьмы теперь меньше? — голос мужчины сорвался на крик. Он затих, успокаиваясь, после чего продолжил со злобой, с усмешкой, со страхом — с нездоровым помешательством. — Зато он рассказывал одну интересную вещь… На лице Сана не дрогнул ни один мускул, он не проронил ни слова, но в мыслях начинал испытывать раздражение. «Да что, чёрт возьми, в этом городе творится? У всего Лааселема чердак потёк?» — В самом начале он говорил, что его было двое. Сан нахмурился. — Как так «двое»? — О, поверьте, позже я спрашивал его, но он лукаво улыбался и отвечал, что никак. Вы думаете, в нём есть хоть что-то от Бога? Вы думаете, он заботится обо мне? Присмотритесь, умный господин. И Сан присмотрелся. Он вновь окинул взглядом дом, грязь, неухоженность, вспомнил покосившийся забор, вспомнил свой вопрос: это ли условия для жизни епископа, для жизни человека? Лучше было бы умереть, чем жить так, но Стефано давал старому епископу пищу. Чтобы тот ни в коем случае не умирал, чтобы продолжал жить, продолжал страдать в одиночестве и немощности, имея лишь одного собеседника. — Он смотрит на меня всё так же… — дрожащим, загнанным голосом произнёс епископ. — Отчего тогда вы дали благословение на его рукоположение? — Потому что вариантов было мало, один из них скоропостижно скончался, а Стефано кое-что знал, но пообещал держать в секрете. Он любезно не выдвигал условий или пожеланий, но лишь потому, что у нас не было выбора — и ему было это известно. — Из-за этого он задержал на вас злобу? — Думаю, из-за этого он перестал меня окончательно уважать, но озлобился потому, что узнал ещё кое-что. О первом я вам не скажу, ведь это не только моя тайна и помогать вам в этом желания у меня нет. Но вот второе… О Стефано. Сан напрягся, ему не нравилось, к чему шёл разговор, внутри зарождалось чувство сильнее раздражения. — Говорите, — приказал он без вежливости. Старик неприятно улыбнулся, вдохнул, рассматривая гостя, его ровную осанку и серьёзностью на лице. — Вероятно, он увидел, что я безбожно сношался с его любимым священником, которого он приравнивал к ангелу. Скулы на лице проступили жёстче, Сан сжал зубы и резко поднялся. Отвращение. Он испытывал самое настоящее, яркое, густое, насыщенное отвращение. — Coglione. Епископ усмехался, мерзко, жалко, наблюдал за разъярённым мужчиной со скрипящего, наполненного клопами кресла. — Разве вы не поблагодарите меня за то, что узнали? Быть может, это очень пригодится вам, господин. Вы так грубы. — Господь наказал вас. — Меня наказал Стефано. А больше в нём от Бога или от Дьявола, я даже не знаю. — От человека. Ни Бог, ни Дьявол таким не страдают. — Вы хорошего о дьяволе мнения? — Лучшего, чем о человеке. У ведьмы перенял. Старик подорвался с места, вцепившись в плечи посла. — Разве не злы вы, господин? Разве шпага ваша не остра? Убейте меня! От него пахло старостью, пахло плесенью и затхлостью. — Мне нет до вас дела, господин. Сан скинул с себя цепкую хватку и вылетел из дома, хлопая за собой дверью и едва не срывая её с петель. Позади он слышал смех, но преодолел расстояние до забора за секунды и пошёл прочь, ни разу не обернувшись. Сан шёл к лесу, шёл быстро, чтобы скрыться от каждого человека. Он был зол. Зол и испытывал самые мерзкие чувства. Нужно было взять себя в руки, побыть одному и собраться с мыслями. «Что это такое, Сан? Сдаёшь позиции». Закрыться в комнате в тишине не предоставлялось возможным — особняк Пак готовился к приёму гостей в вечере и дрожал шумом бегающей прислуги, стучащей посудой, игрой младшего сына на рояле и руководящим голосом госпожи. «Шуму, как на рынке, а вечером будет ещё хуже. Но так как моё присутствие там даже не обсуждается, мне необходимо явиться. И предстать в лучшем свете. Будут смотреть, разглядывать, обсуждать». На это сейчас он тоже злился. «Как зверь диковинный». Сан вышел на небольшую тропу. Лес в этот раз не перешёптывался. Он был тихим, безмятежным. Здесь не было ветра, птицы тоже не пели, но и беспокойства не было. Было солнце. Не такое яркое и жарящее, как во дворике Паков, ласковое, мягкое. Сан даже задумался, почему здесь никто не гулял, почему местные боялись заходить в чащу. «Не из-за множества мерещащихся глаз, в самом деле?» Он опустился на упавшее дерево, не беспокоясь о светлых кюлотах, и прикрыл глаза.  «Собирайся обратно, Сан. Не теряй голову. Ведь как же ты без головы-то думать будешь? А думать тебе в первую очередь надо». Сан вдыхал и выдыхал, пальцами перебирая бахрому на камзоле. «Абсолютно точно есть что-то ещё, как я и подозревал. Если в этом замешан старый епископ, но — с его же слов — не только он, а дело масштаба их церковных башен, значит это бургомистр. Как минимум они двое чем-то промышляли, о чём узнал Стефано и что его разочаровало, но что он решил держать в секрете. Если узнал, возможно, это было связано с мирянами и-или прихожанами. Лааселем не так беден для города, экспортирующего лишь ткань да изредка украшения. Значит, есть торговля, не согласованная с князем. Что можно продавать, чтобы даже у этого подлеца Стефано вызвать презрение? Это главный вопрос, однако есть ещё один. Вопрос самого Стефано. Но чтобы понять, что с ним творится, мне нужна ещё деталь, ещё что-то. Что-то, что я упускаю, что мне неизвестно. Или что я уже знаю? Его было двое. В прямом или переносном смысле? У него был… брат? Или он болен головой, но понял это, потому стал отрицать собственные слова? Знал много о религии. Свято верующая семья или школа? Но он был один. Откуда взялся? Сбежал или был выгнан? Или потерял родителей? Есть что-то большое, что-то просто огромное, что я не замечаю, чего я не вижу, я ощущаю это. Нужно будет обязательно вернуться в особняк до приёма хотя бы для того, чтобы всё это записать и обдумать ещё раз. Пять. Надцать». Сан сидел, не открывая глаз и позволяя мыслям успокоиться, старался прислушаться к тишине и насытиться ею. Ему показалось, что он хотел бы, чтобы сейчас здесь появился он. Отвлёк чем-нибудь, а желательно просто посидел молча. «Наверное, последнее маловероятно. И с чего именно его молчаливого присутствия мне захотелось? — Сан мученически выдохнул. — У меня расследование: мэр, епископ, тайная торговля, вечернее мероприятие у надушенных павлинов — а ко всему прочему добавился кризис любовных интересов. Как не вовремя! Слишком много ситуаций в одном маленьком городе на одного небольшого Сана. Так недалеко присоединиться ко всеобщему безумию. Хотя с гудящей головой это уже звучит не так плохо». Он потянулся за карманными часами и тут вспомнил о письме. Достал его и неспешно развернул. Маленькая записка сообщала, что двое его товарищей, также отправленных на осмотр земель, прибыли в соседний город и, узнав от местных, что Сан там уже был и направился в Лааселем, отправили ему весточку. «…торговцы с сим письмом прибыли в Лааселем-город утром двадцатого числа и двадцать первым отправятся назад. Если вам есть, что сообщить, передайте письмо у лавки импортных товаров «The Empress» до двадцать первого утра сего месяца». «Прекрасная новость. Теперь я знаю, с кем связаться». Карманные часы показали, что с его прихода к лесу минул час. Сан вернул самообладание и сбросил некоторый груз мыслей, посему готов был подняться и последовать навстречу городу, навстречу людям. Столкнуться ещё раз и вынести с сегодняшнего вечера как можно больше пользы и не ударить в грязь лицом — он больше не поддастся капризам эмоций. Он встал с поваленного дерева, сделал несколько шагов по тропе в сторону, где редела чаща, затем обернулся и легонько поклонился. — Спасибо. Что разделил со мной эти мысли. За завтраком у Кан Литта была скромна. Всегда была. Она слышала, что и младший господин Кан таков. Его очарование, местами наивное, было милó её сердцу. Возможно, она не любила жениха той пылкой любовью, любовью страстной, но любила нежной, как хорошего друга. Ей самой меньше нужно было повышение социального статуса, которое принесла бы женитьба, сколько родители, счастливая старость которых была с таким союзом гарантирована. На рояле в доме Кан Литта играла ему чувственные сонеты, а он прикрывал глаза, складывал на груди руки, слегка опираясь на инструмент спиной, и слушал её мелодию, слушал, слушал… Молодые были оставлены родителями наедине. Но не тем, кто был представлен женихом как «хороший друг». Пак Сонхва с дивана, отделённого от пары расстоянием в полкомнаты, наблюдал за ними, в подражании сложив руки на груди. Он наблюдал долго, переводил взгляд от неё к нему, от её мягких от улыбки скул до его умиротворённого взгляда, которым он одаривал её, когда открывал глаза. «Он и она» — так водилось всегда. Сонхва раздражался, он всё хотел встать, подойти, стать между ними. Заглянуть в его глаза. Закрыть её собой. Он поднялся, не выдержав; обронил: — Я тоже играю. Вам ведь нравится моя игра? Остановился всего в шаге от врача, заглядывая ему в лицо с едва скрываемой обидой. — Что? — Ёсан растерянно обернулся. — Ах да, вы тоже прекрасны. — Госпожа прекрасна? — нотки возмущённого удивления касались его тона. — Вы оба. — Хотите, я вам поиграю? Я многое играю, почему вы никогда не просили меня? Потому что бессловесные удары по клавишам остаются тогда, когда нет общих слов, которые могли бы на часы занять в беседе? — Сонхва говорил негромко, не позволяя Литте услышать и половины. — Порой лишними являются слова. — Слова не могут быть лишними, они могут быть недоступными. Они могут застревать в горле и резать его изнутри от невозможности быть сказанными тогда, когда нужны. Сонхва взглянул на девушку, чувства в нём породили действие. — Друг мой, чего вы не можете сказать? Что вас беспокоит? «То, что разрушит нашу связь». Он оставил вопрос без ответа. Неспешно обошёл рояль и остановился у клавиатуры с противоположной стороны. Пальцы девушки продолжали перебирать клавиши. «Даже то, как играют мои пальцы, гораздо красивее. Они длиннее и тоньше». Незаметно Сонхва коснулся крышки клавиатуры. «Было бы неплохо залить чернилами безобразную картину, которой не должно было существовать, опустить крышку сейчас». Пальцы напряглись и… «Но тогда Ёсан будет обеспокоен ею и уделит ей ещё больше внимания, а на меня может задержать обиду». …отстранились. «Ты крадёшь то, что тебе не принадлежит, Литта. Ты забираешь у меня мой свет и моё тепло. А воровство наказуемо». Сиял начищенный добела паркетный пол, шуршали дамы неповоротливыми юбками-колоколами, утянутые в корсет, мужчины щеголяли с белыми чулками и по старой моде гофрированными воротниками, заимевшими название мельничных жернов. Белели и парики — один больше другого, — тут и там пахло множеством парфюмерных ароматов — от каждых госпожи и господина свой едкий запах цветов, трав или фруктов, скрывающий запах тела. Гостей было немного, лишь самые знатные и богатые семьи — около сорока человек, — остальные почти полторы тысячи горожан проводили свой вечер как обычно — в хлопотах и за скудным ужином из каш и похлёбок, и, возможно, дешёвого пива, и ещё около шестидесяти, не удостоенных внимания семьи Пак, обиженно ели свои мясные блюда, злобно прихлёбывая вином. Здесь же небольшой оркестр играл незапоминающиеся мелодии, пока приглашённые и пригласившие создавали свою — мелодию прикрытого хвастовства и неприкрытых сплетен, а стол ломился от еды. Евалит натянуто улыбалась гостям и только держалась от того, чтобы не съязвить, Сонхва терялся среди убранства, а старший сын болтал больше, чем его жена. От хозяина толку мало было — он весь вечер рассказывал смешные и остроумные — по его мнению — истории. Хозяйка перехватила Сана, представляя его гостям, забирая главное внимание от именинницы, которая, в общем, была не особо против. Девушка отошла в сторону и оказалась поймана в беседу младшим господином Чхве, её женихом. Сан бросил на неё взгляд, и похожий — утомлённый — она послала в ответ, после чего повернулась к собеседнику и лучезарно улыбнулась, поддерживая беседу. Её примеру последовал и Сан. Он не запомнил ни одной фамилии и ни одного дела, которым занималась та или иная семья, но продолжал вести любезные беседы и рассказывать свою историю, во многом искажённую, переделанную для безразличных сердец и жадных на слухи голодных ртов, готовых поглощать, пережёвывать и извергать собственный комок правды. Сервировка стола, время подачи и тип блюд, посадка гостей были искусством, которое удавалось госпоже Пак лучше всего. По крайней мере, так говорили гости, в то время как Сан с последним пунктом готов был поспорить. Как почётный гость, он сидел подле Паков. Там же сидел и епископ Стефано, мило вёл беседы и бархатно посмеивался, изящно прикрывая рот ладонью и все проведённое за поеданием гостями фазанов и рябчиков время мозоля глаза.  «Ни одного неловкого движения. Каждое вымерено, каждое идеально. И даже те, которые вы подаёте как простые или смущённые не имеют в себе этого ни на каплю. Ваше невинное обаяние, привязывающее к вам большую часть людей, меня пугает, ведь сегодня я узнал, каким вы можете быть. Есть ли среди сегодняшних гостей кто-то, кому вы так же не нравитесь, как и мне?» Сан оглянулся, но тут же отвлёкся на зацепивший его диалог хозяйки и епископа. — Свою личную кухарку я попросила приготовить блюдо из овощей только для вас. Испробуйте, Его Превосходительство, прошу! — она благоговела, вовсе не обращая внимания на мужа. И в моменты рядом со Стефано, жалкий супруг ей становился совсем ненавистен. Сан обернулся к ним: — Отчего Его Превосходительство не испробует мяса? Епископ перевёл взгляд и неторопливо окинул им вопрошавшего, после чего негромко, но чтобы Сан непременно услышал, произнёс: — Военные. Так очаровательны в своём невежестве и грубости. В особенности, когда войны за землю прикрывают войной за защиту веры… — Дело в том, что епископ Стефано не ест мясо! — ответила хозяйка. «Священнослужители. Так очаровательны в своей святости и служивости. В особенности, когда совращают друг друга и чужих жён». — Ах, госпожа Пак абсолютно права. Я не ем животной плоти, — его маленькая улыбка, адресованная Сану, показалась насмешливой. — Госпожа, вы просили готовить для меня отдельно. Я очень ценю это, однако вы могли не тратить на это время. — Ну что вы! Как я могу оставить вас голодным… Дальше Сан не слушал. Очень старался. После ужина Сонхва играл на рояле под пение матери, и, наслушавшись этой игры и этих завываний вдоволь в иные дни, Сан вышел во дворик. Его встретили ночная прохлада и Евалит, прогуливающаяся с каким-то господином, имеющим мягкие черты лица и милую улыбку. Он поприветствовал их и обеспокоено спросил: — Мадмуазель, разве не следует вам сейчас быть в гостевой и слушать игру своего брата, уделяя внимание гостям и своему жениху? Пара резко замерла от такой прямолинейности, после чего девушка рассмеялась. — Как это мило, какой вы милый! Ах, вы беспокоитесь о моей репутации? Не стоит. За мной много, как считает маменька, грешков, и вам совершенно точно не стоит беспокоиться о том, что я сама же могу разрушить во мгновение, лишь показав истинную себя. Настала очередь изумлённо замереть Сана, а девушка продолжила: — Вы слышали эту игру лишь несколько дней подряд, я же слышу почти каждый день! Надеюсь, вы никому не скажете о моей маленькой вольности — я уже возвращаюсь в залу веселить объевшихся чопорных петухов с их курицами и своего жениха, а вы, будьте добры, развлеките вместо меня господина Кана — у него мигрени от оперы маменьки! — она сбежала оставляя мужчин наедине. Ошеломлённый Сан обернулся к врачу, но на лице того покоилась мягкая улыбка — стало понятно, что он знал об этой стороне Евалит. Нет, скорее, это была она настоящая, без маски скромности и уступок, ради которых приходилось ломать себя. — В вечернее время изгородь выглядит интереснее, — начал Ёсан, ведя собеседника за собой по дворику. — Господин, мне вас рекомендовали к знакомству, но только я увидел, что с вами близка мадмуазель Евалит, то убедился, что вы действительно являетесь прекрасным собеседником. — О, собеседник из меня плохой. Однако же мне приятно и я сам намеревался поговорить с вами, — тон стал вкрадчивее, осторожнее. — Впервые здесь со мной хочет поговорить человек в здравом уме. — Разговорчивая госпожа Пак бы, возможно, была оскорблена сейчас вашими словами. — Однако, её здесь нет, мы достаточно далеко от дома, лишь я и вы. Рассказать ей об этом некому, не так ли? Ёсан повернул голову к наигранно серьёзному лицу Сана и рассмеялся. — Кажется, я не ошибся. О, мне непременно нужно с вами поговорить! Расскажите мне о вашем расследовании. Сан недоверчиво покосился, и врач поспешил добавить: — Я наблюдал за вами во время ужина. Я видел, как вы смотрели на епископа — он совсем вам не нравится! — Отчего же совсем? Его ум и неизмеримая хитрость меня прямо-таки поражают. — Что вам удалось узнать? — А что конкретно вас интересует? Врач колебался несколько секунд, после чего решительно произнёс: — Я верю науке, не верю магии, не верю церкви. Я не верю в чудеса и случайности, а считаю, что всё закономерно и у всего есть причина. Но эту причину мне узнать не дают. — Мне бы было не лишним услышать больше объяснений, мой учёный друг. — При странных обстоятельствах умирают совершенно разные люди. Об этом мало говорят — ведь каких болезней только нет, да только… гробовщик к определённым трупам меня ни на шаг не подпускает. В целом он не любит, когда, по его словам, «медицина роется в грязном белье мертвеца, желая выудить секретик смерти», но к каким-то — тем, которые вызывают у меня больше всего вопросов, — не даёт подойти вовсе. — Вот как… — Вы ведь расследуете? Так расследуйте! — Вообще я не ночной дозор и назначения на это дело от мэра Чхве не получал. Ёсан закатил глаза, утомлённо выдыхая. — Тогда хотя бы помогите мне. Помогите добраться до трупа, осмотреть его. Далее я разберусь с этим сам. — Разберётесь как? Доложите? А кому? Мэру и его консулу? А если… — Сан нахмурился, обдумывая слова врача. — Если я ничего не обнаружу, я успокоюсь, но если что-то происходит… Некоторые из этих людей были моими пациентами, в том числе страдает моя репутация. Вернее, пострадает, если это кто-то сопоставит и озвучит. Я должен понять первым. — Если гробовщик действительно скрывает, то что-то или кого-то? — Причуд тех, у кого в друзьях мертвецы, я могу не понять, но он… может просто проводить свои эксперименты. — Или прикрывать чужие? — Я вас умоляю, он не человек, имеющий друзей среди живых, он не стал бы потакать другим людям в их утехах. Но что-то он скрывает. — Возможно, вам не следует в это встревать одному. — О, ну разумеется! — съязвил врач. — Постойте, боец за справедливость, я сказал «встревать одному». Позвольте же… вы гуманист верно? И вы хороший врач со слов горожан. Я понимаю, почему вы хотите разобраться со смертями, ведь ваша работа — их предотвращать. Тем более, когда всё не так чисто. Однако неизвестно, что или кто может за этим стоять, потому одного справляться вас с этим я оставить не смогу. Мэр доверия не вызывает, и если вы вдруг явитесь к нему с доносом, может статься, что вас попросят замолчать. Или замолчат вас сами. Я не слишком откровенен и резок в своих высказываниях? — Вы не местный, да и я этого города… сдаётся, я им сыт. — Разумеется, сыты. Я слышал, вы учились в Греции. Отчего вернулись сюда? Почему не уедете? В больших городах такого врача с руками и ногами, здесь вам, простите, делать нечего. Ёсан поднял голову к безоблачному тёмно-синему небу. Поднималась почти закончившая себя до полного круга луна. — Завтра полнолуние. Вы верите во влияние Луны на человека? Я нет, но мне доводилось общаться с тем, кто со смехом, щёлкая меня пальцем по носу — только представьте, — беззаботно говорил, что я «маленький врач, умный по специальности, но глупенький в делах более тонких и не понимающий определённых вещей, ясных тем, кто слушает, но остающихся отчего-то вопросом для науки». — Как я понял, над вами просто посмеялся колдун. — Да. Та ещё… заноза. Он сам по себе от людей далёк, а ко мне привязался в последние полгода и приходит поспорить, иногда доводя меня до мигреней. Я о стену биться готов, а ему лишь бы что. — Видимо, вы ему понравились. — Я бы предпочёл остаться без такого внимания. — А у вас есть выбор? — Не уверен. — А откуда… откуда он взялся? — Насколько мне известно, его предки здесь самые древние, жили в этой местности до того, как Лааселем стал городом, и к ним часто обращались местные. Правда, как я понял, в основном к женщинам, но только в их роду остался лишь он. Последний. Их род просто… постепенно угас. И всё. Не было сожжений — их слишком уважали и не настолько боялись, чтобы уничтожать, как опасность. Но это работало только с родом Уёна, остальных жгли от неурожая или бездетности. — Любезностью город не отличился. — И здравомыслием тоже. Господин, благодарю вас. — Я пока ничем вам не помог. — Напротив. Я задумался о том, что мог бы вырваться из клетки Лааселема. Забрать сестру и уехать с ней к морю — в Греции говорят, его воздух целебен. Сан по-доброму, искренне улыбнулся. — Уж не сомневаюсь. — Пора возвращаться — не оставим именинницу одну гостям на съедение. — Господин Кан… А Мадмуазель Пак вы могли бы забрать с собой? Кажется, ни город, ни муж ей вовсе не интересны. — Ах да, Сонхва говорил мне… Господин Пак. Что вы, кажется, прониклись к девушке, — Ёсан помрачнел, вспоминая, что прежде, чем думать об отъезде, он должен был достойно решить вопрос со своей невестой и своей волей помочь ей и её семье, отдав старый долг. — Да, Ева… я… я очень постараюсь решить этот вопрос. — Извините, просто ей я чужой… но я мог бы сопроводить вас, если бы вы того захотели — мне доводилось бывать в Греции. — Не стоит извиняться, госпожа действительно моя подруга, и мне жаль видеть, как осыпаются лепестки её увядающей страсти к медицине. Ваша компания стала бы мне приятна, если только вы не станете донимать меня вопросами о том, что я думаю о влиянии планет на человека. Сан добродушно рассмеялся и осторожно хлопнул врача по плечу. — Хорошо, не стану. Тем временем прозвучала последняя нота и карие глаза из-под дрожащих ресниц поманили к себе. Сонхва поклонился и без труда растворился в толпе — о нём вспоминали лишь когда нужно было музыкальное сопровождение на фортепиано, — следуя за фигурой на просторный и пустующий балкон. — Убил ли на охоте, спутав со зверем, Ламех своего прародителя Каина, меткой своей особенной имевшего козлиные рога, или Каин бессмертен и до сих пор скитается по миру? Как ваши дела, ангел? — лишь немного повернул голову Юнхо, опираясь на перила. — Вы ведь не против, что я называю вас так? Ваша маменька называет. И всё не прекращает молиться о вас и называть вас ангелом. Боюсь, теперь и мне будет сложно обращаться к вам по-другому. Сонхва опустил взгляд. — Его Превосходительство, называйте меня, как вам нравится. На лице Юнхо возникла усмешка, оставшаяся незамеченной. — Порадуете ли вы меня, дитя? Сонхва натягивал рукава, медля, и епископ уловил этот жест. — Дитя, в вашем сердце смута. Что заставляет его беспокоиться? — он сделал паузу, после чего добавил. — Что соблазняет вас на сомнения в вере? Сонхва резко поднял голову: — Нет-нет, Его Превосходительство… Просто я подумал, что, быть может, господин Чхве Сан не так опасен, как вы говорите… — Думать сами вы не умеете, ангел, — Юнхо развернулся к нему, складывая руки на груди и нежно улыбаясь, — вас кто-то натолкнул на эти мысли, кто-то вам вреден. Кто-то искушает ангела. Как будет ужасно, если это произойдёт. Ваша маменька не перенесёт… — О, не говорите ей… — он приподнял руки и протестующе замахал ладонями. Юнхо подошёл и положил свои на впалые щёки, заглядывая в глаза. — Я помогу вам, ангел. Только позвольте мне. Вы должны быть честны с Богом. — Да… Да, простите меня, — он быстро закивал, трогательно сводя брови к переносице и смотря жалобно, до детского доверчиво. — Горничная ничего особенного не нашла в комнате господина. Разве что мелочь. — Ангел, даже мелочи могут быть важны. Не бойся, говори, ты можешь сообщить что-то важное, ты можешь быть важным. — У его стола она постоянно находит какие-то крупицы. Похоже на песок. Взгляд епископа опустел, а губы неконтролируемо дрогнули, ломаясь в улыбку, как будто он что-то долго искал и нашёл вдруг в неожиданном месте. — Мой ангел, какое вы чудо… Вы так полезны. Ангел, вы больше, чем ваши пальцы, перебирающие клавиши рояля, вы больше, чем красивая декорация. Вы больше, чем тень вашей маменьки. Вы верны Господу и делаете благое дело. Сонхва выдохнул, расслабился в тёплых ладонях, прикрыл глаза. Нижняя губа задрожала. Он решил, что сейчас его отпустят, но епископ вдруг сжал щёки сильнее, заставляя вновь посмотреть на него. — Дитя, есть ещё кое-что. Ваш соблазн. Я беспокоюсь. Кто оказывает на вас такое влияние, ангел? Кто сбивает вас с пути истины? Сонхва прикусил губу. На языке крутилось «ЁсанЁсанЁсан», в памяти всплывала его улыбка, его смех, кисти рук, умело обращающиеся с самыми маленькими деталями, его почерк — крупный, немного забавный. Милый, самый милый врач Кан Ёсан. Выбравший какую-то девицу, которая точно хочет его наследства и точно не любит врача так, как любит его Сонхва. А ведь Сонхва дал бы ему всё, он бы припал к ногам господина Кана и отдал ему всё, что имел. Загнанный, он отвёл взгляд и тут же увидел идущих по саду посла рука об руку с врачом. Сердце пропустило удар, глаза заинтересованно и ревностно стали прикованы к паре. Юнхо проследил. Лицо его просияло нездоровым предвосхищением, лишь одно слово возникло в голове. «Вра-ач…» Он будто ненароком отвёл Сонхва от края за локоть. О, епископ восторженно представил сцену того, как их заметили, и ему хотелось поставить на кон всё, лишь бы увидеть то, что отразилось бы на лицах дружественно беседующей пары. «Нельзя». Он сделал вид, что не заметил. Не заметил этого блеска в глазах, этой ревности. Он уже понял, но вдруг тёмные мысли, недавно посещавшие его, всплыли из глубин сознания чёрной густой жидкостью на поверхность. — Завтра праздник, надеюсь, мы встретимся. Сонхва закивал и провёл мягко махнувшего на прощание ладонью епископа беспокойным взглядом, после чего вновь посмотрел на пару, поспешившую вернуться к гостям. Их примеру последовал и он. Сан сидел перед дневником, рука его быстро двигалась по листам, оставляя заметки. Стало клонить в сон, но сегодня он не смел позволить себе уснуть — вечеря закончилась после полуночи, а отправиться к торговцам, чтобы передать письмо, нужно было ранним утром. Рассчитывать на прислугу, которая могла бы разбудить в определённый час, он был не намерен — лучше всё сделать самому. Ещё в обед Сан не был уверен, чем ответить, но после прогулки в саду понял точно — нужно попросить их приехать незамедлительно и помочь с расследованием: дело намечалось сложное и опасное. И может, беспокойства врача ещё не были ни подтверждены, ни опровергнуты, но чутьё военного подсказывало, что у этого тёмного леса болота глубокие. Он вернулся мыслями к паре глаз, находившихся близко-близко, к руке на груди, к словам. «Я тоже о тебе думал». Чувство, что обожгло холодом грудь, после чего вспыхнуло в животе, опускаясь вниз, было слишком знакомо. Сан мог бы пожаловаться, что от колдуна одни проблемы, что с ним стало сложнее, невыносимее, но это было не так. С ним будто становилось легче, он отвлекал от всего безумия, погружая в своё собственное. И оно Сану было ближе, с ним было спокойнее, хоть колдун спокойствия не вызывал и сам им наделён не был. — Понравился, ведьмочка. Чуть громче, чем шёпот, прозвучали слова. — Я не отрицаю. Хоть это и впервые.

***

Распускался рыжий цветок рассвета, сверкала на колышущейся траве роса, расплетались густые косы тумана, растворялись. Земля обретала тени. Босые ноги ступали по узкой тропе, шли к реке. Пальцы расправлялись с верёвками на груди, поддели край платья и стянули его. Из грубой ткани, оно упало без изящества. Стопы лизнул мокрый холод, она зашла глубже в воду, позволяя ей священной омыть себя, забрать её боль и её грех. Всё больше она погружалась в прохладу, всё меньше думая о том, чтобы из неё вынырнуть, пока её не окликнул ласковый голос с берега. Девушка обернулась. В иной раз она могла испугаться, но в устремлённом на неё взгляде не было ничего: не было презрения, не было злости, не было похоти. Изящная рука ладонью вверх была протянута ей, и девушка поспешила вернуться к берегу. Капли скатывались по совсем худому телу, холод делал бледную кожу ещё более похожей на кожу утопленницы, русалки. Девушка протянула руку и вышла из воды. Прядь мокрых волос тёплые пальцы заправили ей за ухо. «Станем добре, станем со страхом, вонмем, святое возношение в мире приносити». В дымке сверкнуло бледно лезвие. «Благослови, владыко, святый хлеб, ибо хлеб сей честное Тело Христа Твоего». Вошло в грудь, с глухим хрустом ломая кость. Лишь кончиком коснулось сжимающегося в ритме жертвенно танца органа. «Благослови, владыко, святую чашу, а еже в чаши сей, честную Кровь Христа Твоего». Изъялось и обронило алую каплю в реку. Река приняла жертву, растворилась капля. «Милость мира, жертву хваления». Тонко рассеклась и разошлась кожа, струйки едва тёплые потекли, смешиваясь с прозрачными, речными, светлели и соскальзывали по впалому животу. «Смерть Твою, Господи, возвещаем». Пальцы отодвинули подрезанный лоскуток, проникли под кожу, дёрнули сломанную косточку и вынули. Вложили её в слабеющую маленькую ладонь. Губы приникли к ещё живому органу, ощущая его биение, биение волнами разносилось от кончика губ по всему телу, живому сейчас больше, чем когда бы то ни было. Они ловили каждый удар, вкушали как дар божественный. А затем рука провела по скользкой материи, объяла её. Резко потянула. И забрала с собой из тела его нутро. Губы коснулись лба. Другие заботливые руки со спины подхватили преданное ослабшими ногами тело. Теперь душа, опороченная грехом, была в руках святого. И боль ушла.