Психология мятого листа

​Весь следующий день Эбби провел в лихорадочном ожидании. Он вычистил комнату до блеска, насколько это позволяли обшарпанные стены и разбитая плитка. Два стула стояли друг напротив друга — как два одиноких острова в океане пыльного линолеума. Эбби надел свою единственную уцелевшую рубашку: воротничок слегка пожелтел от времени, но был тщательно выглажен. ​Он сидел и гипнотизировал взглядом входную дверь, сжимая в руках дешевый блокнот. Его первая «инвестиция» в бизнес — ручка, которая едва писала, если на нее не нажать с силой. Когда в дверь постучали — тихо, неуверенно, трижды — сердце Эбби подскочило к самому горлу. ​— Войдите, — выдавил он. ​Дверь скрипнула, и в комнату скользнула фигура в длинном сером худи. Девушка замерла у порога, нервно перебирая пальцами края рукавов. Когда она опустилась на стул и капюшон сполз, Эбби чуть не выронил блокнот. Лана. Но не та веселая девочка, которая любила рисовать. Ее лицо осунулось, кожа казалась почти прозрачной, а в глазах застыл такой холодный, кристаллизованный ужас, что Эбби забыл, как дышать. Она его не узнала — слишком много лет прошло, да и строгий вид «доктора» создавал дистанцию. ​— С чего... с чего бы вы хотели начать? — спросил он, чувствуя, как по спине катится холодный пот. ​Лана долго молчала. Её мысли начали изливаться надтреснутым шепотом. Эбби писал, и его ручка рвала бумагу от напряжения. ​«Она видит это каждый раз, стоит ей закрыть глаза», — записывал он. — «Стены, которые сужаются. Запах мела, смешанный с металлическим привкусом крови. Она чувствует, как её собственные мысли режут её изнутри, словно лезвие циркуля. Она помнит, как Эбби... нет, как „тот мальчик“ кричал, и в её голове этот крик превратился в бесконечный шум». ​— Я видела, как это случилось, — внезапно сказала Лана, и её голос стал пугающе четким. — Я видела, как Мисс Сёркл настигла Эбби. ​Эбби вздрогнул. Он слушал, как его «клиентка» детально описывает его собственную смерть. ​— Я стояла за углом. Моя единственная мысль в ту секунду была: «Только не я. Пожалуйста, пусть это будет он, а не я». Я видела, как металл вонзается в его плечо, слышала хруст... и я радовалась. Я радовалась тому, что я всё еще дышу, пока он захлебывается кровью на полу. Скажите... я чудовище? Я чувствую вкус радости, когда вспоминаю его смерть. ​Лана закрыла лицо руками. Эбби смотрел на неё, и его мир рушился. Перед ним сидела девушка, которая винила себя за то, что выжила ценой его жизни — жизни, которую он сохранил. Он хотел закричать: «Лана, это я!», но страх перед нищетой и профессиональная маска держали его на месте. ​— Время вышло, — хрипло произнёс Эбби, когда часы на стене дернулись к девяти. ​Лана вздрогнула. Она медленно подняла голову, и на мгновение их взгляды встретились. Эбби замер, боясь разоблачения, но её взор был затуманен слезами — она видела лишь уставшего незнакомца. Она молча встала, положила на край стола несколько смятых купюр — ту самую «небольшую оплату» — и вышла. Хлопнула входная дверь. Шаги затихли. ​В квартире воцарилась гробовая тишина. ​Эбби сидел неподвижно еще минут десять. Потом его рука потянулась к деньгам. Он пересчитал их: этого хватит на еду, может, даже на кусок мяса. Но радости не было. Купюры казались грязными, пропитанными чужой болью. ​Он встал, подошёл к зеркалу и снова умылся ледяной водой. — Я жив, — прошептал он своему отражению. — Я жив... ​Вечер догорал. Птицы за окном смолкли. Эбби вернулся на кухню, выпил стакан воды и побрел в спальню. Он убрал стулья: один в угол, другой к окну. Весь его «бизнес» теперь казался ему опасной игрой. Он хотел выбраться из финансовой ямы, но не заметил, как начал копать новую — прямо в своей душе. ​Ложась в кровать, он долго смотрел в потолок. Его последней мыслью перед сном было не то, что завтра он наконец пообедает. Он думал о словах Ланы: «Я радовалась тому, что я всё еще дышу...» ​— Я тоже, Лана, — выдохнул он в темноту. — Я тоже. ​Эбби закрыл глаза, зная: сегодня ночью Мисс Сёркл снова придёт к нему во сне. И на этот раз у неё будет лицо его первого пациента.