Джаным

Часть первая. Купец из Лондона Прошло несколько лет. Портал закрылся, Драко остался. Не ради интриг, не ради мести, не из глупой подростковой упрямости. Он остался, потому что мать посмотрела на него в последний вечер перед уходом и сказала: — Если ты вернёшься один, я буду знать, что ты жив. Если ты останешься — я буду счастлива каждый день видеть твоё лицо. Выбирай сам. Я не прошу. Я просто говорю. Драко выбрал счастье матери. И себя заодно. Его прикрытие — английский купец, торгующий шерстью и диковинными механизмами — прижилось удивительно легко. Сулейман, узнав, что бледный юноша приходится «дальним родичем» той самой северянки Нарциссы, махнул рукой. Пусть живёт. Торгует. Платит налоги. Драко снял лавку недалеко от Большого базара. Нанимал переводчиков, торговался с греками, закупал пряности для венецианских купцов. Постепенно его имя — Дракон, как выговаривали турки — стало известным в определённых кругах. Но по вечерам он приходил во дворец. К матери. К ней. И к мальчику, который стал его неожиданным другом. Джихангир был младшим сыном Хюррем. Ему только исполнилось одиннадцать, но он уже перечитал всю дворцовую библиотеку. Горб на спине делал его уязвимым для насмешек старших братьев, но не сломанным. Джихангир улыбался часто, говорил тихо и любил книги больше, чем людей. Драко полюбил его сразу. — Ты читал Птолемея? — спросил как-то Джихангир, когда они сидели в саду под гранатовым деревом. — Нет, — признался Драко. — Я читал другие книги. Про зелья, превращения, полёты. — Полёты? — глаза мальчика зажглись. — Ты умеешь летать? — Умел. В другом месте. — Драко усмехнулся. — Теперь только пешком. Джихангир не допытывался. Он был чутким и понимал, когда человек не хочет говорить. Вместо этого он рассказывал о стихах Руми, о звёздах, о том, как Сулейман брал Родос, и как старший брат Мехмед однажды зарыдал, когда отец отругал его при всех. — Мехмед — хороший, — сказал Джихангир. — Но он слишком любит отца. Слепо. Будто тот бог. — А ты не любишь? Джихангир долго молчал, потом ответил: — Я люблю мать. Сильнее. Они смотрели на розовый закат, и Драко думал о том, как похож этот горбатый ребёнок на него самого — такого же отверженного, такого же ищущего тепло там, где его мало. Часть вторая. Поход, которого не будет Однажды, через месяц после знакомства, Джихангир прибежал к Драко в лавку радостный, с горящими глазами. — Драко! Отец берёт меня в военный поход! На Персию! Я буду сидеть на коне, у меня будет кинжал, я увижу битву! Драко замер. В его памяти всплыли картины войны — не османской, своей. Пылающий Хогвартс. Крики раненых. Тело Фреда Уизли. И Беллатриса, чей смех обрывался вместе с жизнью. — Нет, — сказал он жёстче, чем хотел. — Ты не пойдёшь. — Что? — Джихангир нахмурился. — Но отец обещал! — Ему — одиннадцать? Тебе — одиннадцать. На войне не место детям. — Драко взял мальчика за плечи. — Послушай меня. Битвы — это не песни, не флаги. Это грязь, кишки, люди, которые плачут по матерям. Ты нежный. Ты умный. Твоё оружие — книги. Не дай им отнять это у тебя. Джихангир побледнел. Он не привык, чтобы кто-то говорил с ним так прямо, без дворцовых реверансов. — Ты боишься за меня? — спросил он тихо. — Да, — ответил Драко. — Боюсь. Потому что ты стал моим другом. А на войне друзья умирают. Мальчик долго смотрел на него, потом кивнул. — Я попрошу мать поговорить с отцом. Она умеет его уговаривать. — Умница. Джихангир убежал, а Драко остался стоять в лавке, сжимая деревянный подсвечник. Он понял, что в этом мире у него появилось то, что он потерял в своём: человек, ради которого хочется жить. Часть третья. Беременность принцессы Новость принесли служанки. Султан приказал лекарям осмотреть Изабеллу, потому что та жаловалась на тошноту по утрам. Лекари подтвердили: принцесса Кастильская беременна. Срок — около двух месяцев. Хюррем сидела в кресле, когда услышала это. Рука с кубком шербета задрожала. Кубок упал на ковёр, залив вишнёвую жидкость пурпурными потеками. — Повтори, — сказала она ровным голосом. — Принцесса Изабелла носит дитя повелителя, — пролепетала служанка. — Лекари говорят, что ребёнок здоров. Хюррем не закричала. Не заплакала. Она встала, подошла к окну и долго смотрела на сад, где цвели розы. Потом повернулась к служанке. — Уйди. Дверь закрылась. В комнате остались только Хюррем и Нарцисса, которая сидела на краю кровати, бледная, как полотно. — Он обещал мне, — сказала Хюррем, не оборачиваясь. — Он обещал, что не будет с ней спать. Что она — подарок, политическая игрушка. Он клялся бородой Пророка. — Мужчины клянутся всем, что угодно, — тихо сказала Нарцисса. — Я знаю. — Ты знаешь. — Хюррем развернулась. Глаза её горели. — Ты знаешь, каково это? Смотреть, как тот, кто клялся в вечной любви, доказывает, что его слова — прах? Ветер? Дым? — Да. Знаю. — Нарцисса встала, подошла к Хюррем. — Но я не пришла говорить «я же тебе говорила». Я пришла сказать: дыши. Не дай этой новости раздавить тебя. Ты пережила стольких — переживёшь и это. — Я не хочу переживать! — выкрикнула Хюррем. — Я хочу вырвать матку этой испанской шлюхе! Хочу скормить её нерождённый плод собакам! — Знаю, — повторила Нарцисса. — И я помогу тебе придумать, как это сделать красиво. Но не сейчас. Сейчас — успокойся. Нарцисса обхватила лицо Хюррем ладонями, большими пальцами провела по скулам, стирая невидимые слёзы. — Посмотри на меня, — сказала она. — Я здесь. Я никуда не уйду. Даже если он наплодит целый гарем бастардов. Хюррем выдохнула. Медленно, судорожно. — Как ты это делаешь? — спросила она. — Как ты умудряешься оставаться ледяной, когда внутри всё горит? — Долгая практика, — усмехнулась Нарцисса. — Хочешь научиться? — Не хочу. — Хюррем прижалась лбом к её лбу. — Я хочу... я хочу забыться. С тобой. Прямо сейчас. Помоги мне забыть. Часть четвёртая. Интим. Забвение Нарцисса закрыла дверь на засов сама. Сама погасила свечи, оставив только одну — у кровати. Сама помогла Хюррем снять тяжёлое парчовое платье, расшитое жемчугом, слой за слоем. — Ты красивая, — сказала она, когда последняя ткань упала на пол. — Когда ты злишься — особенно. — Заткнись, — прошептала Хюррем.. — Просто... сделай что-нибудь. Чтобы в голове перестало шуметь. Нарцисса взяла её за руку и повела к постели. Усадила на край, сама встала на колени между её ног. — Закрой глаза, джаным, — сказала она, расстёгивая свои собственные одежды. — Представь, что мы одни в мире. Ни султана, ни детей, ни двора. Только ты. И я. Хюррем закрыла глаза. Нарцисса начала медленно — очень медленно — водить пальцами по ногам султанши, от щиколоток вверх по икрам. Лёгкие касания, едва ощутимые. Хюррем замерла, дыхание перехватило. — Не открывай, — шепнула Нарцисса, поднимаясь выше — к коленям, к бёдрам. Она целовала каждый дюйм кожи, оставляя влажные дорожки. Когда губы достигли внутренней стороны бедра, Хюррем вцепилась в простыни, но глаза не открыла. — Ты дрожишь, — сказала Нарцисса, касаясь языком пульсирующей точки между ног. — Это хорошо. Хюррем выгнулась, застонала — сквозь стиснутые зубы, чтобы никто не услышал. Нарцисса работала языком и губами умело, без спешки, дразня, отступая, возвращаясь. — Пожалуйста, — выдохнула Хюррем. — Не останавливайся. Нарцисса ускорилась. Вошла внутрь пальцем — одним, потом двумя — продолжая ласкать языком бугорок. Хюррем закусила губу, запрокинула голову, слёзы текли по щекам, но это были уже не слёзы боли или злости. Освобождение. Она кончила с тихим криком, разорвавшим тишину комнаты. Тело била крупная дрожь. Нарцисса поднялась, легла рядом, прижала к себе, гладя по волосам. — Всё, — прошептала она. — Забудь. Хотя бы на час. — Как же ты... — Хюррем всхлипнула, утыкаясь лицом в грудь Нарциссы. — Как же ты умеешь... вынимать из меня всё плохое... — Это моя магия, — улыбнулась Нарцисса. — Единственная, что осталась. Они лежали обнажённые, переплетённые ногами, и свеча догорала на прикроватном столике. Им не нужно было слов. Только тишина и тепло чужих тел. Часть пятая. Флирт с Махидевран Махидевран вернулась в Топкапы через полгода после ссылки. Сулейман сменил гнев на милость — разрешил навестить сына Мустафу, который оставался во дворце. Но не дольше недели. Она выглядела старше. Морщины пролегли глубже, волосы поседели на висках. Но глаза — те же чёрные, как маслины, опасно блестящие. Драко увидел её в саду, когда возвращался из лавки. Она сидела на скамье, глядя на фонтан, и что-то шептала перебирая чётки. — Вы потеряли что-то? — спросил он подходя. Махидевран подняла голову. Долго смотрела на бледного юношу. — Ты тот самый купец, который дружит с сыном Хюррем? — спросила она без обиняков. — Я тот самый, — кивнул Драко. — А вы, как я понимаю, Махидевран Гюльбахар. Мать шехзаде Мустафы. — Ты смелый. — Она чуть улыбнулась. — Обычно люди шепчут моё имя, как проклятие. — Меня сложно напугать проклятиями, — Драко позволил себе легкую усмешку. — Я из страны, где колдуны летают на мётлах. — Врёшь, — сказала Махидевран. — Чуть-чуть, — согласился Драко. — Можно сесть рядом? — Место свободно, — она указала на скамью. Они разговорились. Махидевран жаловалась на ссылку — скучала по сыну, по шуму дворца, по интригам. Драко слушал внимательно и ловил себя на мысли, что эта женщина — старше его почти вдвое — вызывает в нём не сочувствие. Что-то другое. Когда они расстались, Драко долго ходил по двору, не в силах выбросить из головы её глаза. На следующий вечер Джихангир застал Драко в саду одного. Мальчик сел рядом, поджав ноги. — Ты сегодня странный, — сказал он. — Как кот, который нанюхался мяты. — С чего ты взял? — Драко уставился на луну. — Ты пялишься в одну точку и не реагируешь на «привет». Я звал тебя три раза. — Джихангир помолчал. — Это из-за Махидевран? Драко резко повернулся. — Что?.. — Я видел, как вы вчера сидели на скамье. И как ты смотрел на неё. — Джихангир говорил спокойно, даже по-взрослому. — Тебе нравится она. — Ты ребёнок, откуда тебе знать? — буркнул Драко. — Я много читаю. В книгах про любовь пишут. — Мальчик улыбнулся. — Она красивая, да? Драко вздохнул, проводя рукой по волосам. — Чёрт возьми, да. Красивая. И злая. И опасная. И старше меня почти на двадцать лет. И вообще она... — Мать моего брата Мустафы, — закончил Джихангир. — И женщина, которую сослали, потому что она ненавидит мою мать. И враг. — Спасибо, что перечислил, — кисло сказал Драко. — Я сам не догадался. Джихангир засмеялся — звонко, искренне. В лунном свете его горб не казался уродством, только причудливой чертой. — Взрослые такие смешные, — сказал он. — Они любят, кого нельзя. Моя мать любит твою мать. А ты любишь мою мачеху. А отец любит всех по очереди. — Джихангир! — Что? Правда. — Мальчик пожал плечами. — По-моему, если человек красит твои дни, не важно, сколько ему лет и кто он. Важно, что ты счастлив. Драко долго смотрел на него. Потом рассмеялся — впервые за долгие месяцы. — Ты мудрый старичок в детском теле, знаешь? — Знаю. — Джихангир встал, отряхивая шаровары. — Иди, найди её. Скажи ей что-нибудь. А завтра расскажешь. Мальчик убежал, оставив Драко одного с луной и рвущимся из груди сердцем. Часть шестая. Эпилог главы В ту же ночь Драко нашёл Махидевран. Она гуляла по дворцу, не в силах уснуть в душном Стамбуле. — Вы не спите? — спросил он, подходя. — А вы похоже да, раз ходите там, где не надо, — ответила она. — Я ходил туда, где думал вас найти. Она остановилась. Повернулась. — Ты странный, Дракон, — сказала она, и впервые назвала его не по имени, а по прозвищу. — Никто не ищет меня. Все боятся. — Я не боюсь. — Глупо. — Возможно. — Он сделал шаг вперёд. — Но я хочу говорить с вами. Не о политике, не о дворце. О вас. О том, что вы любите, кроме сына. Махидевран молчала. Потом улыбка тронула её губы — усталая, но тёплая. — Я люблю розы, — сказала она. — Белые. Их почти не осталось во дворце, Хюррем велела вырубить. — Я посажу для вас, — ответил Драко. — Новые. На клумбе у южной стены. Если вы позволите. Она посмотрела ему в глаза — долго, испытующе. — Сажай, — сказала наконец. — Посмотрим, что вырастет. Они разошлись в разные стороны. Но оба знали: это не прощание. Конец шестой главы.