Джаным

Дворец Топкапы встречал её запахом розового масла и крови. Нарцисса Малфой поняла это сразу, как только очнулась на грязной циновке в полуподвальном помещении для рабынь. Палочки не было. Порталы не работали. Даже Малфой-мэнор, с его портретами предков, казался сном. Вчера (или в прошлом году — магия проклятий плохо дружила с временем) она стояла в гостиной, наблюдая, как Беллатриса рвёт семейные фотографии Поттеров. Хлопок — и она здесь, в веке шестнадцатом, в Османской империи. Люциус стал бы рыдать. Драко — ненавидеть. Нарцисса сжала губы в тонкую нить и приняла правила. Первое правило: в этом мире нет «Авада Кедавра». Здесь убивают удавкой из шёлка и ядом в кубке. Второе правило: здесь правит женщина. Не кади, не визири, не сам султан. А рыжая рабыня с веснушками и улыбкой маньячки. Хюррем Султан. Нарцисса увидела её на третий день своего пленения. В гарем запускали только отмытых и перевязанных узлом языка. Многие девушки плакали. Нарцисса стояла с каменным лицом, глядя прямо перед собой, словно на приёме у Лорда. Хюррем спустилась по лестнице легко, как кошка, несущая дохлую мышь хозяину. На ней было платье из фиолетового атласа, на поясе — кинжал с рубином в ножнах. За её спиной выстроились дюжины евнухов, но Нарцисса смотрела только на глаза. Карие, живые, с безумной искрой. — Эта бледная, — сказала Хюррем по-итальянски (Нарцисса знала язык из-за торговли с маклерами из Флоренции). — На неё страшно смотреть. Точно призрак. — Я не призрак, — ответила Нарцисса на том же итальянском, чуть склонив голову. — Я — женщина, которую продали в долги. И я умею читать и писать на шести языках, включая латынь и арабскую вязь. В гареме стало тихо. Хюррем прищурилась, словно видела перед собой не рабыню, а загадку, обёрнутую в гнилое тряпьё. — Интересно, — протянула Хюррем. — А умеешь ли ты лгать моему мужу? — Лучше, чем кто-либо из них, — кивнула Нарцисса на остальных женщин. Хюррем рассмеялась. Смех её был как звон разбитого кувшина — резкий, неприличный для султанши. Но именно в этот момент Нарцисса поняла: эта женщина никогда не была жертвой. Она всё это время была хищником, который притворялся добычей. Два месяца спустя. Нарцисса стала тенью. Она не спала с Хюррем (это было бы слишком пошло для их связи). Она спала у дверей её опочивальни, на циновке из конского волоса, с кинжалом под подушкой. Она проверяла еду серебряной ложкой (в память о волшебстве). Она сплетничала с прачками, подкупала евнухов деньгами, украденными из шкатулки Махидевран, и каждое утро приносила Хюррем горячий шербет, целуя край её халата. — Зачем ты это делаешь? — спросила однажды Хюррем, когда Нарцисса расчёсывала её длинные волосы перед зеркалом из полированной стали. — Ты ведь не из робких. Я чувствую под твоей кожей сталь. — Госпожа, — Нарцисса провела щёткой медленно, от корней до кончиков. — В моём мире были существа, которые убивали взглядом. Я служила одному из них. Но он был мужчиной, а значит — глупым. Вы женщина. Вы знаете, как сделать больно, не оставляя следов. Это выше магии. Это… искусство. Хюррем поймала её руку в воздухе. — Ты боишься меня? — спросила султанша, вглядываясь в мраморное лицо Нарциссы. — Нет, — ответила та, и это была первая правда за два месяца. — Я боготворю вас. И тогда Хюррем сделала то, что сломало Нарциссу окончательно. Она повернулась, взяла лицо северянки в свои ладони и поцеловала её в лоб. Медленно, почти как священник, кладущий облатку на язык грешницы. — Тогда будь моей вассалкой, — шепнула Хюррем. — Служи мне лучше, чем служила своему Тёмному Лорду. Нарцисса Малфой, чистокровная гордячка, убившая взглядом не одного домовика, упала на колени и коснулась лбом пола. — Джаным, — прошептала она. Моя душа. Это было слово, которым рабыни называли только Аллаха. И Хюррем улыбнулась. Той же ночью. Покои султана. Сулейман не спал. Он лежал на шёлковых простынях, перебирая чётки из яшмы, и слушал, как за стеной шумит фонтан. Его разум работал как часы: налоги, войны, венецианские флоты. Но одна мысль билась в нём, как муха в банке с мёдом. Хюррем. Он любил её безумно. Именно поэтому он замечал всё. Она изменилась. Стала спокойнее, увереннее. Но не той спокойной уверенностью любимой женщины, которая выиграла битву. Нет. Такой спокойной бывает паучиха, которая знает, что её сеть выдержит и верблюда. И эта новая рабыня. Эта бледная, молчаливая северянка с глазами цвета зимнего неба. Сулейман помнил, как сегодня зашёл к Хюррем без доклада. Обычно это приводило к взвизгам и беспорядку — его жена обожала театральные эффекты. Но сейчас… Хюррем сидела в кресле, читая книгу. А Малфой стояла у неё за спиной, держа над головой султанши шёлковый балдахин от воображаемого солнца. — Зачем ты здесь? — спросил Сулейман у Нарциссы, входя. Та не встала на колени. Не поклонилась. Она медленно перевела взгляд на Хюррем — и только когда та едва заметно кивнула, рабыня опустилась в глубоком реверансе. — Я здесь, чтобы служить моей госпоже, — сказала Нарцисса голосом, в котором не было и тени живого человека. Сулейман прищурился. — Твоя госпожа — я. Я — султан. — Пардон, ваше величество, — ответила Нарцисса, поднимая с пола упавшую заколку Хюррем. — Вы — её муж. А госпожа — это та, кто владеет моей клятвой. И тогда Сулейман впервые за двадцать лет брака посмотрел на Хюррем не как на любимую жену, а как на угрозу. Выйдя из покоев, он позвал главного евнуха: — Кто эта блондинка? — Её зовут Нарцисса, повелитель. Говорят, она из семьи русов, но… — Но? Евнух замялся. — Но служанки шепчутся, что она никогда не спит. Что она ставит вокруг кровати госпожи круги из соли. Что она называет Хюррем «своей королевой» и… целует её тень на полу. Сулейман долго молчал. Потом усмехнулся. — Завтра на диване я хочу видеть эту женщину. Одну. Без моей жены. Он повернулся и ушёл в ночь, оставив евнуха дрожать от страха. Потому что Сулейман Кануни, Законодатель, знал: в этом мире есть только один человек, которому вассалы могут клясться в вечной преданности. И этот человек — он сам. И если Хюррем создала себе культ за его спиной, то завтра этот культ умрёт. *** Сулейман не дождался утра. Мысль о том, что эта бледная женщина называет его жену «госпожой», а на него самого смотрит как на пустое место, жгла его грудь расплавленным свинцом. Он ждал, пока дворец заснёт. Ждал, пока стихнут шаги стражей. И тогда — бесшумно, как леопард, крадущийся по веткам — он покинул свои покои и пошёл по тайному коридору. Султан имел право войти в любую дверь. Но сегодня он хотел не права. Он хотел вкуса. Дверь в покои Хюррем была не заперта — кто бы посмел? Сулейман вошёл без стука, и свет масляной лампы ударил в глаза. На низком диване, среди разбросанных шёлковых подушек, полулежала Нарцисса. Одна. Хюррем в комнате не было. Только её запах — розы и мускус — витал в воздухе. А эта северянка, чужая, с серебряными волосами, лежала на её месте, перебирая чётки из яшмы — личные чётки Валиде. Как она посмела до них дотронуться? — Где моя жена? — голос Сулеймана был тише шёпота, но рубленый, как удар ятагана. Нарцисса не вздрогнула. Она медленно, очень медленно, приподнялась на локтях. В её глазах не было испуга — только холодная, аристократическая оценка. Она смотрела на него как на бракованную вещь на антикварном рынке. — Госпожа Хюррем ушла мыться в хаммам, — ответила она. — Я ждала её здесь. — Ты ждала мою жену в её постели? — Я ждала свою повелительницу. Там, где она велела мне ждать. Сулейман шагнул вперёд. Ещё шаг. Сейчас он мог позвать стражу, мог приказать отрубить ей голову — и никто бы не пикнул. Но он не хотел обезглавливать эту ледяную женщину. Он хотел сломать её. Растоптать ту самую холодную покорность, которую она дарила Хюррем. — Встань, — приказал он. Нарцисса встала. Плавно, без лишней суеты. Она была в тонкой ночной рубашке из белого индийского хлопка — почти прозрачной. Сквозь ткань угадывались очертания груди, острые ключицы, бледная кожа, которую не касалось солнце Стамбула. — Ты называешь её госпожой, — сказал Сулейман, обходя Нарциссу по кругу, как зверь вокруг добычи. — Ты спишь на пороге её комнаты. Ты целуешь её тень. А мне ты не поклонилась. Даже сейчас. Нарцисса опустила взгляд в пол — не из уважения, а из скуки. Сулейман это почувствовал, и в груди у него закипела ярость. С ним такого не было давно — со времён первой битвы под Белградом, когда его лошадь убили под ним, а он убивал пешком. — Сними рубашку, — приказал он. — Нет, — ответила Нарцисса. Два часа назад она стояла перед ним в реверансе. А сейчас сказала «нет». Султану. Повелителю правоверных. Сулейман расхохотался — тихо, страшно. — Ты думаешь, твоя госпожа защитит тебя? — он схватил её за горло — не сильно, но оставляя возможность задохнуться, если сожмёт. — Хюррем спит со мной в одной постели. Хюррем родила мне пятерых детей. А ты — соль, которую я могу сдуть со своего стола. Нарцисса не дышала. Её лицо оставалось мраморным, только в глазах мелькнуло что-то — не страх, а торжество. Будто она знала то, чего не знал он. — Если вы меня убьёте, — прошептала она, — госпожа Хюррем перестанет улыбаться. Она убьёт вас. Не кинжалом. Она перестанет вас любить. А вы этого не переживёте. Сулейман разжал пальцы. На мгновение. А потом он разорвал её рубашку одним движением — от ворота до подола. Хлопок треснул, как сухая ветка. Нарцисса осталась стоять обнажённой перед ним — бледная, с узкими бёдрами, с родинкой на левом ребре, с острыми сосками, которые напряглись от ночного холода. — Ты не любимица Хюррем, — прорычал Сулейман, толкая её на диван лицом вниз. — Ты — моя рабыня. Ты в моём гареме. В моём доме. Он навалился сверху, тяжело, всей массой тела. Одной рукой прижал её затылок к подушке, так что она не могла повернуть голову. Второй рукой задрал остатки рубашки, оголяя ягодицы. — Я мог бы пожелать тебя как женщину, — шептал он ей в ухо, пока его пальцы грубо раздвигали её ноги. — Я мог бы сделать тебя наложницей. Дать тебе шанс родить сына. Но ты отказалась мне поклониться. Ты назвала другую госпожой. Поэтому сейчас ты получишь не поцелуи. Ты получишь то, что получает каждый воин, который вошёл в мой дворец без спроса. Он вошёл в неё резко, без подготовки, одним толчком. Нарцисса вскрикнула — в первый раз за всё время — коротко, придушенно, словно у неё перехватило дыхание. Сулейман почувствовал, как её тело напряглось, но не остановился. — Ты сухая, как пустыня, — хрипел он, двигаясь внутри неё с жестокой ритмичностью. — Но мне плевать. Ты не моя женщина. Ты — моя вещь. И пока ты здесь, ты будешь терпеть всё, что я захочу. Нарцисса молчала. Она вцепилась ногтями в шёлк подушки, сдирая дорогую ткань, но не издала больше ни звука. Её дыхание стало поверхностным, прерывистым, но ни одной слезы. Сулеймана это взбесило ещё больше — он ускорился, вколачиваясь в неё с такой силой, что диван заскрипел и сдвинулся к стене. — Скажи, кто твой хозяин, — потребовал он, стиснув её шею сзади. Молчание. — СКАЖИ! — он грубо схватил её за волосы, оттягивая голову назад. — Вы… — прошептала Нарцисса разбитыми губами. — Вы мой хозяин. Но моя душа… принадлежит ей. Сулейман кончил от этих слов — внезапно, глубоко, с рыком, похожим на звериный. Он ещё несколько секунд оставался внутри неё, тяжело дыша, а потом резко вышел, поднялся на ноги и застегнул шаровары. Нарцисса не двигалась. Она лежала лицом в подушку, раздавленная, голая, с красными следами от пальцев на бёдрах и шее. Только плечи её мелко дрожали — единственное проявление того, что внутри что-то сломалось. Сулейман посмотрел на неё сверху вниз и усмехнулся. — Передай Хюррем, — сказал он, вытирая руки об край её разорванной рубашки. — Что её «вассалка» сегодня сослужила мне службу. Если она ещё раз посмотрит на меня как на пустое место — я сделаю тебя постельной рабыней всего гарема. Каждый стражник. Каждый евнух. Каждый поварёнок будет иметь право тебя взять. А она будет смотреть. Он вышел в коридор, не оборачиваясь. И только за дверью, когда никто не видел, Сулейман вдруг остановился и выдохнул. Внутри него не было торжества. Был холодный, липкий страх. Потому что даже сейчас, когда он её «взял», она не сказала того, что он хотел услышать. Она не назвала его господином. Она не заплакала. Она не взмолилась. Она осталась ледяной. И это пугало его больше, чем любой заговор. В комнату через минуту вошла Хюррем. Она не спрашивала, что случилось. Просто молча скинула с себя тяжёлый халат, легла рядом с Нарциссой и обняла её со спины. Погладила по спутанным серебряным волосам. Поцеловала в затылок. — Джаным, — прошептала Хюррем. — Ты жива. Это главное. Нарцисса развернулась, уткнулась лицом в грудь султанши — и впервые за ночь заплакала. Беззвучно, по-настоящему. — Он думает, что победил, — проговорила Хюррем, глядя в потолок с улыбкой хищницы. — Но мы только начали. *** Та ночь. После того как Сулейман ушёл от Нарциссы, он не пошёл спать. Он прошёл по холодным коридорам дворца, зашёл в свою оружейную, долго смотрел на ятаган, которым убил своего сына Мустафу (это было позже, но в сознании султана всё смешалось). Потом швырнул кинжал в стену и вышел. Он знал, где сейчас Хюррем. Не в своих покоях. Она была в малой гостиной — той самой, где они с Нарциссой пили кофе по вечерам. Когда Сулейман вошёл, Хюррем сидела в кресле, читая Коран. Нарциссы не было. — Твоя тень ушла? — спросил он с порога, не скрывая яда. Хюррем медленно закрыла книгу. Её лицо было спокойно, но пальцы слегка дрожали. — Она пошла за лекарством для моей головы, повелитель. — Врёшь, — Сулейман шагнул к ней. — Ты послала её подальше, потому что знала, что я приду. Ты всегда знаешь. Он схватил её за подбородок и заставил смотреть на себя. Хюррем не сопротивлялась — она давно выучила: с ним лучше не бороться, когда он в таком состоянии. — Я был у неё сегодня, — сказал Сулейман, и его голос понизился до опасного шёпота. — Я взял её. Там, на твоём диване. Она лежала лицом вниз и молчала. Даже не плакала. Что это за женщина? Хюррем дёрнулась, но он держал крепко. — Ты знаешь, что это за женщина, — прошипела она. — Она... она из другого мира. Сломать её нельзя. — А тебя? — Сулейман отпустил её подбородок и резко схватил за волосы, откинув голову жены назад. — Тебя я могу сломать? Ты моя жена. Ты родила мне детей. А теперь ползаешь перед этой... этой ледяной сукой. — Я не ползаю, — выдохнула Хюррем, чувствуя, как он тянет её за волосы к дивану. — Ползаешь! — заорал он, швыряя её на шёлковые подушки. — Ты спишь с ней? Отвечай! Хюррем замерла. Она не могла сказать правду. Потому что правда была в том, что сегодня, за час до прихода Сулеймана к Нарциссе, они с блондинкой лежали в хаммаме. Горячий пар. Запах розового масла. И руки Нарциссы на её теле — неспешные, почтительные сначала, а потом всё более смелые. Хюррем помнила, как застонала, когда холодные губы коснулись её шеи. Как сама расстегнула свой халат. Как прошептала: «Джаным, не останавливайся». А потом они лежали в обнимку на мраморном полу, и Нарцисса целовала её влажные волосы, и Хюррем чувствовала себя... не султаншей. Не рабыней. Женщиной, которую впервые в жизни кто-то не трахал — а ласкал. — Я спрашиваю, — голос Сулеймана вырвал её из воспоминаний. — Ты трахалась с ней? — Нет, — соврала Хюррем, глядя ему в глаза. Но он почувствовал ложь. Всегда чувствовал. — Раздевайся, — приказал он, и сам начал срывать с себя одежду. Хюррем не пошевелилась. Тогда он сам сорвал с неё халат, разорвал тонкие шаровары, обнажив её тело, ещё хранившее следы от ладоней Нарциссы (невидимые, но Хюррем знала — они есть). Он навалился на неё, тяжело, сразу войдя, без прелюдий. Хюррем закусила губу — не от боли, а от стыда. Потому что сейчас, когда муж вбивался в неё, грубо хватая за бёдра, она вдруг с ужасом поняла: ей не нравится. Раньше она любила его жёсткость, его власть. А теперь... теперь она хотела, чтобы это была Нарцисса. Её холодные пальцы. Её тихий шёпот. Её покорность, которая на самом деле была высшей формой контроля. Сулейман двигался резко, с придыханием, и между толчками шипел: — Тебе она нравится? Хюррем молчала, вцепившись в подушку. Ей было стыдно. Стыдно, что она позволила этой женщине прикоснуться к себе. Стыдно, что сейчас её тело не отвечало мужу — оставалось сухим и чужим. — Что она тебе может дать, а? — Сулейман ускорился, вколачиваясь в неё с такой силой, что кровать заскрипела. — Я для тебя всё сделал! Всё, Хюрем!! Ты была рабыней — я сделал тебя султаншей! Ты хотела власти — я отдал тебе полгарема! Ты хотела мести — я убил твоих врагов! А ты теперь позволяешь какой-то бледной твари целовать твои пятки? Хюррем всхлипнула — не от боли, от злости на себя. — Она... она не тварь, — прошептала она. Сулейман замер внутри неё. Потом вышел резко, перевернул её на живот и вошёл снова — сзади, грубо сжимая её ягодицы, оставляя синяки. — Молчи! — прорычал он. — Ты моя. Ты всегда была моей. И эта... эта шлюха не получит тебя. Если она посмеет ещё раз до тебя дотронуться — я прикажу зашить ей рот и бросить в Босфор. Он кончил с рыком, упав на неё всем телом, тяжело дыша. Хюррем лежала неподвижно, с открытыми глазами, глядя в стену. В комнате пахло потом, спермой и предательством. Сулейман скатился с неё, откинулся на подушки. Не глядя, бросил: — Завтра она уйдёт. Я ссылаю её в старый дворец в Эдирне. Хватит с меня. — Как скажешь, повелитель, — тихо ответила Хюррем. Но в её голове уже созревал план. Час спустя. Когда Сулейман уснул мёртвым сном, Хюррем бесшумно встала, накинула халат и вышла в коридор. Там, в нише, за колонной, ждала Нарцисса — бледная, с красными полосами на шее, но с горящими глазами. — Он хочет отправить тебя в Эдирне, — сказала Хюррем. — Я знаю, — прошептала Нарцисса. — Я слышала. Они стояли друг напротив друга. Хюррем вдруг взяла руку Нарциссы и прижала к своей груди — там, где сердце билось как у пойманной птицы. — Ты поедешь, — сказала Хюррем. — Но это ненадолго. Я сделаю так, что он сам вернёт тебя. А пока... Она поцеловала Нарциссу в губы — быстро, жадно, с привкусом крови (она прокусила губу, когда Сулейман брал её). — Пока жди. И помни: ты моя. Ни его, ни Аллаха, ни ада. Только моя. Нарцисса улыбнулась — впервые за эту ночь. Ледяная, разбитая, но несломленная. — Джаным, — сказала она. — Я буду ждать вечность. *** Малфой-мэнор, ночь под Рождество, 1997 год от Рождества Христова (по магическому календарю). Нарцисса Малфой не любила гостей. Но Волдеморт собрал Пожирателей в Большом зале, и отказать было нельзя. Она стояла у камина, наблюдая, как Люциус кланяется Тёмному Лорду как дрессированная собака. Драко сидел в углу, бледный, с кругами под глазами — после того как Гарри Поттер сжёг его метку, мальчик почти не спал. — Миссис Малфой, — голос Волдеморта прошелестел над её ухом, хотя он стоял в десяти футах. — Вы что-то задумали. Я вижу ваши мысли. Они пахнут изменой. Нарцисса не вздрогнула. Она научилась врать лучше легиллимента. — Я думаю о том, как подстричь розы в оранжерее, милорд. Белые розы. Кровь вредителей удобряет их. Волдеморт усмехнулся — звук, похожий на скрежет костей. И в этот момент что-то пошло не так. Рядом с ним, прямо в паркете, открылся портал. Это не была обычная магия — не «эппэришн», не каминная сеть. Пространство разорвало, как гнилую ткань: серо-зелёное сияние, запах нагретой земли и жареного мяса. Волдеморт вскинул палочку, но портал уже дышал ему в лицо воронкой из времени. — Авада Кедавра! — крикнул он в пустоту, но заклинание ушло в никуда. Портал расширился. Потолок зала треснул. Беллатриса закричала, Люциус схватил Нарциссу за руку, но было поздно. Нарциссу потянуло не к Тёмному Лорду — а внутрь воронки, словно портал выбрал её лично. Она почувствовала, как палочка выпала из пальцев, как лёгкие наполнились пеплом, как время закрутило её в спираль. Последнее, что она увидела — широко открытые глаза Драко и его беззвучный крик: «Мама!». А потом — тьма. Бодрум, Османская империя, весна 1522 года (на самом деле конец 1521, но для Нарциссы это неважно). Она очнулась на дне деревянной клетки. Рядом воняло рыбой, мочой и потом. Клетка раскачивалась — её несли на плечах двое мужчин в грязных чалмах. Третий шёл впереди с палкой, похожей на посох. У них были лошади, но клетку несли именно люди — видимо, для унижения товара. Нарцисса попыталась поднять руку — и не смогла. Запястья и лодыжки были стянуты верёвками, во рту — кляп из вонючей тряпки. Её платье (дорогой чёрный шёлк, расшитый серебряными змеями) было порвано, на груди и бёдрах засохшая кровь. Она не помнила, как её насиловали — но внутренняя боль подсказывала, что было. — Бакир кыз (медная девка), — сказал один из носильщиков по-турецки, кивая на её волосы. — Сары шеп, беяз тен. Валиде ичын гюзель хедийе (желтые волосы, белая кожа. Красивый подарок для Валиде). — Валиде умрут, как увидит эту ледяную суку, — усмехнулся второй. — Скажем, что купили у крымских татар. За тысячу дукатов. Половину оставим себе. — Или продадим в гарем султана, — мечтательно протянул третий. — Султан любит экзотику. Говорят, его новая рабыня Хюррем — тоже рыжая, как лисица. Эта будет белой лунной волчицей. Нарцисса слушала и медленно, тихо, на грани сознания, шевелила пальцами ног. Магии не было — ни искры. Палочка исчезла. Но она была Малфой. Выживание — это не магия. Это умение притворяться мёртвой, пока не придёт время укусить. Она закрыла глаза и сделала вид, что потеряла сознание. Стамбул (тогда Константинополь), три дня спустя. Рынок невольниц у ворот Эдирнекапы был местом, где аристократка чистокровных Малфоев поняла, что ад существует. И он не нуждается в демонах — достаточно людей. Её выставили на помост. Клетку сняли, верёвки обрезали, но на шею надели деревянную колодку с длинной ручкой — как у коровы на бойне. Двое евнухов держали Нарциссу за плечи, пока толстый грек выкрикивал: — Смотрите! Редкая северная порода! Волосы как лунный свет, глаза как серый жемчуг. Девственница? Нет, но это обученная женщина — видите, как держится? Она родом из Англии, знает латынь и французский. Идеальная наложница для паши или подарок для самого султана! Нарцисса стояла с прямой спиной. Её платье заменили на грязную рваную накидку, сквозь которую просвечивала грудь и бёдра — торговцы знали, что так товар продаётся лучше. Но она не опустила глаз. Она смотрела на толпу — жирных купцов, пьяных янычар, старых евнухов — и в её взгляде было столько высокомерия, что один из покупателей попятился. — Это не рабыня, — проговорил мужчина с бородой в кольцах. — Это демон. Она не боится. — Зато она возбуждает, — заржал другой. — Двести дукатов! — Пятьсот, — раздался из толпы женский голос. Толпа расступилась. Вошла женщина в бирюзовом кафтане, с лицом закрытым вуалью, но с руками, унизанными кольцами с рубинами. Её сопровождали два огромных евнуха с ятаганами. — Кто это? — прошептал кто-то сзади. — Эта? — ответил другой, заикаясь. — Это Сахин Ханым, управляющая покоями Валиде Султан. Она покупает для самой матери султана. Женщина подошла к Нарциссе, подняла вуаль — под ней оказалось жёсткое, морщинистое лицо с пронзительными чёрными глазами. — Ты понимаешь по-турецки? — спросила она. — Я понимаю на пятнадцати языках, — ответила Нарцисса по-турецки, выучив язык за три дня, слушая носильщиков. — Включая ваш. Сахин Ханым усмехнулась. — Семьсот дукатов. И стреножить её, как кобылу. Такую надо держать в шёлке и железе одновременно. Через час Нарцисса была в гареме Топкапы — не как рабыня султана, а как подарок Валиде Хафсе Султан. Старуха взглянула на неё, сплюнула и сказала: — Отдайте этой бледной крысе самую грязную работу. Но если кто-то тронет её пальцем без моего позволения — выпорю всех. Так Нарцисса начала путь от рабыни до тени Хюррем. Путь, который привёл её к той самой ночи, когда она лежала на диване, а султан брал её силой, а потом — в объятия рыжей лисицы, которая умела превращать стыд в оружие.