Джаным

Саундтрек — «Hürrem's Theme (Sadness)» Великолепный век» (Fahir Atakoğlu) — звучит фоном на протяжении всей главы. Часть первая. Увиденное Шехзаде Мехмеду было двенадцать. Достаточно, чтобы понимать: его мать — самая могущественная женщина империи. Недостаточно, чтобы понять, почему она плачет по ночам после того, как отец уходит из её покоев. Та весна выдалась душной. Даже в гареме, где фонтаны работали круглые сутки, воздух стоял как в бане. Мехмед не спал — мучила зубная боль, подаренная вчерашней халвой. Он тихо прошёл по коридору, чтобы попросить у матери мятной настойки. Дверь в покои Хюррем была приоткрыта. Так, на ладонь. Мехмед уже хотел войти, как вдруг замер. Изнутри доносился странный звук — влажный, ритмичный, с придыханиями. Не тот, которым стонут от боли. Тот, которым... он слышал его однажды, когда случайно забрёл в комнату, где отец развлекался с грузинской наложницей. Он заглянул в щель. Золотистый свет масляных ламп падал на широкую кровать с пологом. Там лежала Нарцисса — его мать? Нет, эта бледная женщина с серебряными волосами, разметавшимися по подушке. Она была полностью обнажена, ноги разведены, голова откинута назад, глаза закрыты. И между её бёдер, склонившись, находилась его мать. Хюррем Султан, повелительница гарема, любимая жена падишаха, мать пятерых наследников — сейчас стояла на коленях на кровати, держа бёдра Нарциссы, и её язык двигался там, где... где у женщин самое сокровенное. Мехмед не мог отвести взгляд. Он видел, как мать облизывает это место — медленно, страстно, с каким-то отчаянием. Как её пальцы впиваются в бледную кожу. Как Нарцисса выгибается и шепчет: «Джаным... да... сильнее...» А потом Нарцисса открыла глаза — и посмотрела прямо на щель в двери. Их взгляды встретились. Ледяная улыбка тронула губы блондинки. Она не закричала. Не испугалась. Она сказала Хюррем: — Не останавливайся. Твой сын смотрит. Пусть видит, кому ты принадлежишь на самом деле. Хюррем замерла. Резко подняла голову, обернулась. Увидела Мехмеда. Её лицо стало белым, как полотно. — Мехмед... Но мальчик уже бежал. Он бежал по коридорам гарема, спотыкаясь о ковры, сбивая кувшины с водой. Его тошнило. Не от того, что он увидел — а от того, как мать смотрела на ту ледяную шлюху. С нежностью. С властью. С любовью. С такой любовью, какой она никогда не дарила отцу. Его отцу. Сулейману Кануни, повелителю правоверных. Мехмед влетел в диванную, где Сулейман в окружении визирей обсуждал поход на Венгрию. Мальчик упал на колени перед отцом, задыхаясь. — Отец... отец, я должен... я видел... Сулейман взглянул на сына. Один взгляд — и визири бесшумно исчезли за дверью. — Говори, — приказал султан. — Моя мать... Хюррем... она... — Мехмед заплакал, размазывая слёзы по щекам. — Она лежала с той женщиной. С блондинкой. Она... она её... целовала там. Где не положено. Сулейман не двинулся с места. Только побелели костяшки пальцев, сжимающих подлокотник трона. — Ты уверен, сын? — Я видел своими глазами! — выкрикнул Мехмед. — Они... они не заметили меня сразу. А потом Нарцисса посмотрела на меня и улыбнулась. Сказала матери не останавливаться. Пусть, говорит, видит, кому ты принадлежишь. Тишина в комнате стала плотной, как ртуть. Сулейман закрыл глаза. Внутри него боролись два зверя: один хотел ворваться в покои жены, выволочь Нарциссу за волосы, казнить её на глазах у всего двора. Второй... Второй шептал: «Ты уже брал эту женщину силой. Ты уже угрожал. Ты уже отправлял её в Эдирне — и Хюррем вернула её через месяц. Если ты тронешь её сейчас, ты потеряешь жену навсегда. А без неё твоя империя рухнет». Он открыл глаза. Посмотрел на сына. — Ступай, Мехмед. Никому ни слова об этом. Ни братьям, ни евнухам, никому. — Но отец... — Я сказал — ступай! — голос Сулеймана треснул, как натянутая тетива. Мехмед выбежал, хлопнув дверью. Сулейман остался один. Он сидел так до утра, глядя на горящие свечи. А на рассвете позвал главного евнуха и сказал: — Передай Хюррем... что я знаю. И что я не буду с ней говорить. Ни сегодня, ни завтра. Ни через неделю. — А... а та женщина, повелитель? Нарцисса? — Оставьте её. — Сулейман усмехнулся горько. — Если я её трону, Хюррем возненавидит меня. А я не могу этого допустить. Пусть живёт. Пусть одумаются. Обе. Или не одумаются — мне плевать. Я ухожу в поход. Часть вторая. Молчание длиною в два дня Саундтрек — «Sevda» (Fahir Atakoğlu) — звучит в сцене сборов Два дня во дворце царила гробовая тишина. Сулейман не заходил к Хюррем. Не звал её к себе. Когда их пути случайно пересекались в коридоре, он смотрел сквозь неё, как сквозь призрака. Хюррем не плакала при людях. Только ночью, лёжа в объятиях Нарциссы, позволяла себе тихие, злые слёзы. — Он знает, — шептала она, вцепившись в плечо блондинки. — Мехмед сказал ему. Я видела в его глазах. Теперь он никогда меня не простит. — Он простит, — спокойно отвечала Нарцисса, гладя её по волосам. — Мужчины всегда возвращаются к тем, кто рожал им детей. А ты родила ему пятерых. — Но он не разговаривает со мной, — всхлипывала Хюррем. — Два дня. Это хуже, чем побои. Нарцисса молчала. Она знала, что такое жить с мужчиной, который смотрит сквозь тебя. Люциус тоже умел молчать неделями — после того, как Волдеморт наказывал его за неудачи. Но она никогда не плакала об этом. А Хюррем плакала. И эти слёзы... разрывали Нарциссе сердце. В конце второго дня Сулейман объявил: через три дня — выступление в Венгерский поход. Берут старших сыновей: Мехмеда и Мустафу (сына Махидевран, чтобы унизить Хюррем ещё сильнее). Хюррем не включили в список провожающих. Прощальная ночь. Султан не пришёл. Часть третья. Утро прощания Саундтрек — «The Army» (Fahir Atakoğlu) — звучит, когда войско выступает На площади перед дворцом выстроились янычары. Сулейман в парадных доспехах восседал на вороном коне. Рядом — Мехмед и Мустафа, тоже в миниатюрных латах, с гордо поднятыми головами. Хюррем стояла на балконе гарема, скрытая решёткой. Нарцисса была за её спиной. — Посмотри на него, — прошептала Хюррем. — Он даже не поднимает глаз на мой балкон. — Зато Мехмед смотрит, — заметила Нарцисса. — И в его взгляде — ненависть. Ко мне. — К нам обеим, — поправила Хюррем. — Мы теперь враги для моего сына. Он не простит мне того, что увидел. Султанская колонна тронулась. Тысячи ног забили дробь по каменной мостовой. Знамена полоскались на ветру. И когда последний янычар скрылся за воротами, Хюррем развернулась и ударила Нарциссу по щеке. — Это ты! — зашипела она. — Ты не закрыла дверь! Ты хотела, чтобы нас увидели! Нарцисса не отшатнулась. По её бледной щеке расползалось красное пятно, но глаза оставались спокойными. — Нет, госпожа. Это вы забыли закрыть дверь. Вы так хотели меня, что даже не оглянулись. Не вините меня в своей страсти. Хюррем замерла. Потом рухнула на колени, уткнулась лицом в юбку Нарциссы и зарыдала. — Что мне делать? Он никогда не простит меня. Сыновья отвернутся. Двор будет шептаться. Я потеряю всё. Всё, ради чего боролась двадцать лет. Нарцисса медленно, очень медленно опустилась рядом, обняла Хюррем за плечи. — Джаным, — сказала она тихо. — Ты боишься потерять то, что никогда не принадлежало тебе по-настоящему. Трон, гарем, власть — это всё песок. Он рассыплется, когда ты умрёшь. А то, что между нами... оно не рассыплется. — Откуда ты знаешь? — всхлипнула Хюррем, поднимая заплаканное лицо. Нарцисса помолчала. Потом заговорила — впервые открываясь полностью. — У меня был муж. В моём мире, в моём времени. Чистокровный аристократ, богатый, красивый. Люциус Малфой. — Она произнесла это имя с холодной отстранённостью. — Я родила ему сына. Я спала с ним в одной постели двадцать лет. Но я никогда не любила его. Никогда не хотела его. Он был... проектом. Способом выжить в мире, где женщин топчут. — И что с ним стало? — прошептала Хюррем. — Он служил монстру. По имени Тёмный Лорд. И я служила тоже. Из страха. А потом я попала сюда — в гарем, где меня насиловали торговцы, где меня продавали как скот, где султан брал меня силой. И знаешь, что я поняла? — Нарцисса усмехнулась. — Впервые в жизни я почувствовала себя живой. Не потому, что меня мучили. А потому что нашла тебя. Она взяла лицо Хюррем в свои ладони и поцеловала — долго, глубоко, без того животного отчаяния, что было между ними ночью. Спокойно. Как клятву. — Я не умею успокаивать, — сказала Нарцисса, отстраняясь. — Но я скажу тебе правду. Твой муж ушёл в поход. Это даёт нам недели, а то и месяцы. За это время мы придумаем, как вернуть его расположение. Или... как сделать так, чтобы его расположение больше не имело значения. Хюррем вытерла слёзы тыльной стороной ладони. — Ты предлагаешь убить султана? — Я предлагаю пережить его, — улыбнулась Нарцисса. — Войны опасны. Пули летят мимо, но не всегда. А если он вернётся... тогда мы сыграем в его игру. Ты будешь идеальной женой, а я — идеальной рабыней. Притворяться я умею. Я притворялась двадцать лет с Люциусом. Хюррем долго смотрела на неё. Потом медленно кивнула. — Хорошо. Будем притворяться. Но... — она провела пальцем по губам Нарциссы. — По ночам, когда он спит или его нет во дворце... мы не будем притворяться. Договорились? Нарцисса прикрыла глаза. — Договорились, джаным. Саундтрек затихает. Камера отъезжает от балкона, поднимается над крышами Стамбула, провожая уходящую армию Сулеймана. Эпилог к главе Дорога в Венгрию, лагерь султана, ночь. Мехмед сидел у костра, глядя на языки пламени. Рядом устроился Мустафа — старший брат который злорадно улыбался. — Я слышал, твоя мать больше не спит с отцом, — бросил Мустафа, не глядя на Мехмеда. — Врёшь, — огрызнулся Мехмед. — Ага, врёшь. Отец сам сказал своему визирю. Сказал: «Хюррем теперь любовница бледной наложницы. Пусть она и спит с ней, а я умываю руки». Мехмед вскочил, сжимая кулаки. Но ударить не посмел — Мустафа был старше и сильнее. Вместо этого он убежал в шатёр отца. Сулейман сидел над картами. Увидев сына, вздохнул. — Ты тоже пришёл жаловаться на мать? — Нет, — выпалил Мехмед, сглатывая слёзы. — Я пришёл просить... прости её. Пожалуйста. Она не виновата. Это та женщина... она околдовала мать. Я слышал, как служанки шепчутся: Нарцисса — ведьма. Она пришла из другого мира. Отец, сожги её! Сулейман отложил карту. Поднял глаза на сына. В его взгляде читалась бездонная усталость. — Мехмед. Если я сожгу её — твоя мать проклянёт меня. Если я прогоню её — мать уйдёт вслед за ней. Поверь, я думал об этом. — Он потёр переносицу. — Единственное, что мне остаётся — сделать вид, что я ничего не знаю. Рано или поздно Хюррем одумается. Она умная женщина. Она поймёт, что эта связь губит её. — А если не поймёт? Сулейман надолго замолчал. Потом сказал тихо, почти не слышно: — Тогда... тогда у меня не будет жены. Но у империи будет султан. А султану не положено иметь сердце. Он махнул рукой, отпуская сына. И, когда полог шатра опустился, вытащил из-за пазубы маленький портрет Хюррем — акварель, написанная в год их свадьбы. Долго смотрел на него. А потом, не выдержав, сжал в кулаке и смял. — Что ты сделала с нами, женщина? — прошептал он в пустоту. В ответ — только треск костра за стеной шатра. Конец третьей главы.