Мадемуазель, это абсурд

Управляющая шла по коридору той особенной, скользящей походкой, какая бывает у людей, привыкших передвигаться по дому, полному спящих. Вивьен, следуя за ней по пятам, чувствовала себя неуклюжим, громоздким существом, чьи шаги эхом разносятся под высокими сводами, отражаются от каменных стен, проникают в каждую щель, будоражат то, что, быть может, лучше было бы не тревожить. Она старалась ступать осторожнее, но половицы под ногами то и дело предательски скрипели, и каждый этот скрип заставлял её вздрагивать и оглядываться через плечо, словно она ждала, что из темноты за спиной вот-вот выступит кто-то или что-то, привлечённое этим шумом. Замок раскрывался перед ней, как многослойный, запутанный лабиринт, сотканный из теней и отблесков. Коридоры, по которым вела её управляющая, были длинны, извилисты и, казалось, не подчинялись никакой логике. Гобелены на стенах были столь стары, что краски их выцвели почти до полной неразличимости, и лишь кое-где в неровном свете лампад проступали фрагменты былых изображений: рука в латной перчатке, сжимающая меч; край женского платья, ниспадающий тяжёлыми складками; оскаленная пасть геральдического зверя с высунутым, поблёкшим от времени языком. Ткань местами истлела, обнажив основу, и в этих прорехах мерещилось что-то жуткое. Доспехи, расставленные по углам, стояли, словно безмолвные стражи, и пустые прорези их шлемов, казалось, следили за ней невидимыми, мёртвыми глазами. Металл тускло поблёскивал в свете лампад, и Вивьен, проходя мимо, невольно задерживала дыхание. Тяжёлые бархатные портьеры, выцветшие до неопределённого, серо-багрового цвета, словно запёкшаяся на старой ране кровь, свисали по обеим сторонам коридора, прикрывая, вероятно, входы в другие комнаты — или в другие, более тёмные и запретные части замка. Портьеры эти были столь толсты и тяжелы, что, казалось, могли поглотить любой звук, любое дуновение ветра, любой луч света, и Вивьен невольно думала о том, что скрывается за ними. Комнаты? Покои дочерей? А может быть, тот самый подвал, про который предупреждала Леди, эта тёмная, сырая бездна, куда запрещено спускаться под страхом наказания, которое будет «совсем иным»? От этой мысли по спине пробежал холодок, и Вивьен поспешно отвела взгляд, сосредоточившись на прямой, сутулой спине управляющей. Женщина эта была загадкой сама по себе. Высокая, почти одного роста с Вивьен, но кажущаяся ниже из-за сутулости, словно она провела всю жизнь в поклонах перед кем-то неизмеримо более могущественным. Её лицо было бесстрастное, лишённое всякого выражения, с тонкими, поджатыми в вечном неодобрении губами и напоминало маску, вырезанную из старого, пожелтевшего пергамента. Глаза, бледные и водянистые, смотрели на мир с тем особым, усталым безразличием, какое бывает у людей, видевших слишком многое и давно переставших удивляться чему бы то ни было. Одета она была в строгое, тёмное платье, застёгнутое под самое горло, и в её облике не было ни единого украшения, ни единого намёка на кокетство или желание нравиться — лишь сухая, бесцветная функциональность, словно она была не женщиной, а ещё одним предметом обстановки, такой же неотъемлемой частью замка, как эти гобелены, эти доспехи, эти лампады. Они шли уже довольно долго, и Вивьен, измученная дорогой, переживаниями, собеседованием с Леди, начала чувствовать, как усталость наваливается на неё тяжёлой, свинцовой волной. Ноги гудели, спина ныла от напряжения, а в голове, перебивая друг друга, крутились обрывки фраз от высокой Леди. Она так глубоко погрузилась в свои мысли, что едва не врезалась в спину управляющей, когда та наконец остановилась перед массивной, обитой тёмным деревом дверью в конце очередного коридора. — Восточное крыло, — произнесла управляющая сухо, без всякого выражения. — Ваша комната. Леди распорядилась поселить вас здесь, подальше от покоев её дочерей. Рекомендую оценить. Вивьен не успела ни ответить, ни спросить, что значит это странное «рекомендую оценить», потому что управляющая уже отворила дверь — та отворилась тяжело, с низким, утробным скрипом, словно нехотя, и, отступив в сторону, жестом пригласила Вивьен войти. Когда же Вивьен, затаив дыхание, переступила порог и обернулась, чтобы задать вопрос — хоть какой-нибудь, хоть о расписании, хоть о завтраке, — управляющей уже не было. Лишь удаляющийся шорох шагов в конце коридора да колыхнувшаяся, словно от сквозняка, бархатная портьера свидетельствовали о том, что она только что здесь была. Вивьен осталась одна. И осознание этого факта накатило на неё с такой силой, что она на мгновение зажмурилась, вцепившись в косяк двери, чтобы не упасть. Потом глубоко вздохнула и, взяв себя в руки, вошла в комнату, закрыв за собой дверь. Комната оказалась... неожиданной. Вивьен, сама не зная почему, ожидала увидеть что-то вроде камеры в старой тюрьме — холодное, сырое, тёмное помещение с голыми каменными стенами и узкой, жёсткой койкой. Но то, что предстало её глазам, было совсем иным. Комната была огромной — неоправданно, почти нелепо огромной для одного человека, но в то же время в ней ощущался налёт той особой заброшенности, которая, как ни странно, делала её почти уютной. Словно старая, давно заброшенная шкатулка, которую однажды открыли, проветрили, протёрли от пыли, но всё равно на донышке остался запах ушедших времён, лёгкий, едва уловимый, но невытравимый. Центральное место занимала кровать — огромная, с высоким, резным балдахином из тёмного дерева, с которого свисали тяжёлые, выцветшие от времени занавеси из тёмно-красного, почти бордового бархата. Ткань была столь густой и плотной, что, казалось, могла полностью отгородить спящего от остального мира, создать внутри этого полога свой собственный, отдельный мирок. Покрывало на кровати было из того же материала, что и занавеси, — тяжёлое, стёганое, с вышитыми по краям узорами, которые время почти стёрло, оставив лишь смутные, угадываемые очертания не то цветов, не то каких-то геральдических символов. Подушек было много — целая гора, и все они были обтянуты льняными, слегка пожелтевшими наволочками, пахнущими лавандой, той самой старой, сухой лавандой, которой перекладывают бельё в старинных сундуках. У стены напротив кровати стоял массивный письменный стол из тёмного, покрытого патиной времени дерева. Его столешница была чуть наклонной, как у старинных конторок, и на ней в беспорядке лежали несколько чистых листов бумаги, чернильница с засохшими на горлышке чернилами и старинная, медная настольная лампа, заправленная, судя по запаху, керосином. Рядом со столом приткнулся тяжёлый, обитый кожей стул с высокой резной спинкой, на которую Вивьен можно было бы повесить пальто, если бы не стоявший тут же, в углу, огромный, тёмный платяной шкаф с приоткрытой дверцей, за которой угадывались пустые плечики. Но что поразило Вивьен больше всего — так это камин. Настоящий, действующий камин, сложенный из того же грубого, серого камня, что и стены замка, с почерневшей от сажи решёткой и небольшой, аккуратной поленницей дров, сложенных рядом. Он не горел сейчас, но кто-то явно позаботился о том, чтобы всё было готово: на каминной полке стоял медный подсвечник с оплывшей свечой, а рядом лежали спички в жестяной коробке. Вивьен, увидев это, почувствовала, как в груди что-то медленно, неуверенно оттаивает — быть может, та самая глыба страха и одиночества, что сковала её сердце с момента прибытия в замок. И тут взгляд её упал на то, что окончательно разрушило иллюзию полного погружения в прошлое. У изголовья кровати, прикрученная к стене на современный, пластиковый держатель, белела электрическая розетка. Самая обыкновенная, стандартная европейская розетка на две вилки. Рядом с ней, прислонённая к стене, стояла небольшая тумбочка, на которой лежал сложенный вдвое листок бумаги с написанным от руки паролем от Wi-Fi: «Dimitrescu_West», — значилось на нём корявым, явно женским почерком, — «пароль: Castle2024». Вивьен невольно улыбнулась — впервые за весь этот бесконечный, выматывающий, перевернувший всё вверх дном день. Она поставила футляр с виолончелью у изножья кровати. Потом сняла пальто, бросила его на стул и прошлась по комнате, внимательно осматривая каждую деталь, каждую мелочь. Пол был деревянным, из широких, потемневших от времени досок, но у кровати лежал небольшой, пушистый ковёр — вытертый, но всё ещё мягкий, — на который так приятно было ступать босыми ногами. Окно, высокое и узкое, забранное частым свинцовым переплётом, выходило, судя по всему, на восток — туда, где за тёмной громадой леса смутно угадывались очертания дальних гор. Стекла в нём были старыми, мутноватыми, с крошечными пузырьками воздуха, застывшими в толще стекла столетия назад, и сквозь них пейзаж снаружи казался искажённым, зыбким, словно отражение в воде. Вивьен подошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу и долго смотрела в темноту. Горы молчали. Лес молчал. Весь мир, казалось, затаил дыхание, ожидая чего-то. Она отвернулась от окна, достала из кармана телефон — экран всё так же подмигивал ей россыпью трещин, искажая иконки и буквы, и, пробежав пальцами по клавишам, открыла заметки. Нужно было записать. Нужно было зафиксировать эту комнату, этот момент, эти мысли — иначе они растворятся в усталости и новых впечатлениях, исчезнут, словно и не было. Она села на край кровати, чувствуя, как матрас проминается под ней, принимая её тело с неожиданной, почти нежной мягкостью, и начала писать. «Моя комната. У меня есть комната. Своя. Не та клетушка в Лионе, где всё пропахло матерью, её духами, её недовольством, её вечным "ты должна", а настоящая комната, большая, с камином и балдахином. Тут пахнет старой лавандой и деревом. Пол скрипит, но не противно, а как-то... уютно? Не знаю, как объяснить. Кровать огромная, с бархатными занавесками, в которых можно спрятаться от всего мира. Я раньше мечтала о такой, когда была маленькой. Забиралась под одеяло с головой, включала фонарик и представляла, что я в замке, что я принцесса или колдунья, и никто, никто не может меня найти. Только виолончель со мной. И мать за дверью. И граф Бомон со своими приглашениями. А теперь — я правда здесь. В настоящем замке. С настоящей... леди. Но в моей комнате есть розетка и Wi-Fi. "Dimitrescu_West". "Castle2024". Я чуть не рассмеялась, когда увидела. Это так странно, так нелепо, так... по-человечески? Я поставила виолончель у кровати. Мы справимся. Мы обязательно справимся. Я боюсь. Очень боюсь. Но любопытство сильнее. И ещё — я устала. Так устала, что, кажется, могу проспать сутки. Но сначала — попробую этот Wi-Fi. Интересно, есть ли тут связь? И если есть — кому я буду писать? Матери? Нет. Некому. Я одна. И в этом странном, пугающем месте я почему-то чувствую себя менее одинокой, чем в Лионе. Почему? Не знаю. Может, потому что здесь никто не орёт на меня из-за графа Бомона. Может, потому что здесь вообще всё по-другому. Ладно. Хватит писать. Нужно поесть и попробовать поспать». Она перечитала написанное, машинально поправила съехавшую на бок строчку, и вдруг поймала себя на том, что улыбается — слабо, едва заметно, одними уголками губ. Потом переключилась на настройки телефона, нашла сеть, ввела пароль. Иконка Wi-Fi загорелась — одна жалкая, дрожащая полоска сигнала, но всё же загорелась. Вивьен издала короткий, нервный смешок и отложила телефон в сторону. Вечер наступил быстро, словно кто-то опустил на замок плотный, чёрный полог. Вивьен не заметила, как пролетело время за распаковыванием вещей, за попытками растопить камин (спички ломались в дрожащих пальцах, но на четвёртой попытке огонь всё же занялся, и комната наполнилась живым, пляшущим светом и запахом горящих дров), за протиранием виолончели от дорожной пыли мягкой фланелевой тряпочкой, которую она предусмотрительно захватила с собой. Когда в дверь постучали, — она вздрогнула, едва не выронив смычок. На пороге стояла та же женщина. В руках она держала поднос, накрытый белой льняной салфеткой, из-под которой поднимался лёгкий, аппетитный пар. — Ужин, мадемуазель, — произнесла она тихо, почти шёпотом, и, поставив поднос на край стола, так же бесшумно удалилась, прежде чем Вивьен успела поблагодарить её или хотя бы спросить её имя. На подносе оказалась простая, но сытная еда: миска густого, наваристого супа, пахнущего морковью, луком и какими-то незнакомыми травами, ломоть свежего, ещё тёплого хлеба с хрустящей корочкой, кусок мягкого, розоватого сыра и глиняный кувшин с холодной, чистой водой. Ни вина, ни мяса, ни чего-то, что могло бы вызвать подозрения. Вивьен, вдохнув аромат супа, вдруг осознала, что зверски голодна — она не ела с самого утра, с того скудного, наспех проглоченного завтрака в Лионе, пока мать ещё спала и не могла помешать ей уйти. Она набросилась на еду с жадностью, почти неприличной для благовоспитанной девицы, макая хлеб в суп, обжигая пальцы о горячую миску, торопливо проглатывая кусок за куском. Сыр оказался восхитительным — сливочным, с лёгкой, пикантной горчинкой, и Вивьен, закрыв глаза от удовольствия, подумала, что это, быть может, лучшая еда, которую она пробовала за последние месяцы. Или просто голод делает всё вкуснее? Покончив с ужином, она отставила поднос в сторону и, завернувшись в привезённый из дома плед (старый, вязаный, с протёртыми на локтях дырами, но такой родной и привычный), села в кресло у камина. Огонь догорал, угли мерцали алым, бархатистым светом, и их тепло окутывало её, словно заботливые, невидимые руки. В голове, перебивая друг друга, крутились мысли о Леди. О её голосе. О её глазах. О том, как она сказала «ты приняла правильное решение». Вивьен закрыла глаза и представила себе Леди — ту, у камина, с мундштуком в длинных, изящных пальцах, с отблесками пламени в золотистых глазах. Огромную. Пугающую. И в то же время странно, необъяснимо притягательную. Так притягательна бывает бездна — чем глубже в неё смотришь, тем сильнее хочется сделать шаг вперёд. Вивьен тряхнула головой, прогоняя это опасное, неуместное сравнение, и заставила себя встать, раздеться и лечь в постель. Простыни были холодными. Они скользили по коже, как шёлк, и Вивьен, вытянувшись под тяжёлым стёганым одеялом, почувствовала, как напряжение этого бесконечного дня медленно отпускает её, растворяется в темноте, в тепле, в тишине. Она закрыла глаза и попыталась заснуть. Но сон не шёл. Он маячил где-то на границе сознания, манящий и ускользающий, но всякий раз, когда Вивьен пыталась погрузиться в него, какая-то сила выдёргивала её обратно, в реальность, в эту огромную, чужую комнату, наполненную шорохами и звуками старого дома. То половица скрипнет где-то в коридоре — сама собой, без всякой причины. То ветер завоет в печной трубе, и этот вой, низкий и протяжный, похож на чей-то далёкий, безутешный плач. То фитиль свечи на каминной полке затрещит, выбросив сноп искр, и тени на стенах дрогнут, словно живые. А потом тишина, окружавшая Вивьен, была нарушена звуком, от которого кровь застыла в жилах. Шаги. Тяжёлые, мерные шаги, отдающиеся низким, вибрирующим гулом в каменных стенах. Они приближались из глубины коридора. Каждый шаг отдавался дрожью в половицах, дрожью, которую Вивьен чувствовала всем телом. Она замерла, вцепившись пальцами в одеяло, не смея ни вздохнуть, ни пошевелиться. Сердце колотилось где-то в горле, гулко, рвано, словно обезумевший метроном. Мир сузился до этого звука, до этих шагов, до этого невидимого существа, идущего по коридору мимо её двери. Шаги остановились прямо за дверью. Вивьен зажмурилась так сильно, что перед глазами поплыли красные круги, и вся сжалась в комок, маленький и жалкий, пытаясь стать как можно незаметнее. Она ждала стука. Или скрипа открываемой двери. Или того низкого, грудного голоса, что произнесёт её имя из темноты. Но за дверью было тихо. Так тихо, что она слышала собственное сердце и шум крови в ушах, и больше ничего — ни шагов, ни дыхания, ни шороха платья. Минута тянулась за минутой, складываясь в целую вечность. И когда Вивьен уже готова была закричать от напряжения, шаги возобновились и начали удаляться. Медленно, так же тяжело, так же неотвратимо, но теперь уже прочь, в глубину коридора, туда, откуда пришли. Вивьен лежала, не открывая глаз, и слушала, как стихает, растворяется в тишине этот звук, пока он не исчез окончательно, оставив после себя лишь звенящую, оглушительную пустоту. Она не знала, сколько времени прошло, прежде чем она осмелилась пошевелиться. Может быть, минута. Может быть, час. Может быть, целая вечность. Но когда она наконец открыла глаза, в комнате было всё так же темно, лишь угли в камине мерцали алым, да лунный свет, пробиваясь сквозь мутное стекло, рисовал на полу бледные, расплывчатые квадраты. Дрожащими руками Вивьен нашарила на тумбочке телефон, разблокировала его — полоска Wi-Fi всё так же дрожала, одна-единственная. «Она ходила. Или не она. Или дочери. Кто-то ходил по коридору. Шаги тяжёлые, как будто огромный зверь. Остановились у моей двери. Я думала, сердце выскочит из груди. Я лежала и молилась — кому? Не знаю. Всем богам сразу. И Богоматери. И даже святому Франциску. Но дверь не открылась. Шаги ушли. Я жива. Я всё ещё здесь. И я не уеду. Я не позволю этому страху меня выгнать. Может быть, это была Леди. Может быть, она проверяла, сплю ли я. Может быть, она хотела убедиться, что я не сбежала посреди ночи. А может быть... я не знаю. Всё может быть. Я засыпаю. По крайней мере, попробую. Но телефон оставлю включённым. На всякий случай. И свечу зажгу. И ещё — я рада, что розетка есть. Если что, хотя бы зарядка не сядет. Это глупо, да? Думать о зарядке в такой момент. Но мне так спокойнее. Я справлюсь. Я обязательно справлюсь». Она сохранила заметку, отложила телефон в сторону — экраном вниз, чтобы свет не мешал, и, завернувшись в одеяло, уставилась на догорающие угли. Страх всё ещё пульсировал в висках, но постепенно, очень медленно, уступал место чему-то другому. Чему-то, чему Вивьен пока не могла подобрать названия. Это не было храбростью — для храбрости она была слишком напугана. Это не было безрассудством — она слишком ясно осознавала опасность. Это было... любопытство? Упрямство? Желание доказать — кому? матери? Леди? себе самой? — что она не сбежит, что она выдержит? Она не знала. Но с этой мыслью — запутанной, неясной, но согревающей, как тлеющие в камине угли, — Вивьен наконец провалилась в сон. Глубокий, тяжёлый, без сновидений — а может, и со сновидениями, но такими, что она не запомнила их, проснувшись. Только на самой границе между сном и явью ей почудилось, что дверь приоткрылась — совсем чуть-чуть, на ширину ладони, — и кто-то, стоящий на пороге, долго, пристально смотрел на неё, спящую. Но она не могла пошевелиться, не могла открыть глаза, не могла даже испугаться — лишь чувствовать, как этот взгляд, тяжёлый и золотистый, скользит по её лицу, по волосам, размётанным по подушке, по руке, лежащей поверх одеяла. А потом дверь закрылась, и сон поглотил её окончательно. Утро наступило неожиданно. Солнце, пробившись сквозь мутное стекло высокого окна, залило комнату мягким, золотистым светом, и Вивьен, открыв глаза, несколько мгновений лежала неподвижно, не понимая, где находится. Она села на кровати, прижав руку к груди, где всё ещё билось сердце. Вивьен спустила босые ноги на ковёр, поёжилась от прикосновения к шершавой, но приятной поверхности, и, обхватив себя за плечи, прошлась по комнате, разминая затёкшие мышцы. Тело ныло после долгой дороги и сна в новой, непривычной постели. Она подошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу и выглянула наружу. Пейзаж, открывшийся её глазам, был столь величествен и дик, что она на мгновение забыла обо всём — о страхе, о Леди, о предстоящем прослушивании, — просто смотрела, впитывая эту суровую, неприрученную красоту. Горы, покрытые щетиной чёрных елей, громоздились одна над другой, уходя вершинами в низкое, свинцовое небо, по которому ветер гнал рваные, серые облака. Вивьен оторвалась от окна и принялась за утренние приготовления. Вода в кувшине на умывальном столике была ледяной — она зачерпнула её пригоршней, плеснула в лицо, и от холода перехватило дыхание, а перед глазами заплясали цветные круги. Но вместе с холодом пришла одна тяжелая мысль: прослушивание. Сегодня. В семь вечера. Она будет играть для Леди. Для этой огромной, пугающей, непостижимой женщины. Она оделась быстро, почти машинально, в те же вещи, что привезла с собой — простые, но опрятные: тёмная юбка до колен, белая блузка с застёгнутым под самое горло воротничком, шерстяной кардиган, заштопанный на локтях с той особой, трогательной аккуратностью, какая выдаёт руки человека, привыкшего к бедности, но не желающего с ней мириться. Волосы — каштановые, вьющиеся от природы непослушными, мелкими кудряшками. Никакой косметики, никаких украшений, только очки. На подносе у двери, который она заметила лишь сейчас, стоял завтрак: свежая булочка, ещё тёплая, масло, маленькая баночка джема из лесных ягод и чашка горячего, парящего чая. Вивьен, увидев булочку, вдруг почувствовала острый, почти болезненный укол благодарности к этому человеку, который позаботился о ней, не ожидая ни слов признательности, ни даже простого «спасибо». Она съела завтрак, сидя на краю кровати и глядя на горы за окном, и чай, горячий, чуть сладковатый, с незнакомым травяным привкусом, разлился теплом по всему телу, прогоняя остатки утреннего холода и ночных страхов. Весь день она репетировала. Весь долгий, бесконечный, наполненный ожиданием и дрожью день — от самого утра и до того часа, когда солнце начало клониться к закату, а тени в комнате снова стали длинными и глубокими. Она достала виолончель из футляра, сняла с неё мягкую фланелевую тряпочку, которой всегда укрывала её на ночь, словно заботливая мать укрывает ребёнка, и пристроила инструмент между колен, чувствуя, как знакомое, родное тепло дерева отзывается на прикосновение. Смычок лёг в руку, как продолжение её самой, и первые ноты — робкие, пробные, ещё не оформившиеся в мелодию — поплыли по комнате, заполняя её звуком, тёплым и глубоким, словно голос, долго молчавший и наконец получивший право говорить. Гаммы. Сначала просто гаммы — скучные, механические, но необходимые, как утренняя молитва для верующего. Пальцы бегали по струнам, разогреваясь, привыкая к инструменту, а Вивьен закрыла глаза и отдалась этому монотонному, успокаивающему движению, чувствуя, как напряжение, скопившееся в плечах и спине, медленно отпускает её, растворяется в музыке. Она играла гаммы добрых полчаса — до-мажор, соль-мажор, ре-минор, пока пальцы не стали горячими и послушными, а звук не приобрёл ту особую, бархатистую глубину, которую она так ценила в своей игре. А потом — Бах. Сюита номер один для виолончели соло, соль-мажор. Прелюдия. Те самые первые, воспаряющие ноты, что, казалось, раздвигали стены комнаты, делали её огромной, как собор, а свет, пробивающийся сквозь мутное стекло, превращали в витражное сияние. Вивьен играла, и слёзы — те самые, что так часто подступали к её глазам в моменты наивысшего напряжения, текли по щекам, капали на деревянную деку, смешиваясь с канифольной пылью. Пальцы потели. Она вытирала их о юбку между пассажами, и на тёмной ткани оставались влажные пятна. Смычок скользил по струнам, и каждый звук отдавался дрожью в её теле, в её сердце, в самых костях, и она думала — думала о том, что скажет Леди, когда услышит её. «Неплохо»? «Хорошо»? «Ты принята» — она уже это сказала, но примет ли она её после того, как услышит её настоящую игру, её душу, вывернутую наизнанку перед этими золотистыми глазами? Она репетировала до самого вечера, прерываясь лишь на то, чтобы выпить воды, размять затёкшую спину да подбросить дров в камин. И когда солнце за окном начало клониться к горизонту, окрашивая небо в багровые и золотые тона, словно рану, медленно затягивающуюся на глазах, Вивьен отложила смычок. Пора. В семь вечера. Музыкальный зал. Леди Димитреску ждёт. Она оставила телефон в комнате — сознательно, намеренно, как будто этот жест мог сделать её более серьёзной, более профессиональной в глазах Леди. Или, быть может, она просто боялась, что в самый ответственный момент он зазвонит, завибрирует, отвлечёт её, разрушит то хрупкое, почти магическое состояние, в которое она так старательно себя погружала весь день. Положив телефон на тумбочку экраном вниз, она поправила волосы, одёрнула кардиган и вышла в коридор. Искать музыкальный зал пришлось долго. Замок, казалось, насмехался над ней, путал коридоры, подсовывал не те повороты и не те лестницы. Она дважды проходила мимо одной и той же статуи (обезглавленной женщины в античных одеждах, с обломанными руками, прижимавшими к груди что-то, что когда-то, вероятно, было лирой, но теперь превратилось в бесформенный обломок мрамора), прежде чем поняла, что ходит кругами. В отчаянии она уже готова была окликнуть кого-нибудь из слуг — но коридоры были пусты, и лишь лампады дрожали на сквозняке, отбрасывая пляшущие тени. Наконец, повинуясь какому-то наитию, она толкнула тяжёлую дубовую дверь в конце очередного коридора — и замерла на пороге. Музыкальный зал был прекрасен. Не роскошен, не ослепителен — а именно прекрасен той особой, декадентской, увядающей красотой, что трогает сердце сильнее любого показного великолепия. Высокий потолок, теряющийся в тени, поддерживали стройные колонны с лепниной, на которой время и сырость оставили свои следы. Стены были обиты тёмным, почти чёрным деревом, и на них висели портреты — снова те же женщины, что и в галерее, но здесь они были изображены с музыкальными инструментами в руках: одна держала арфу, другая — флейту, третья — скрипку. И у всех, у каждой из них, были те же глаза — широко распахнутые, с выражением привычки быть видимой и не иметь права на собственную жизнь. Люстры, огромные, хрустальные, свисавшие с потолка на тяжёлых, позеленевших от времени цепях, были затянуты парусиновыми чехлами — и от этого казались призраками, покойниками, укутанными в саваны. Лепнина на потолке изображала муз — или, быть может, сирен: полуобнажённые женские фигуры, застывшие в вечном движении, с открытыми ртами, из которых, верно, когда-то вырывалась музыка, а теперь — лишь тишина, густая и звенящая. Рояль, огромный, чёрный, стоял в углу, накрытый пыльным чехлом, и клавиши его, тускло поблёскивавшие из-под ткани, были пожелтевшими. Рядом с роялем приткнулся изящный пюпитр из тёмного дерева, явно старинный, и он был пуст — ждал её нот. Но главное, что поразило Вивьен, — акустика. Она сделала несколько шагов вперёд, и шаги её отозвались низким, вибрирующим эхом, разнёсшимся по залу, отразившимся от стен и потолка, вернувшимся обратно, словно само пространство здоровалось с ней. Она хлопнула в ладоши раз, другой, и долгий звук повис в воздухе на несколько долгих, бесконечных секунд. Акустика была идеальной. Такой идеальной, о какой она мечтала все годы в консерватории, играя в унылых, обшарпанных классах, обитых дешёвым поролоном, или в душном, тесном зале провинциального театра, где звук глох, словно в могиле. Она установила пюпитр в центре зала, в том самом месте, которое интуитивно показалось ей правильным, разложила ноты — Бах, прелюдия, и, пристроив виолончель между колен, закрыла глаза. Тишина вокруг была столь глубокой и полной, что она слышала, как бьётся её собственное сердце, как шумит кровь в висках, как поскрипывает старый пол под её ногами. Она подняла смычок и начала играть. Звук, родившийся под её пальцами, был не просто звуком — он был существом. Живым, дышащим, вибрирующим, заполняющим всё пространство зала, поднимающимся к затянутым чехлами люстрам, отражающимся от старых портретов, проникающим в каждую щель, в каждую трещину старого дерева. Акустика творила чудеса: виолончель, её старая, видавшая виды виолончель, которую мать называла «бесполезным куском дерева», вдруг зазвучала так, словно это был Страдивари, словно сам Бог коснулся её струн и благословил их. Ноты взлетали, кружились, сплетались в узор, и Вивьен, закрыв глаза, отдалась им целиком, забыв о времени, о месте, о самой себе. А потом она почувствовала на себе взгляд. Она сбилась — смычок дрогнул, нота сорвалась, фальшивая и жалкая, и, резко обернувшись, увидела её. Леди стояла в дверях. Как долго она там стояла? Минуту? Час? Всю вечность? Вивьен не знала. Она не слышала шагов, но Леди, как она уже поняла, умела передвигаться совершенно бесшумно, несмотря на свой гигантский рост. Сегодня на ней было другое платье — тёмно-серое, почти чёрное, плотно облегающее мощный, женственный торс и ниспадающее ниже колен тяжёлыми, струящимися складками. Шляпа на этот раз отсутствовала, и Вивьен впервые увидела её волосы — чёрные, гладкие, собранные в элегантную, но строгую причёску, открывающую высокий лоб и то, что она раньше не замечала: крошечные, почти незаметные завитки у висков, трогательные и неожиданные. На носу сидели всё те же очки с желтоватыми стёклами, а в длинных пальцах дымился вечный мундштук. Вивьен замерла, словно ребёнок, застигнутый за чем-то запретным. Смычок повис в воздухе, сердце пропустило удар, а потом забилось так бешено, что перед глазами поплыли тёмные круги. Она открыла рот, чтобы что-то сказать — извиниться, объяснить, попросить прощения за фальшивую ноту, но Леди подняла руку, останавливая её. — Не останавливайся, — произнесла она, и её низкий голос прозвучал в этой акустике особенно глубоко, почти гипнотически. — Играй. Вивьен сглотнула комок в горле и повернулась обратно к пюпитру. Пальцы дрожали так, что она едва могла удержать смычок, но она заиграла — снова, с самого начала, с первой воспаряющей ноты прелюдии. Она слышала, как Леди приближается, шаг за шагом, и каждый шаг отдавался дрожью в половицах, дрожью, которую Вивьен чувствовала босыми ногами (она сняла туфли перед игрой, как делала всегда). Леди подошла почти вплотную — Вивьен ощущала её присутствие за спиной, как ощущают приближение грозы, по сгустившемуся воздуху, по запаху табака, металла и тех самых духов, что наполняли её кабинет. А потом Леди наклонилась — Вивьен почувствовала её дыхание на своей шее. Леди прошептала: — Не останавливайся. Играй. До конца. И она играла. Боже, как она играла! Никогда в жизни — ни на выпускном экзамене в консерватории, ни на единственном сольном концерте в маленьком, полупустом зале, ни на прослушивании в оркестр, куда её в итоге взяли, а потом вышвырнули, — никогда она не играла так, как в этот вечер. Каждая нота была наполнена таким чувством, такой глубиной, такой отчаянной, всепоглощающей страстью, что ей казалось ещё чуть-чуть, и струны лопнут, не выдержав этого напряжения, или смычок рассыплется в прах, или её собственное сердце разорвётся от переполнявшей его музыки. Когда последняя нота отзвучала, повиснув в воздухе на несколько долгих, бесконечных мгновений, тишина показалась оглушительной. Вивьен опустила смычок, чувствуя, как дрожат руки, как колотится сердце, как пот стекает по вискам, смешиваясь со слезами, которые она не замечала, пока играла. Она не смела обернуться. Она боялась увидеть выражение лица Леди — боялась, что увидит там скуку, разочарование, равнодушие, или, хуже того, насмешку. Ибо что есть страх артиста, как не страх быть осмеянным тем единственным зрителем, чьё мнение имеет значение? Леди обошла её, и Вивьен, не поднимая глаз, видела лишь край её платья, тяжело скользящий по паркету, и кончики длинных, бледных пальцев, сжимающих мундштук. Когда Леди заговорила, голос её был ровен и спокоен, но в этой ровности, в этом спокойствии угадывалось что-то, чего Вивьен не могла, не смела расшифровать. — Неплохо, — произнесла она наконец, и слово это, такое простое, такое скромное, упало в тишину зала, словно камень в тёмную воду, расходясь кругами эха. — Бах тебе даётся. В нём есть структура, кости, дисциплина. Ты умеешь читать архитектуру музыки. Это редкий дар. Но есть над чем работать. Ты играешь эмоционально, но твои эмоции всё ещё поверхностны. Словно ты касаешься поверхности струны, но не погружаешься в неё. Я хочу слышать глубину, а не просто чувства. Чувства дешёвы, они продаются на каждом углу. Глубина же требует жертвы. Вивьен кивнула, всё ещё не поднимая глаз. Она не знала, что отвечать на это. С одной стороны, это была похвала — сдержанная, скупая, но похвала. С другой — в ней слышался укор, тот самый, от которого сжимается сердце и хочется немедленно начать репетировать, исправляться, доказывать. — Завтра начинаем, — продолжала Леди, отходя к двери и на мгновение задержавшись на пороге. — В то же время, здесь же. Принесёшь что-нибудь ещё, кроме Баха. Что-нибудь современное. Что-нибудь... живое. Ты свободна. И она ушла. Так же бесшумно, как появилась, оставив после себя лишь слабый, тающий запах табака и металла, да эхо низкого голоса, всё ещё вибрирующее в акустике зала. Вивьен осталась одна, посреди огромного, пустого пространства, с виолончелью между колен и смычком в дрожащей руке. Она вернулась в свою комнату поздно вечером, когда в коридорах совсем стемнело и лишь редкие лампады указывали путь. Телефон лежал на тумбочке там же, где она его оставила, и Вивьен, взяв его дрожащими пальцами, открыла заметки и начала писать. Она писала долго, торопливо, не разбирая опечаток, позволяя мыслям течь прямо на экран — таким же потоком, каким текла музыка из-под её смычка несколько часов назад. «Она слушала. Всё это время, не знаю, сколько, она стояла в дверях и слушала. Я не заметила, когда она пришла. Просто вдруг почувствовала этот взгляд, тяжёлый, прожигающий насквозь, и чуть не выронила смычок. А потом она подошла. Встала у меня за спиной. Я чувствовала её дыхание на своей шее — холодное, пахнущее мятой. Она наклонилась так близко, что я слышала шорох её платья, этот тяжёлый, струящийся звук ткани. И она сказала: "Не останавливайся. Играй". Я играла. Мне кажется, я никогда в жизни так не играла. Ни на одном экзамене, ни на одном концерте. Каждая нота была как оголённый нерв. Я чувствовала, что она стоит там, за моей спиной, и от этого музыка становилась другой. Когда я закончила, она сказала "неплохо". Всего лишь "неплохо". Но это "неплохо" прозвучало так, будто она сказала что-то гораздо большее. Я не знаю, что именно. Но я чувствую — я хочу, чтобы она слушала меня ещё. Я хочу играть для неё. Я хочу доказать ей, что я не просто "неплохо". Я хочу, чтобы она когда-нибудь сказала — не "отлично", нет, это не её слово, а что-то другое, что-то, от чего я пойму, что она действительно услышала меня. Не просто ноты. Не просто технику. А меня. И ещё. Когда она наклонилась ко мне — так близко, что её волосы, кажется, коснулись моей щеки, — я не испугалась. Я думала, что испугаюсь. Я должна была испугаться. Но вместо этого я почувствовала... что-то другое. Не знаю, как назвать. Как будто в груди стало горячо и тесно. Как будто моё сердце вдруг стало слишком большим для моей грудной клетки. Это глупо, да? Но я записываю это здесь, потому что обещала себе быть честной. Хотя бы в этих заметках. Хотя бы с самой собой. Она пугает меня, но не так, как пугали меня дирижёр или мать или граф Бомон. Она пугает меня так, как пугает гроза. И когда она ушла, я ещё долго сидела в пустом зале и не хотела уходить». Она перечитала написанное, и щёки её залились краской. В написанном было что-то, что она не осмелилась бы произнести вслух. Что-то, о чём она не позволяла себе даже думать, но что её пальцы, дрожащие после игры, вывели на экран сами, без спроса. Она хотела стереть последние строчки — но не стерла. Просто закрыла заметки, отложила телефон в сторону и легла в постель. Ночь прошла спокойно. Никто не ходил за дверью, никто не дышал в замочную скважину или, быть может, Вивьен просто слишком устала, чтобы это услышать.