Мадемуазель, это абсурд

Вивьен сидела на краю продавленной кровати в своей маленькой лионской комнате, и свет от ноутбука выхватывал из темноты её лицо, застывшее в нерешительности, с искусанными в кровь губами и расширенными зрачками. Она перечитывала объявление в десятый, в двадцатый, в сотый раз, хотя слова уже расплывались перед глазами, превращаясь в ничего не значащий набор букв, в каббалистический узор, который, казалось, один лишь и удерживал весь её хрупкий мир от окончательного, бесповоротного крушения. «Требуется личная музыкантша. Проживание в замке Димитреску. Полный пансион.» и указанные контакты с отправкой заявки и рекомендациями написания резюме на бумаге — хозяйка прочтёт лично на собеседовании. Её пальцы, с мозолями от струн и вечно обгрызенными ногтями, замерли над тачпадом, и в этом зависании было что-то от падения в бездну. Комната вокруг неё дышала увяданием, той особой декадентской красотой, что граничит с запустением. В углу, прислонённая к выцветшим обоям с рисунком из чайных роз, стояла виолончель в потёртом футляре — тёмное, лакированное дерево тускло поблескивало в отсветах экрана, словно древний идол, требующий поклонения и обещающий то ли гибель, то ли спасение. Рядом, на шатком столике, валялся телефон с треснувшим защитным стеклом — паутина тончайших линий расходилась от центра, как застывший удар молнии, и каждый раз, глядя на него, Вивьен чувствовала странное, болезненное родство с этой вещью: её собственная душа была покрыта такой же сетью трещин, готовых разойтись от малейшего прикосновения. Плакаты с джазовыми музыкантами — Майлз Дэвис, застывший в немом крике со своей трубой, и Жаклин Дю Пре, обнимающая свою виолончель, как умирающий лебедь, — взирали на неё со стен с выражением усталого, всезнающего сочувствия. В воздухе висел запах канифоли, старой бумаги — запах несбывшихся надежд и медленно, но верно умирающей юности. Сердце Вивьен колотилось где-то в горле, пульсировало в висках, ибо что есть её жизнь, как не бесконечная, унизительная череда упущенных нот и сломанных смычков? Что есть её рок, как не это вечное, выматывающее душу «ты должна», которое вдалбливала ей мать с самого детства, с той самой минуты, когда выяснилось, что отец не вернётся, а денег не хватит даже на приличные уроки музыки? Словно в ответ на её мысли, дверь распахнулась с тем особенным, леденящим душу скрипом, который предвещал только одно. Мать вплыла в комнату в строгом сером платье, застёгнутом под самое горло, словно монашеская ряса, — и Вивьен тут же съёжилась, уменьшилась в размерах, чувствуя себя мышью перед удавом. От матери пахло горькими духами. — Ты всё ещё пялишься в эту дьявольскую игрушку? — Голос её был острым, как осколок того самого стекла, что через минуту покроется новой паутиной трещин. Она даже не смотрела на экран — ей было неинтересно. — Граф Бомон прислал очередное приглашение. Ты поедешь на ужин и будешь вести себя как подобает благовоспитанной девице, а не как уличная музыкантша с вечно трясущимися руками. Вивьен сглотнула комок в горле, вязкий и соленый, как свернувшаяся кровь. «Нет». Слово это было огромным, но в горле оно сжималось до размера горошины, царапало гортань, не желая выходить наружу. Мир рухнул, разумеется, он рушился каждый раз, когда мать входила в комнату. Но на этот раз в груди Вивьен, где-то глубоко под слоем страха и многолетней привычки подчиняться, что-то шевельнулось — слабое, почти неощутимое, но живое. — Я не поеду. — Её собственный голос показался ей чужим, придушенным, словно она говорила из-под толщи воды. — Я нашла... работу. В замке некой Димитреску. Я буду играть на виолончели. Мать расхохоталась. Нет, это был не смех — это был тот самый звук, с которым лопается струна, натянутая сверх всякой меры человеческой жестокостью и равнодушием. — Работа? В замке? — Она выплюнула эти слова, как косточки от оливок, которые так любил этот омерзительный граф Бомон. — Твоя работа — не позорить мою седину и выйти замуж за достойного человека. Хватит этих бредней! Дай сюда телефон, я сама позвоню мадам Бомон и скажу, что ты с радостью примешь предложение её драгоценного сынка». Она схватила телефон с такой неожиданной, хищной силой, что Вивьен вздрогнула всем телом, словно от удара. Пальцы матери с идеальным маникюром цвета запёкшейся венозной крови сжали хрупкий корпус. А потом она швырнула его обратно на кровать, целясь, как показалось Вивьен, прямо в её грудь, прямо в то самое место, где бешено колотилось сердце. Телефон ударился о деревянную спинку кровати и упал на смятые простыни. Раздался тихий, почти интимный хруст — и по экрану побежала ещё одна ветвистая молния. — Ты никуда не поедешь, Вивьен. — Мать развернулась на каблуках, оставив за собой шлейф горьких духов и удушающей, липкой, как патока, правоты. — И не смей меня позорить своими фантазиями о «замках». Это неприлично. Дверь захлопнулась, отрезав её от остального мира. Вивьен осталась сидеть в абсолютной, звенящей тишине, которая вдруг стала густой и вязкой, как болотная вода. Руки её дрожали так сильно, что она едва могла поднять телефон — он казался неподъёмным, словно надгробная плита. Вивьен открыла заметки. Клавиши отзывались с едва заметной задержкой из-за разбитого сенсора, и это раздражало, причиняло почти физическую боль, но Вивьен писала. Она должна была записать, зафиксировать этот миг в вечности, иначе он растворится в бездне времени, и она снова поверит, что ничего не было — ни ссоры, ни решения, ни этого ужасающего, пьянящего чувства свободы, от которого скрутило живот, как перед экзаменом в консерватории. Вот что она вывела на потрескавшемся экране: «Сегодня я решилась. Еду в неизвестность, в замок Димитреску. Мать сказала не возвращаться — что ж, я и не планировала. Мой инструмент со мной, этого достаточно. Но страшно ли мне? Да. В груди всё переворачивается, когда думаю о том, что ждёт меня за воротами. Кто эта хозяйка? Что за музыку она хочет слышать? Может быть, это ловушка, а может — единственный шанс. Я оставляю позади эту душную комнату, запах канифоли и слёз, вечные упрёки. Неизвестность пугает, но знакомая боль уже нет. Я выбираю неизвестность. Пусть она будет тёмной, как бездна, — зато моей. Я буду играть так, как никогда не играла. Для себя. Для неё. Для той, кто, возможно, тоже ищет спасения в музыке. Если это безумие — пусть. Лучше безумная свобода, чем рассудочное рабство». Она отложила телефон и подошла босиком к футляру с виолончелью, чувствуя каждую занозу, каждую неровность старого дерева. Вивьен провела ладонью по его шершавому боку — пыль осела на пальцах, смешалась с выступившим потом. Кожа футляра пахла дорогой, пыльными кулисами и старой, никому не нужной надеждой, которая вдруг вспыхнула с новой силой, ярче, чем отблеск свечи в хрустале, ярче, чем гнев матери. Она прижалась щекой к прохладному дерматину и закрыла глаза, чувствуя, как по щекам текут какие-то облегчающие слезы, смывающие многолетнюю грязь страха и унижения. Решение было принято.