Цзян Чэн и его даочжан

— Вэй Усянь! — строго сказал Лань Цижэнь. — Что за безумные идеи о подчинении мертвецов и тёмной энергии?! Вэй Усянь смутился, поняв, что, похоже, действительно перегнул с фантазией. — Я не подумал, наставник Лань… — признался он уже с куда меньшим воодушевлением. — Не подумал, чем это может закончиться… — Тогда ступай в мои покои и подумай хорошенько, — тоном, не терпящим возражений, но скорее печально, чем гневно, сказал ему Цижэнь. — Я приду, чтобы поговорить с тобой наедине. — Не в храм предков, наставник Лань? — спросил Вэй Усянь, не в силах сдержать удивления. — Ты меня слышал, — сказал Цижэнь. — Нет, не в храм предков, а в мои покои.       Раздав ученикам образцы талисманов, которые необходимо было начертить, Цижэнь пояснил, какие особенности есть у этих талисманов, и, велев продолжать самостоятельно, вышел. Цзян Чэн, сидевший рядом с Не Хуайсаном, вполголоса спросил друга: — Как думаешь, Вэй Усяню предстоит порка? — Навряд ли, Цзян-сюн, — чуть покачал головой Не Хуайсан. — Разумеется, я не могу сказать наверняка, но, если бы наставник Лань хотел выпороть Вэй-сюна, он бы отослал его во дворик храма предков Лань. — Неожиданно Не Хуайсан придвинулся совсем близко к Цзян Чэну и прильнул поцелуем к его губам — таким нежным, что Цзян Чэну не оставалось ничего другого, кроме как ответить на поцелуй младшего Не. — Что ты делаешь, Не Хуайсан? — прошептал Цзян Чэн. Лань Ванцзи нахмурился и неслышно прошептал в их сторону: — Бесстыдство!.. Но Не Хуайсан лишь едва заметно улыбнулся. — Откуда… — прошептал Цзян Чэн. — Откуда ты знаешь? Я так мечтал о том, чтобы… — Ты любишь дагэ? — нежно спросил Не Хуайсан. — Хочешь, я напишу ему?       Цзян Чэн засмеялся так, что смех этот перешёл в плач. Лань Ванцзи, услышав это, снова чуть нахмурился, но делать замечания не стал, а вернулся к заданию. Хоть Второй Нефрит и не подавал вида, но участь Вэй Усяня волновала и его. Цзян Чэн же, проглотив слёзы, покачал головой. — Твой дагэ всегда любил главу Лань, но… Я так мечтал, чтобы он стал и моим дагэ.       Не Хуайсан положил руку поверх руки Цзян Чэна и тот замер. Он впервые почувствовал, как нежна рука младшего Не. Действительно, у Хуайсана руки художника. Чифэн-цзунь зря столь упорно хочет сделать из своего младшего брата воина… Не Хуайсан понял взгляд Цзян Чэна, легонько погладил его руку и прошептал: — Я и сам мечтал, чтобы дагэ был с Цзэу-цзюнем, тогда и Цзэу-цзюнь был бы счастлив, и дагэ стал бы терпимее к моим веерам. — А если бы я был столь же нетерпим относительно твоей любви к живописи? — испытующе спросил Цзян Чэн. Не Хуайсан только улыбнулся: — Я бы сделал всё, чтобы привить тебе любовь к искусству, Цзян-сюн. Я ведь вижу по глазам, чего тебе хочется на самом деле. — Мать никогда не позволит нам быть вместе, — вздохнул Цзян Чэн. — Да и ты бы устал со мной… Не Хуайсан улыбнулся. — Возможно, А-Чэн, но я всё равно нежно тебя люблю и больше всего желаю тебе счастья. Хочешь, я начерчу твой талисман? Цзян Чэн благодарно улыбнулся и покачал головой. — Не нужно. Наставник Лань тут же поймёт, что он создан не моей рукой. — Как знаешь, Цзян-сюн, — кивнул Не Хуайсан, легонько касаясь его руки. *       Цижэнь тем временем вошёл в свои покои, где его ждал Вэй Усянь, и заметил, что, хотя юноша и сидит в расслабленной позе и даже как будто дремлет, глаза его полны слёз. О чём могли быть эти слёзы? Цижэнь в задумчивости посмотрел на Вэй Усяня. Огорчило ли его отсутствие взаимности со стороны младшего племянника, с которым Вэй Усянь пусть и неловко, но искренне пытался сблизиться в последнее время? Или юношу огорчила очередная ссора с Цзян Ваньинем? Вся строгость Цижэня исчезла сама собой, и он спросил уже совсем мягко: — Что такое? Расскажи мне всё, как есть, я не стану тебя наказывать. Мне и прежде казалось, что ты скрываешь за смехом и дерзостью боль.       Но рассказать Цижэню Вэй Усянь ничего не смог, так как не было сил сдержать слёзы. Старейшина Лань слегка покачал головой и ненадолго вышел в соседнюю комнату, чтобы приготовить чаю. — Выпей, — сказал он, протягивая Вэй Усяню пиалу, как только чай достаточно остыл, чтобы можно было пить, не торопясь.       Вэй Усянь принял пиалу с благодарным кивком, не произнеся ни слова, но в одном-единственном кивке было столько благодарности, что наставник слегка погладил его по плечу. Юноша выпил. Чай с мятой был удивительно хорош. Так хорош, что одной пиалы Вэй Усяню показалось мало. Цижэнь понял его без слов и протянул ученику новую порцию. Пока Вэй Усянь пил, старейшина Лань принялся осторожно массировать ему затылок. Наконец, Вэй Усянь вполголоса произнёс: — Я не знаю, наставник Лань… Не знаю, откуда у меня такие мысли. Не знаю… Может, я просто сказал это, чтобы узнать, шутки ради, рассердится наставник Лань или нет… — Насчёт подчинения мертвецов и тёмной энергии? — понял Цижэнь.       Вэй Усянь согласно потряс головой и снова заплакал — так, словно бы сдерживал слёзы слишком давно. Цижэнь со вздохом покачал головой и снова скрылся за ширмой, где приготовил ванну и без слов проводил за ширму Вэй Усяня. — Полежи немного. Всё после.       От бамбуковой бочки чудесно пахло хвоей и ещё чем-то до головокружения свежим, а вода оказалось непрозрачной — должно быть от трав, так что, когда Вэй Усянь нырнул, то мог не опасаться, что наставник увидит то, чего не следовало бы. Лежать в бамбуковой ванне было неожиданно приятно — Цижэнь либо чудом угадал желание ученика согреться, так что вода была, с одной стороны, вовсе не такой, чтобы после ванны начало бы хотеться спать, но достаточно тёплой, чтобы полежать примерно две палочки благовоний, и, выйдя из ванны, почувствовать себя освежённым, и Вэй Усяню действительно стало спокойнее. Цижэнь же тем временем подошёл сзади, снова слегка помассировал его затылок и мягко произнёс: — В тебе говорит кровь твоей матери, юноша. Цансэ тоже не были чужды рискованные идеи. Но подчинение мертвецов… Они слишком непредсказуемы, признай это. Что ты станешь делать, если они обернутся против тебя? Конечно, ответил бы ты, — опередил он слова Вэй Усяня, уже готовые сорваться с губ юноши, — можно подумать, как подчинить их без вреда для себя, но… Чем тратить свой талант на то, от чего ты можешь непоправимо пострадать и сам, не лучше ли подумать над чем-то другим?