Кукла Чёрного замка

На улице смеркалось. Во дворе была хорошо слышна музыка: оркестр в зале играл самые популярные и любимые композиции, незаметно сменявшие друг друга. Торжество наконец началось. Всё больше и больше собиралось карет, а из их окон выглядывало долгожданных гостей. — Рады встретиться, граф Блэквуд, миледи, — расходилась в любезностях очередная пара, встречаясь взглядами с организаторами бала. — Добро пожаловать в Черный замок, лорд Узенберг, леди, — Рэтлифф одобрительно кивнула и подарила паре скромную улыбку. Та неспешно двинулась дальше, поднимаясь по лестнице и проходя в бальный зал на первом этаже. За день Черный замок нескромно преобразился, наконец перестав выглядеть угрюмо и серо. Все помещения ярко освещены теплым светом, обставлены приобретенными за баснословные суммы цветами, лепестки которых, пусть на мгновения, казалось что блестят от расставленных всюду свечей. В округе свисали ленты, придавая обстановке праздничную атмосферу. Не забыли служанки и про шторы: они перевязали их изящными бантами. Поместье за последние десять лет впервые выглядело так ярко и живо. Даже Мангл не могла сдержать улыбку, глядя на эти изменения. Может и было чувство неправильности или сожаления, но всё же больше в груди было облегчения. Будто зал, что внезапно вышел из многолетней тьмы и разбогател на цвета, дал ей свежего воздуха, которого отчаянно не хватало все это время, и она сделала долгожданный вдох. Свобода. Да, это именно она. Сегодня Мангл высвободится из оков замка. Ей в кои-то веки будет дозволено покидать примелькавшиеся территории, и она увидит мир за этими заборами, что в край опостылели. Сколько всего интересного она пропустила? — Как ты себя чувствуешь? — воспользовался свободной от приветствий гостей минутой граф Блэквуд. Он едва заглянул ей в глаза, но этого было достаточно, чтобы уловить в их серой безмятежности намеки на волнение. Вопрос будто уходил вглубь его самого. — Чудесно. Она ответила по-честному спокойно. Мангл не ощущала беспокойства или тревоги. Скорее некоторую лёгкость. Словно она прямо сейчас может взлететь. Рэтлифф чуть шелохнулась — воздушная ткань платья вслед за её движением. Краем глаза она приметила, как необычно наряд переливался на свету. У неё нет времени на переживания. Нет времени на страх. — Дедушка, умоляю, не тревожься, — даже не смотрит на него, её взгляд устремлён к следующей приближающейся паре. И, кажется, она узнает очертания лица девушки, двигающейся неторопливо и грациозно. В янтарях тут же загорается странный огонёк, наполненный любопытством. А может, и чем-то ещё. — Я лишь прошу беречь себя, — Мангл слышит его голос, полный волнения, и лицо тут же хмурится. Ей хочется сказать, но лишь поджимает губы и молчит. Дедушка слишком часто вторит одно и тоже. Его фразы однообразны и крайне надоедливы. Слишком настойчиво они пытаются одурманить её, как если бы она была чересчур слаба и глупа. Думается, Генри слишком раскис в последние годы. Мангл раньше он казался куда устойчивее и крепче. Создавалось впечатление, что он ещё был в силах двигаться к чему-то, верить во что-то, например, в неё. Был в нем некий стержень, из-за которого Мангл питала неподдельное уважение к Генри. А что сейчас? Глядя на него, она больше не видела человека, способного за что-то сражаться. Этого стержня, доселе крепкого и непоколебимого, больше не было. Генри искусен в умении скрывать истинные чувства от людей, но сломленного духа в серой радужке глаз утаить от нее он не в силах. Мангл даже стало интересно на мгновение, а был ли этот стержень в Генри когда-то? Возможно, все, что она знала о нем — ложь, и он всегда шел на попятную у страха, но раньше она этого не способна была заметить? Точно. Должно быть, всё так и есть. В таком случае больше не остаётся сомнений в неискренности его фраз. Теперь всё встаёт на свои места. Правда в том, что Генри Рэтлифф — как и многие другие — боится её. И ведь не сказать ничего: правильно делает, что боится. Но об этом она ещё подумает. А сейчас прямо перед ней, пристально заглядывая в янтарные глаза, стояла никто иная как герцогиня Чика Элфорд, в девичестве Девере, а рядом с ней — сам герцог, высокий, широкоплечий и с нежностью поглядывающий на супругу. Как же много всё-таки прошло времени. Мангл совершила реверанс и добродушно поприветствовала пару вслед за Генри. — Крайне необычно вновь оказаться здесь, радует, что при столь приятном поводе, — голос герцогини звучал мягко и расчетливо. — Немного не верится: в последний раз я была здесь десять лет назад. Столько событий минуло, — девушка на долю секунду прикрыла глаза, по всей видимости, предаваясь воспоминаниям. — Пользуясь случаем, представлю своего мужа, Бонни Элфорда. — Рад знакомству, миледи, и поздравляю с прекрасным праздником, — несмотря на лёгкую музыку, заглушающую часть звуков, Мангл удалось расслышать хрипотцу в его голосе. — Чика много рассказывала о Вас. — Благодарю от всей души, — учтиво произнесла Рэтлифф, заглядывая в нежную синеву глаз герцогини. — Я тоже рада нашему знакомству, Бонни Элфорд. Наверное, гости были бы не прочь поболтать ещё немного, но нельзя задерживаться на пороге. Перекинувшись ещё пару любезностями, Элфорды, будучи самой почетной парой на этом вечере, направились прямо к источнику звука. Мангл некоторое время оставалась стоять неподвижно, глядя куда-то вдаль. Встречи со старыми знакомыми давались ей нелегко. Она не хотела видеть их. Не хотела впредь знать о их жизни ничего. Слишком неприятно. Но как будто это возможно. Девушка смотрела на Чику и нехотя подмечала изменения, что с той произошли. Она рассматривала старыми глазами нового человека, всё так же превосходящего её. Задушило колкое чувство: она слишком многое упустила. Нет. Постойте. То, что она чувствовала — это гудящее желание узнать, что будет дальше. На что она способна? Каковы пределы? «Нет, пределов не существует» — поправила себя, и щеки тут же зардели. Страсть, что заструилась по венам, отразилась на всем теле. Ощущение невесомости сменилось жгучим чувством силы и готовности. Ко всему. Будто лопнул надувшийся шар в груди, и ту заполнили возбуждение, страх, радость, нетерпение, адреналин и капля нервозности одновременно. Кончики пальцев напряглись, фаланги непроизвольно сгибались и разгибались. И теперь кисти, скрытые высокими белыми перчатками, в своих движениях напоминали зверя, что выскользнул на добычу и вот-вот вонзится когтями в её плоть. Всё складывается как надо. Будто сами звёзды распоряжаются этим днём. Сама луна, с которой Мангл так любит играть в гляделки. Ей хотелось смеяться. Ей хотелось ещё чего-то. Но оно застряло где-то на дне, и ничем нельзя было его подцепить. Она ощутила тепло на своей руке. — Я всегда рядом, Мангл. И Мэри тоже. Помни об этом, хорошо? «Да, да» Мангл быстро отстранилась и сделала полшага в сторону от дедушки. Она не беспомощная! Она способна сделать все сама, без чьей-либо помощи. Ведь, в отличие от него, верила в собственные силы! — Да, — почти прошептала она, отводя взгляд в сторону и замолкая. Но, завидя приближающиеся фигуры, тут же оживилась. Небольшая группа, состоящая из мужчины, женщины и молодой девушки, заинтересовала Мангл. Особенно любопытной показалась девушка, которая шагала чуть поодаль от двух других фигур. Её походка отличалась от других людей, которых сегодня удалось увидеть. На вид она была весьма скромной, мягкой и наивной, но то, как она шла, будто говорило об обратном. Застенчивая улыбка и невероятно самоуверенная походка. Кто она? — Добрый вечер граф Блеквуд, леди Рэтлифф, — раздался грубоватый голос. — Лорд Болман! Как же мы рады, что вы нашли время посетить Черный замок. — Добрый вечер, — поприветствовала Мангл, из-под ресниц взглянув на девушку, что стояла напротив. — Познакомьтесь, моя супруга Агнесс и любимая дочь Лоурен. Она немного волнуется. — Не рассказывай об этом другим! — Лоурен стушевалась и начала поправлять иссиня чёрную чёлку, отводя взгляд. — Не надо переживать, милая. Генри Рэтлифф — мой старый знакомый. Нам с ним довелось много поработать вместе, и я уверен: он не выдаст твою тайну, — мужчина лет сорока будто умоляюще перевел взгляд на дедушку, а затем его губы тут же изогнулись, и Рэтлифф в свою очередь тоже не посмел противиться и улыбнулся в ответ. — Да, приятно видеть вас, лорд Болман. Счастлив встретиться с Вашей семьей. Леди Лоурен, — он повернулся к девушке, всё ещё поглаживающей челку, и чутко произнес: — Всё будет хорошо. Вам совершенно не о чем переживать. Развлекайтесь. Снова этот тон. Такой успокаивающий и нежный. Сопереживающий. «Все будет хорошо» А у самого такие опечаленные глаза! — вздохнула Рэтлифф, но продолжила улыбаться. Лоурен казалась ей невинной, но именно поэтому такой обаятельной. И всё же в этой девушке Мангл привлекло другое. Может, аура, исходящая от нее? Каждый шаг, сделанный ей, казался таким смелым и резвым. Её глаза, тёмные, точно глубокая синяя ночь, завлекали, но не своими, как могло показаться, нежностью и теплотой, а чем-то дурманящим и отталкивающим. Создавалось полное ощущение, будто эта девушка смогла подловить Рэтлифф. Какую-то тайну скрывал взгляд синих глаз. И это поразительно выделяло её среди других гостей. Что же такое она использовала? Любопытно. Крайне любопытно. — Миледи, — обратилась она к Лоурен, — обещаю, этот вечер вы не забудете. Мангл обязательно найдет эту девушку на балу. Лоурен Болман. Они поладят. И тогда Рэтлифф разгадает загадку этих глаз. Ничего сложного. Вскоре и данные любопытные фигуры покинули скромную компанию. — Кажется, пришло время открыть бал первым танцем, — произнесла Рэтлифф и обернулась к Генри. — Вальс, так ведь? — Мужчина кивнул, и Мангл под взглядом серых глаз поднялась в бальный зал.

***

Генри ещё какое-то время смотрел вслед уходящей внучке, как за спиной внезапно раздался знакомый голос: — И всё-таки дети быстро растут. Мужчине не нужно было оборачиваться, чтобы понять, кто с ним заговорил — граф Вайтстон, Брайон Дадли. В детстве отец часто твердил мне: «Уважай Дадли, Генри, будь им лучшим другом, но никогда, слышишь, никогда полностью не доверяй». Но я не понимал. Дадли неспешно подошел к нему, обращая взгляд к той же фигуре, исчезающей за стенами Замка. Генри посмотрел на Брайона и едва слышно усмехнулся. Очень скоро на его лице расползлась довольная улыбка. А может, ещё и слегка грустная. — Именно так. Вроде совсем недавно она ещё только училась говорить, а потом…— Генри осекся. Его сознание, будто специально, подкинуло ему неприятные воспоминания, колющие, режущие. Совсем такие же, какие были сегодня утром, когда он пробудился от кошмара. И улыбка утихла. А затем — бам! — и снова какое-то воспоминание, но совершенно другое. — Твой отец тоже самое говорил о тебе. И опять улыбка. Уже скорее ностальгическая, пропахшая грустью, но светлой. И, может, полная надежды. Или же наоборот — отчаяния. — Мой отец? Насколько мне известно, вы не ладили. Дадли уже с некоторой отрешённостью продолжал куда-то смотреть. Его губы, изогнутые книзу, едва двигались. Генри с задором покачал головой. — Наоборот, — Рэтлифф одним глазом посмотрел на мужчину рядом, словно проверяя: заинтриговал или нет? Заметив, как напрягаются плечи собеседника, удовлетворенно продолжил: — Вам ведь известно, что наши семьи столетиями поддерживали связь, схожую с родственными? Да, семьи Дадли и Рэтлифф всю свою историю шли бок о бок, словно имели кровные узы. Они совместно вели дела, организовывали поездки, а дети дружили так тесно, что создавалось полное впечатление, будто они являлись братьями и сёстрами. Тоже самое Генри всеми силами старался подарить Мангл и Спрингтрапу. По согласию лорда Брайона они периодически пересекались на разных мероприятиях, и мальчик часто гостил в Чёрном замке. Их дружба казалась Генри особенной. На редкость особенной. — Которую мой отец обрубил. Известно. Не понял, и когда Дадли отреклись от нас. Я считал, что то была промашка отца, лишь доказывающая его неспособность вести дела. Точно. Как он мог забыть? В груди Генри хлёстко кольнуло, и озорной огонёк, внезапно вселившийся в его старческое тело, испарился. Генри отлично знал отца Брайона, лорда Вестона: в юношестве они были довольно близки, нет, они были лучшими друзьями. Да, именно Вестон отсёк все ниточки их связей. Разрушил их многолетнюю историю. Разрубил. Искромсал. Из-за него всё здесь теперь промёрзло насквозь. — Долгое время мы с лордом Вестоном были хорошими друзьями, — вяло произнёс Генри. Пламя в нем совсем потухло. — Вам… Вам известно, почему он это сделал? — Не то с мольбой, не то с упованием вопросил он. Их отношения превратились в распрю, когда Вестон решил, что его дом не должен иметь ничего общего с Рэтлиффами, с теми, кто, по его словам (будь они прокляты), принижает их значимость. И, кажется, он сумел убедить в этом всех членов своей семьи! Потому что следом каждый из них твердил о необходимости в независимости. Неужели эти связи были настолько хрупки? Неужели из-за одного слова всё кануло в небытие? Неужто одна сокрытая от каждого из них правда перечеркнула столько лет близости? Лишь из-за этого здесь отныне воцарилась леденящая вражда? Незримая для других стужа. Лишь из-за этого? И пусть с приходом к статусу графа Брайона она стала более мягкой и прекратила свое существование в первозданном виде, но факт был один — больше не было того тепла, которым гордились их семьи. И это всё сотворил Вестон! Вестон, который вечно так старательно убеждал Генри в несокрушимости их связей. Вестон, который как никто другой любил его сестру. Почему? Почему ты забыл про здравый смысл? Почему решил бросить всё в бездну, когда даже Генри продолжал сражаться? Почему, Вестон? Что тебя так изменило? Неужели ты не нашёл другого выхода? Генри выжидающе глядел на Дадли, чувствуя, как замирает дыхание. Тот же стоял, нахмурившись, будто размышлял о чём-то, взгляд его блуждал, а после прозвучало краткое: — Нет. Нет. Чёткое «нет». И стало тихо на мгновение. Генри попытался отыскать в одеревенелом тоне Брайона каплю досады, хоть слабенькую нотку, убедившую бы его: ещё не поздно исправить ошибки! Но в нём ничего не было. Не следовало Генри забывать, что лучшие времена для их семей далеко в прошлом. Дадли смотрел на него, склонив голову на бок. Это было похоже на оценивание ситуации, в которой он оказался. Сощурив глаза, он будто с подозрением смотрел на Генри, выжидая, что же тот скажет дальше. Словно теперь пришёл его черед проверять на заинтересованность. Но очень скоро силуэт его расслабился. — Ясно, — только и произнес Генри. И почему-то именно сейчас ему почудилось важным сказать следующее: — Я был чрезвычайно рад видеть вас со Спрингтрапом в своем замке. Пока он не закрылся. Я верил, что, став графом, смогу все исправить и вернуть доверительные отношения. Искренне верил. — А теперь? — Дадли вновь напрягся. — Теперь? — Теперь что-то изменилось? До то самого дня. Генри не сразу понял суть вопроса, но после ему сразу же стало не по себе. «Изменилось ли что-то между нами? Изменился ли ты сам?» Вдох. Да. Всё осталось далеко позади. Данная встреча — лишь последнее доказательство тому, что Генри больше не за что сражаться. Он давным давно потерял всякое понимание с Вестоном. Брайон вырос в атмосфере стылой злобы. Может и не так яро, но он убеждён в правильности того, что выбрал Вестон. Единственное, чего долгое время касалась его вера, так это маленького мальчика, Спрингтрапа, который был олицетворением искренности и неравнодушия. Генри, вспоминая игры юного Дадли и Мангл, надеялся: быть может, хоть его обойдёт жгучее проклятие, навеянное на всех Вестоном. Он так ждал встречи с наследником, что совсем не заметил, как его разум заволокла дымка. И сегодня утром, пленённый собственной верой, Генри изрядно поплатился. Спускаясь вниз по лестнице, Рэтлифф заметил русого паренька в холле, который равнодушно, оперевшись о колонну, следил за суматохой. Именно тогда дурманящая пелена наконец покинула сознание. Ведь ровно в ту минуту, глядя на юношу, он почувствовал это, да, он почувствовал! Насколько тот был далек от него. Настолько иначе он выглядел на фоне той колонны позади. Насколько чужим он был здесь. И насколько сильно стал похож на своего отца. И его она напугала. Эта прямая, видная невооружённым глазом чертова схожесть! Как же так? — задавался вопросом Генри. Как же сумела даже такого добродушного ребёнка заволочь тьма? Неужели та ненависть, которую испытывают Дадли по отношению к Рэтлиффам, имеет несокрушимую власть? Неужели Генри чего-то не понимает? Словно пазл, который ему не удаётся собрать полностью. Чёрт. Нет! Нет! Нет! Генри пообещал себе больше не думать об этом. Он должен просто отключить сознание на немного и постараться держать себя в руках. «Да, изменилось всё», — и Рэтлифф это принял. Как удар в грудь, но принял. — Что Вы, конечно нет. Ничего не изменилось. Я совсем забыл, что этот дом когда-то любезно принимал гостей. Мне радостно вновь видеть вас здесь. — Отрадно слышать, граф Блэквуд. Думается мне, этот вечер будет незабываем. И этого не исправить. — Что верно, то верно! Я уже не молод для такого обилия танцев. Но ради Мангл готов стерпеть любую боль. Никогда.

***

Мангл прошла в зал и остолбенела. Рассматривая просторное помещение, полное людей, прислушиваясь к звукам, издаваемым музыкальными инструментами, девушка вдруг осознала: Одна. Она одна здесь. В прошлый раз рядом была мама, такая грациозная и женственная в своём атласном платье. Папа, который любил шутить над собой. А около них ютилась она, маленькая девочка, которая так ждала праздника. Она. В прошлый её день рождения она была с теми, кого убила. Она. Ребенок. Собственноручно. Забрала их сердца. Впитала души. Она Всё она. Только она одна. Мангл не способна была пошевелиться. Голова резко закружилась, подкосились ноги. Но упасть ей не дали, чьи-то руки подхватили ее. — Вернет? Откуда она выскочила? Но времени на размышления не было, Мангл резво скинула ладони служанки. — Прочь, — полушепотом пригвоздила она и кинула осуждающий взгляд на женщину. Та вздрогнула и отскочила, но руки её все ещё тянулись к леди, готовые в любой момент подхватить, если станется. — Уходи, Вернет, — чуть мягче шикнула Мангл и поджала губы. Ей не хотелось скалиться, ей не хотелось злиться, чтобы выставлять себя в неблагоразумном свете. Рэтлифф продолжала прожигать взглядом женщину. Блики в чёрных зрачках дребезжали, и сама Вернет, кажется, немного подрагивала, но глаз не сводила, будто что-то высматривая в Рэтлифф. Вскоре взгляд Мангл от негодующего превратился в удивленный. И, видимо, в нечто ещё, потому что следом лицо Вернет стало мягче, напряжение пропало, глаза с какой-то странной грустью прикрылись на секунду. Она, поклонившись, быстрыми шагами покинула бальный зал, оставляя Рэтлифф наконец одну. Брови не прекращали хмуриться. Мангл обвела взглядом все помещение вновь, и обрывки воспоминаний продолжили въедаться в мозг, разрывая реальность. Вдруг шторы на окнах превратились в кровь, стены и пол осыпала кровь, а её бальное платье сталось самим воплощение крови. Тело резко бросило в жар. Она даже не могла сделать вдох, будто тонула. И тонула в раскаленном железе. В свинце. Привкус этого металла ярко ощущался на языке. Кулаки хаотично сжимались и разжимались, пока Рэтлифф пыталась разглядеть суть происходящего в самой дальней точке зала. Соберись! Что же это за странное чувство? Когда хочется кричать, но рот наполнен свинцовой жидкостью. Когда сердце выпрыгивает из груди, и жар распространяется по всему организму, окрашивая в багровый лицо, но в глазах стынет непроходимый лед. Когда огонь в янтарях — само воплощение беспристрастия. И едкого желания. Соберись! Уголки губ, сомкнутые в тонкую трубочку, потянулись вверх, стремясь обнажить ровные зубы. Странное чувство, в котором она почему-то была уверена. Но из-за него же не могла сделать вдох. Наконец стук сердца удалось почувствовать в висках. То были венки, что вздулись от испепеляющего пламени и придерживались своей игры. В этот же самый момент в животе все изгибалось, силясь вывернуться наизнанку. Скручивающая боль в боку пыталась выцепить из неё один единственный вдох. И вот Мангл выгибается по струнке, смело вздёрнув подбородок. Зажимает руки за спиной и смотрит вверх, где ее встречает яркий, слепящий свет ламп. На лице образуется довольная широкая улыбка, а в янтарях — пустота. Да! Вот оно! Она быстро отводит взгляд, почувствовав боль, и ещё неопределённое время стряхивает слезинки и видит разноцветные круги. Ей-таки удалось добиться вдоха. Она снова задышала. Даже посреди зала, в котором существовала лишь кровь. В котором были люди, сторонящиеся её. Зал, где она одна. Где никто не имел значения. Где ко всем она питала лишь отвращение. Глубокое. Беспрекословное. Обыденное. Такое зудящие до раздражения! Но такое банальное и естественное. Такое…по-настоящему её. Родное. Как верный друг. И пусть организм противится. Пусть ломает её. Ведь он так это любит — разрушать то, что она строит с таким усилием. Но она дала то обещание. Дала то чертово обещание! Разве…разве может она так просто сдаться? Пусть! Пусть он старательно разрушает! Пусть ненавидит! Ненавидит также, как она. Всё — всё! — лишь во благо. Ведь её вина неоспорима. Вина — её дар и её же проклятие. Ей приходится жить и ради, и вопреки. Но именно это делает её той, кто она есть — сильной и отчаянной. Она просто сделает это. Раскромсает, порвёт на клочки каждого, если потребуется! Разобьёт, испепелит. Ведь её сила в гудящей обоюдной ненависти. В данном обещании. И теперь она просто должна карабкаться по головам, должна сбивать с ног любого, кто подберётся к ней ближе. Кто бы он ни был. Даже если сам Бог встанет на её пути. Она отыщет в себе смелость ему воспротивиться! Лёд, взращённый огнем и пеплом, — вот, что есть янтарь.

***

Мангл умиротворённо прикрыла глаза, наслаждаясь теплом, разливающимся в груди. Это было то самое пламя, что ни раз заставляло страдать, и всё же воспитало в ней стойкость. То, чему она беспрекословно доверяла. За биением сердца послышалась скрипка, приятно ласкающая ухо. Неужто вальс? Девушка оглянулась: некоторые пары уже начали движение по залу. И когда она только так призадумалась? Мангл сделала короткий шаг в сторону, когда её окликнул знакомый голос, немного бесстрастный, но уверенный и с каплей задоринки: — Миледи, не желаете ли Вы разделить этот первый танец со мной? — Спрингтрап Дадли твёрдо смотрел прямо ей в глаза. — Что? Ты не умеешь танцевать вальс? — поражено вскинула белокурая девочка. Спринги покраснел и торопливо отвёл взгляд. Его руки неосознанно сминали ткань рубашки. — Николас…он обучает меня, но совсем не выходит. Папа злится из-за этого. Я не знаю…я хотел бы … — Мне всё ясно! Мальчик бросил на неё удивлённый взгляд. — Не беспокойся, я научу тебя! И тогда ты сможешь показать папе, на что способен. Но тебе придётся кое-что пообещать мне. — Ч-что? Научишь меня? — Именно так! Вернет говорит: любой лорд будет невероятно счастлив танцевать со мной, — она горделиво вздёрнула нос и упёрла ладони в бока. — Поэтому, когда мы встретимся на балу, первый танец ты будешь обязан разделить со мной! Слышишь? — Девочка указала в его сторону пальцем. Спринги одобрительно покачал головой. Его большие глаза цвета зелёного-зелёного летом поля засияли так ярко, что могли озарить непроглядную улицу. Излучали такое рвение, что Мангл уже не терпелось увидеть изумлённое лицо мистера Брайона. Она так и слышит это восхитительное: «Я горжусь тобой, сын». Скорее бы! — И только посмей танцевать с какой-то другой девочкой, не прощу! — Понял! Обещаю! Точно. Это же была её идея. Дадли, ты всё ещё помнишь об этом? Но главное — зачем?Ты ведь не сдержал другое обещание. А ведь оно было намного важнее. Да и твой взгляд так изменился. Глаза, которые терпеливо смотрели в её, оказались полны бесцветной пустоты. Болотистые капли в аспидных радужках, словно бездонные дыры, не оглашали ничего. Только холод, в котором утопал их обладатель. Лёд. Несокрушимый. Тебе в жизни больше не сломить меня своим колким взглядом! Мангл уставилась на его протянутую широкую ладонь в белых перчатках. Его руки значительно больше её: ладонь девушки запросто могла бы потонуть в горячих объятьях этих пальцев. Раньше не было такой разницы. Раньше их ладошки в аккурат касались друг друга. Прикосновения были мягкими, лёгкими. А если бы теперь? Если бы сейчас она дотронулась, что бы почувствовала? Впрочем, какая разница. Мангл протянула руку, и их ладони тотчас резво соприкоснулись. — С удовольствием, милорд, — девушка искусно улыбнулась так, как умеет лишь она одна, чтобы её партнёру сразу стало ясно: ничего не изменится, отношения между ними навсегда останутся такими же пасмурными, ненужными, пресными, как и их первая встреча спустя десять лет. Музыка заиграла громче, взбудораживая застоявшуюся кровь. Интересно, смог ли ты завоевать сердце отца? Постойте, нет, это неважно.