Кукла Чёрного замка

Никто не знает, что вдруг произошло. Этот день должен был стать праздником. Но именинница сидела на полу, Испуганная и дрожащая. Её невинное лицо в крови, Залиты алым пламенем янтарные глаза, Прежде сияющие в ночи будто фонари. — М-мама…папа? — сипло молит она. Маленькая ручка, содрогаясь, С немой надеждой тянется вперёд. Туда, где заметны их силуэты. Туда, где лоснится знакомая бижутерия. Туда, где не слышно дыхания. Туда, где распластались безжизненные тела… И тут же слышится скрежет. Что такое? Ее сознание теряется в неясности: Неизвестная ранее вязкость на языке Заражает острым безумием. Она кричит. Ей страшно: никто не отзывается. Вновь раздаётся скрежет, Но до детских ушей доносится приятное эхо, Неустанно зовущее по имени: — Госпожа Мангл! И вот тело окутывает желанное тепло: Мягкие руки торопливо поглаживают по голове, С жадностью прижимая к груди. Она ничего не видит: перед глазами рябь, Только внимает беспокойный женский голос: «Все хорошо, милая, все хорошо» — Убаюкивал он нежно и сладко.

***

Мангл не любит вспоминать. Не держится за события и фразы. Было и было. Будет ещё. Лучше или хуже — не имеет значения. И все же временами приходится. Зачастую вынуждают сны. Самовольно они погружают ее в отдельные, самые яркие обрывки событий прошлого. Превращаются в кошмар и зацикливаются. Из раза в раз показывают одни и те же картинки, повторяют колкие фразы. Сны движутся в вечном адовом круговороте, точно издеваясь. И не останавливают свое безумие, покуда мистическая сила не заставляет в очередной раз раскрыть глаза и вздохнуть. Сдавленно, с жжением в груди. Но-таки освобождая легкие от пепла. Только вот сковывающая боль не исчезает — кажется, наоборот, рикошетит вверх и трещит в мозгах. «Что за наказание!» — соскакивает девушка с мягкой постели. Решительно потирает виски и плетётся на балкон, слегка шаркая по расстеленному ковру босыми ногами. Кошмары Мангл видела редко (может, пару раз за всю жизнь), и те всегда настигали врасплох. Обычно в моменты, когда она ослабляет бдительность, ломается или застаёт кровавые ужасы прямо перед собой. Сей раз не исключение. Напряжение засело в груди уже давно. И вот накануне вечером внезапно обострилось. Ужин с Бойерами. Дадли. Кажется, даже палящее солнце разрушало хрупкий баланс, что она умудрялась сохранять долгое время. Рэтлифф, честно, стойко держалась в битве. Казалось бы, она отводила большинство ударов в сторону. Не позволяла прогибаться себе и разносить дурман по венам страху. Её не смогла сломить дрожь от тревоги. Казалось бы. И всё равно… «Здравствуйте, леди Рэтлифф. Давно не виделись» Удалось сломить этому чёрствому холодному тону. Посеять в ней смуту. Нанести молниеносный удар гигантским молотом и разнести стойкость в щепки. Грубо. Резко. Без сомнений. И теперь она, открытая и полностью беззащитная, наблюдает, как добивают ее говорящие кошмары. Страшнее всего оказалось задыхаться от сухости, вязнущей в горле, в легких. В душе. При каждом вдохе. Невинный глоток здесь — масло в огонь. И не сбежать. Вынырнешь из кошмара, вдохнешь — и вот она, во всей красе: скрипящая, режущая, царапающая. Увязнешь в ужасах — и снова. Раздирающая, с лёгкостью ломающая её тело напополам, словно соломинку. Вперемешку со вспышками воспоминаний. От этого скребёт под ребрами, сжимаются внутренности, что сами извиваются, как змеи, и горят. Движения души вонзаются остриями в ткани, раздирают их в лохмотья. Невыносимо. Неспешно Рэтлифф добрела до открытого балкона и с силой впечаталась в перила, позволяя телу повиснуть. Свежий воздух. Наконец. Глотку прочищает, и дышать становится неимоверно легче. Она поднимает голову и видит едва сияющую луну, что закрыли тучи. Ночь. Медленно моргает, глазами обводя контуры деревьев. Вспоминает кошмар. И устало вслушивается: «Все хорошо, милая, все хорошо» — набатом стреляет мягкий, ласкающий голос в голове. И буквально рушится вниз, стремится прямо ко дну подсознания. К разрушенной основе, к фундаменту её чувств. Головная боль сама собой рассеивается, а мысли невольно концентрируются вокруг этих слов. Отчего-то те заставляют размышлять, самостоятельно прокручивать образы из снов и вспоминать, интересоваться. — Как же оно было? — тихо шепчет ночной тиши и чувствует, как к кончикам пальцев стремится тепло и неспешно расплывается. И вспомнила как: нежно, дрожащими губами, с беспокойной улыбкой на приятном, по-женски округлом лице. И с до безумия теплыми руками. Вернет в тот момент стянула ее маленькое тельце в тугие объятья, как бы оградив от внешнего мира, и тихо, думая, будто она не слышит, молила. О чём? Мангл кажется: о лучшем будущем, в которое увела бы прямая, без единых изломов тропинка. Или о непрекращающемся спокойном настоящем здесь, разделенном в родных, таких нужных объятьях. Нужных для кого? — И зачем мне это? — выдыхает шумно и опускается на колени в желании скрыться от любопытных взглядов ночного неба. От темноты, колющей глаза. «Почему» — не вопрос, просто слово. Она запуталась. «Мы тебе верим, и ты верь нам» «Мы правда беспокоимся о тебе» «Все хорошо, милая, все хорошо» Мелькали фразы одна за другой, вовсе не остерегаясь быть заглушенными. Они текли размеренно, без единого сопротивления. Словно вода. Словно жажда. Необходимая и полностью оглушающая. И почему-то было от этого мягко, приятно. Хорошо. Будто так и надо. Будто это правильно. Рэтлифф уютно пристроилась у стены напротив, чтобы была возможность посматривать на луну: руки обхватили колени и несильно сцепились в замок у ступней, задевая края сорочки. Голова поникла к груди и оставила видной только белокурую макушку с торчащими в разные стороны волосками. Она едва слышно сипела ртом: легкие всё ещё саднило. Хотя вместе с тем рядом расцветало новое чувство. Оно сладко грело и растекалось по грудной клетке, смешиваясь с кровью. Это был не испепеляющий ранее органы жар — нечто иное. Светлое. Доброе. Губы невольно дрогнули и выгнулись в чуть заметную дугу. Её ничто не удержало сделать это! — не озвученные лишние мысли, витающие в воздухе. Доброта проникала в суставы, сгибы, конечности и позвонки её тела. Даже бедра, обдуваемые ночной прохладой, потеплели. Ощущение ворвалось в каждую клеточку, и мышцы сами расслабились, позволяя забыть девушке переживания и насладиться новой гармонией в душе. Она лишь на мгновение прикрыла глаза и даже не заметила, как задремала.

***

Она видела кровь. Видела их тела. Чувствовала их вкус — И это ни с чем несравнимо. Да, это была она. Она убила их, Поглотила их, Сожрала их. Её вина неоспорима. Но все продолжали улыбаться. Плясать вокруг неё, Успокаивать, Заботиться, Ограждать. И это было в корне неправильно. Их поведение — ложь. Немой упрёк. Издевка. Она знала: За улыбками все оглядывались, Шептались, Проклинали, Боялись. И это было верно. Верно до скрежета зубов, До ломоты в теле, До слёз, До гнева. Все ее презирали и она тоже. Потому что надо! Необходимо. Обязательно. Неоспоримо. Потому что это куда важнее, Чем теплые руки. Добрые слова. Нежные взгляды. Намного, Намного важнее! И нельзя жалеть. Любить. Обижаться: Ее вина неоспорима! Нужно закрыться, Забыться, Охладеть, Замолкнуть. И ненавидеть, ненавидеть, Ненавидеть себя! Чтобы исполнять клятву. Клятву, данную у их могил! Вечно. Всегда. И больше никогда, Ни за что Не быть раненной Этим колким чувством Под названием «любовь». Теперь она свободна. От чувств. От эмоций. От людей. И стало так холодно, холодно, холодно…

***

Веки, нехотя, разомкнулись: она почувствовала, как сильно мерзнет. Тело жалобно тянулось к деревянной стене, руки плотно прижимались к груди. И пол испускал холод, от которого не спасала даже сорочка, с силой натянутая до колена и вжимаемая в кожу. Раньше здесь было теплее. Выпрямившись, она неторопливо протерла ещё чуть-чуть теплыми кончиками пальцев глаза и уставилась вперёд. Не замечая, как взгляд вернулся к печально-стеклянному выражению. Тоскующему. Луна до сих царствовала в центре неба, скрытая полупрозрачными тучами. Будто не прошло и минуты с момента, как Рэтлифф закрыла глаза. Будто все, что она лицезрела — секундное помутнение сознания. Будто гусиная кожа и лед в конечностях — не результат кошмаров. Будто ничего не было. Так много «будто» разрушается одним утверждающим «было» — «Ее вина неоспорима». Дыхание сперло. Пересохла глотка, что хочется иссушить озеро. Скрипит, хрипит в груди. И тяжело на душе. Нет больше того легкого чувства. Мягкого, уютного. Светлого. Только муть. И эйфория, разлитая по всему организму, окоченела, подурнела и разбилась на мелкие острые частицы, что злобно проткнули трубки артерий и вен. Раскрошилась и превратилась в сухую прилипающую к костям суставов труху. Вышла вместе с судорогами от холода. И просто перестала существовать. Будто и не было. Решительно девушка постаралась приподнять уголки губ. И не смогла. Не захотела. Всё нутро неприятно перекрутило, вывернуло наизнанку, когда вспыхнули в мыслях слова: «Всё хорошо, милая, все хорошо» — уже не такие красивые, с забытыми добрыми нотками. Снова растянулось тягучее удовлетворение от осознания, что объятья перестали быть нужными. Снова холод, когда осталась лишь она одна с неразделённым чувством. Будто ничего и не было. Кровь остыла. Каждая фаланга пальцев на руках окоченела, промерзла до основания. Суставы едва сгибаются, дребезжат. И дышать становится резко тяжелее. Лишь на секунду. Потому что следом она поднимается с колен, отряхивает невидимую пыль со складок сорочки и просто всматривается в бездонный мрак, укутанный в тучи. И понимает: всё становится в очередной раз малозначительным — это сжалось кольцо. Ещё один период пройден. И вот-вот свой ход по кругу начнёт новая отправная. И обязательно вернётся сюда же. Как бы напоминая. Нет! Как бы утешая: «все правильно, все под контролем, ничего не меняется, ты ещё способна двигаться вперёд». «Все запуталось» — прозвучало с напряжением. И накатила злость. Острая. До болезненной пульсации в теле. Что пальцы с неведомой ранее силой сжали балку перил. Ни в коем случае нельзя путаться! Теряться в проложенных тобой же лабиринтах — значит проиграть. Солгать. Предать! А предательство Мангл на дух не переносит. Не прощает всех лгунов и обманщиков. Всех, кто поиграв на струнах сердца, сбегает. И даже возвращается. Словно за очередной дозой. И невозмутимо произносит: «Здравствуйте, леди Рэтлифф. Давно не виделись» — со льдинами вместо глаз. Будто мертвец. Будто собственный мир разрушил его так же, как это сделал ее. Будто он тоже непрерывно ходит по кругу и гасит внутри хриплые вопли. Будто это всё совсем не обжигает после стольких лет! Всё будто, всё ложь. Да, путать — смертельно опасно. Рэтлифф следует обозначить рамки. Сейчас. Прямые, чёткие и, быть может, немного сухие и саднящие до дрожи, но верно расставляющие всё на места: Её зовут Мангл Рэтлифф. Её любимый цвет — чёрный. И она зверски убила своих родителей. Это все, что необходимо держать в голове перед завтрашним праздником. Никаких «будто». Никаких воспоминаний. Никаких чувств. Ничего, только это. И она проспала всю оставшуюся ночь, не видя дурных снов. Без капли сомнений и угрызений. Быть может, осталось только совсем крохотное, глубоко спрятанное светлое чувство. Оно обязательно выпорхнет из своего убежища, когда придет время.