беззвездная ночь

последняя беззвездная ночь vii

от фаенона почти ничего не осталось. он чувствует это каждой своей костью, потому что каждую ночь каждая его кость обугливается, чернеет и распадается пеплом. ему до сих пор не больно, но лучше бы было больно. он не может, не может, не может выносить это, больше нет, все его существо стремится к тому, чтобы перестать существовать и наконец-то предаться земле. и каждое утро после каждой ночи, в которой каждая его кость распалась пеплом, фаенон обещает себе, что это только еще один день, всего один. и скрещивает пальцы.  он принадлежит миру живых лишь на меру своего упрямства. и это упрямство, детское, наивное, смертельное, держит фаенона здесь ради его эгоистичной и порочной любви. хорошо, что в нем достаточно благоразумия, чтобы это чувство ушло с ним в могилу.  этим утром он забывает скрестить пальцы во время принесения своей ложной клятвы. фаенон пытается сделать это позже, во время встречи с министром финансов, во время проверки документов императрицы, во время очередного удушающего разговора с леди трибиос. но предвкушение облегчения, лазейка, которую он сам себе дал, ложится на его плечи, точно плащ.  фаенон снимает плащ. не помогает. это и не должно помогать теперь. ему даже почти не грустно. его жизнь не стоит того, чтобы проливать по ней слезы. по крайней мере, это единственное утешение, которое фаенон счел приемлемым для себя.  он сидит на ступенях у трона, ожидая посетителей. следующее собрание штаба, кризисного, как они говорят, начнется только через час, и обычно в это время кто-то ищет ее величество, леди трибиос или хотя бы фаенона, чтобы попросить решения. раньше, во времена века героев, любой человек мог прийти в тронный зал и попросить императора и императрицу об исполнении любой просьбы, и, если император и императрица видели в этой просьбе здравый смысл и искреннюю необходимость, они ее исполняли. так говорят.  правда в том, что это не больше, чем сказки. иногда фаенон думает, что ее величество императрица аглая сама придумала легенды о веке героев, чтобы затем вписать себя в новую историю. или, что звучит до пугающего реально, для нее легенды о веке героев придумала леди трибиос.  но фаенону уже все равно, и он не собирается искать ответы на все свои вопросы. вообще хоть на какие-нибудь вопросы, если честно.  и в момент, когда он убеждает себя смириться со всеми поражениями, мраморный дворец начинает трепетать. фаенон знает это чувство. это хорошие новости, пронзающие мир, точно копье, и они достигают самого сердца фаенона сквозь ребра и лёгкие. он вдруг вспоминает, что еще умеет дышать.  и только тогда фаенон слышит слова запыхавшегося стражника.  они вернулись. они вернулись. они вернулись. кастория вернулась. мидей вернулся, он здесь, он вернулся, вернулся, вернулся в охему. мидей вернулся. он вернулся к фаенону.  и охема, этот несчастный, измученный вечный город не сможет достойно встретить ни мидея, ни касторию. но фаенон может сделать это сам. он никогда не думал, что в его теле может быть столько воодушевления. все его мысли о течении исчезают, вся усталость исчезает, и в его голове есть только имя мидея, и он повторяет и повторяет его, как молитву. боги ни во что не ставят фаенона и никогда не признают в нем достойного их силы. но мидей лучше любого из богов.  а, может, боги никогда не обращали на фаенона внимание, потому что знали: его сердце, мысли и слова заняты мидеем. и теперь лишь его имя в этом бесконечном мире человеческого и божественного заставляет фаенона дышать.  он не смотрит в окна мраморного дворца, чтобы попытаться разглядеть их. он слетает с лестниц, словно за его спиной расправляются крылья, лишь бы позволить мидею исполнить обещание о новой встрече.  фаенон замирает, едва ступает на землю двора. он наконец-то видит их. его тело заполняется облегчением и радостью, когда он видит потрепанную и уставшую касторию. она жива. она жива. она жива.  его тело заполняется эйфорией до краев, когда он видит мидея. и все в мидее напоминает рассветы и закаты. если бы фаенон мог, он бы вырвал сердце из своей груди и донес его еще тёплым и бьющимся, и он бы вложил его в руки мидея. и его сердце бы никогда не перестало биться.  фаенон бежит к нему, раскинув руки, а за его спиной распахиваются призрачные крылья, не победы и не войны, но смирения, и он врезается в тело мидея, вплавляется в него ненадолго, так, чтобы отравленная течением рана осталась незамеченной.  он замечает, что плачет, только когда слезы размывают зрение, мешая смотреть на мидея. и тогда фаенон закрывает глаза, и вжимается в него еще сильнее, и пытается просочиться под его горячую кожу, и он совсем не знает, что должен говорить. — вы не торопились, — фаенон пытается легко пожать плечами, но вздрагивает всем телом. — мы почти отпраздновали победу без вас.  — мы думали, тут никого не осталось. зачем торопиться посмотреть на трупы? — кастория точно так же пытается вернуть себе роль, но ее выдает взгляд.  она смотрит в сторону академии, и фаенон не может рассказать ей про наставницу гисиленсу. он не может рассказать мидею про наставника кратера.  и, должно быть, с тем же жутким, скорбным выражением лица, что у кастории, фаенон смотрит на мидея, отчаянно желая умолять его хоть об одном слове. но мидей подрагивающими пальцами почти тянется к лицу фаенона. почти. он только касается его плеча.  — здравствуй, фаенон.  вот он, самый прекрасный голос в мире. фаенон вспоминает, как когда-то, когда они были детьми, он мечтал его услышать. он не знал, что когда-нибудь это желание станет сильнее. что это вообще возможно.  — здравствуй, мидеймос. знаешь, наша встреча сделала мой день.  всего лишь старая шутка, глупый каламбур, который фаенон придумал еще в детстве. он не надеется ни на что, но мидей распахивает глаза, словно тоже помнит тот день и их первый настоящий разговор. забавно. как же все так случается.  фаенон пытается думать о том, что должен говорить и с касторией, он пытается думать о том, что должен вернуться к своим обязанностям, но охема не развалится от его отсутствия, это невозможно, учитывая… фаенон вжимается лицом в шею мидея. все будет хорошо. теперь он знает.  все будет замечательно. без него, но это совсем ничего.  может, гиацина займёт место фаенона. он хотел бы этого, честное слово. в отличие от него, она сумела добиться расположения наставника анаксы. в отличие от него, она спасла охему. только бы она открыла глаза. только бы ее пророчество, нет, не только ее, все пророчества исчезли из мира вместе с фаеноном. больше никто не будет их читать. кастория молчит. тонкая и несчастная, она готова раствориться в воздухе, потому что охема никогда не была ее домом по-настоящему. это всегда была академия. и фаенон никак не может ее утешить, если только…  в этом городе остался еще один человек, нуждавшийся в возвращении кастории.  — та девочка, гиацина… она спрашивала о тебе.  кастория перестает смотреть в сторону академии. ее взгляд впивается в фаенона, и на мгновение ему кажется, что даже в ее глазах есть яд. кастория нервно дергает плечом. он замечает, как она дрожит, потому что лезвие косы начинает расплываться перед глазами. точно.  фаенон делает шаг в сторону, отрывая себя от мидея. — где она.  — во дворце, — фаенон улыбается, наблюдая, как из кастории уходит большая часть этого невероятного, нечеловеческого напряжения. — она будет рада узнать, что ты все еще жива. — значит… — мидей задумчиво оглядывает их обоих. — нет, ничего. ты хочешь пойти к ней, странная женщина?  — не указывай мне, что делать.  фаенон и мидей переглядываются, и они смеются, почти надрывно и слишком нервно, и кастория закатывает глаза. она уходит, слегка шатаясь, и коса тянет ее назад. захочет ли гиацина посмотреть хотя бы на нее? расскажет ли она о своем пророчестве?  внутри фаенона успокаивается еще что-то маленькое и едва теплое: теперь гиацину есть, кому защитить. и мидей обязательно проникнется ею, и он найдет то, что не смог найти фаенон. он обязательно найдет ту гиацину, которую знают кастория и наставник анакса.  так или иначе, они вдвоем заходят во дворец. притихшие коридоры встречают мидея тихим гулом слухов, и фаенон чувствует себя самым счастливым человеком на свете. разве может быть что-то прекраснее, чем долгожданная встреча? все его дела, его долг перед охемой перестают иметь значение на эти несколько часов. в конце концов, императрица точно так же дистанцировалась от своих обязанностей, чтобы быть с наставником анаксой почти все время.  фаенон больше не может занимать время у танатос. он и так взял слишком много. ему остается надеяться, что когда-нибудь кто-нибудь поймёт его и простит за то, что он хочет посвятить остаток себя мидею. но вряд ли. люди видят в нем преемника императрицы. он их не винит. наедине они говорят об отвлеченных вещах. в купальне, пока мидей смывает с себя грязь и дорожную пыль, фаенон сидит на плитке, опустив ноги в теплую воду, в штанах и двух туниках, потому что нижняя, он знает, почернела от яда и слизи.  он плачет, пока считает, сколько мидей может продержаться без воздуха, и умывается, чтобы скрыть слезы. эта мыльная грязная вода скатывается по губам, и фаенон думает о том, как хочет взять кубок и испить ее, и на вкус она будет, как счастье. это прекрасно. это так хорошо, и он не может перестать смотреть на мидея и ловить его взгляды в ответ. это напоминает обещание. обещание провести еще сотни тысяч таких безмятежных дней, в которых они больше ни за что не расстанутся. жаль, что фаенона не воспитывали честным человеком.  он долго-долго, целую вечность или всего несколько секунд, вглядывается в закат. в этом закате ему слышатся и видятся взмахи алых горящих крыльев. нашел ли феникс победу, смог ли он ее поймать и снова отпустить? но людям, даже мидею, не суждено это знать. и это, наверное, к лучшему.  в конце концов, они приходят в покои мидея. легких разговоров и слов больше не осталось, и фаенон не может заставить себя сказать хоть что-нибудь про наставника кратера. поэтому он молчит, и мидей тоже молчит. у них есть все время мира. их время заканчивается.  это действительно «в конце концов». действительно самый последний разговор.  — тебе нужно отдохнуть, — мягко говорит фаенон. — не хочу тебя разочаровывать, но охеме очень нужна любая помощь. тем более твоя.  — хорошо, когда есть, кому еще можно помочь.  фаенон зажмуривается. у него под веками пляшут разноцветные пятна.  — прости, это… — он не может найти подходящих слов.  — все в порядке. мы поговорим об этом завтра, ладно? я не хочу портить первый хороший день спустя столько времени.  нет. не поговорят. фаенон знает это так же хорошо, как слова пророчества, записанные над жизнью мидея. он хочет утянуть их за собой в черное небытие. может, если он постарается… фаенон пытается коснуться нитей судьбы, но они ускользают от него.  если бы он старался лучше, императрица бы научила его. она ведь… она… мысли путаются.  но фаенон может до мельчайших деталей представить диалог, которого сейчас не происходит. и он находит ответ, чуть ближе к истине, чуть дальше от успокоения. наверное, это правильно.  — охема еще существует только благодаря той девочке, гиацине. в этом нет ничьей заслуги, кроме ее. не вини себя, пожалуйста.  — а ты?  — вы с ее величеством были правы, — фаенон заставляет себя улыбнуться. — но все уже позади. правда, твои слова, давай не будем портить этот хороший день.  — мне не хватало тебя.  фаенон больше этого не вынесет. он кивает, и его сердце совсем-совсем разрывается, и из него вместо крови выливается эта поглощающая, порочная, прекрасная, запретная любовь. он чувствует себя так, будто упадет замертво, если не скажет о ней прямо сейчас. — мидеймос, я…  фаенон и так двумя ногами в могиле. конечно, он не должен этого говорить. его любовь — это самая эгоистичная вещь во всем амфореусе. хорошо, что ее скоро больше не будет. ничего не будет.  — …я так сильно скучал по тебе. и я счастлив, что ты снова здесь. доброй ночи. завтра… завтра будет еще лучше, я обещаю. и фаенон выходит из покоев мидея. он оборачивается, но мидей не смотрит на него, только на свои руки с несмытыми каплями чего-то чёрного. только бы течение не оставляло шрамов на его коже. на охему окончательно ложится ночь. хорошее время. спокойное.  в этих коридорах фаенон провел всю свою жизнь. в этом дворце, в этом городе фаенон провел всю свою жизнь. и теперь эта жизнь заканчивается. но все в этом мире заканчивается. так что остается лишь уходить без сожалений и не оставлять сожалений другим. он старается идти медленно, чтобы насладиться всеми старыми ощущениями разом. в своих покоях фаенон пишет короткие инструкции для того, кто будет заниматься его обязанностями, пока императрице не станет лучше. он добавляет несколько строк о том, что хотел бы похороны без лишних свидетелей. вряд ли это возможно. простые люди не знают: им ни к чему видеть смерть символа, который они сами придумали.  фаенон откладывает инструкции и переходит к другому письму. он хочет оставить мидею что-нибудь после себя, но мидей и так знает все эти незапретные слова. к тому же, ему ни к чему этот груз. он ведь только вернулся в охему. думает ли мидей, что вернулся домой? у фаенона ощущение, что это к нему самому вернулось чувство дома.  он откладывает письмо и снимает цепочку с отцовским кольцом. он прячет его между страницами книг, которые уже никогда не прочтет, и выходит на балкон. а там прохлада. такая свежая, и так легко дышать. фаенон касается пальцами своей щеки, чувствуя влагу.  ему почти не грустно. он ведь смог увидеть мидея снова, он ведь знает, что кастория жива. мир не рухнет без него, мир вообще не изменится, и в этом есть смысл и нет никакой ответственности.  когда-то давно леди трибиос сказала, что златиусы нужны амфореусу, чтобы бороться с течением. но фаенон проиграл свою битву, и он больше ничего не может, и в нем уже совсем ничего не осталось. всю жизнь он так сильно хотел соответствовать ожиданиям императрицы и леди трибиос.  может, лишь его жизнь отделяет амфореус от спасения. это так глупо и наивно, не бывает такого, чтобы от кого-то одного зависела суть мироздания. но фаенон просто хочет знать, что в конце всех их историй все будет хорошо.  он поднимает голову, пытаясь разглядеть что-то в небе. тонкий бледный месяц выглядит, точно светящаяся рана на покрове ночи. а вокруг него такие же светящиеся точки, похожие на брызги краски. фаенон улыбается, разглядывая их, он почти чувствует нити судьбы, протянутые между этими точками.  он тянет руку, чтобы коснуться их, но ловит лишь прохладный ночной воздух. что-то в его сознании подсказывает: это звезды. это звезды, которые едва-едва вернулись на небо. они дрожат и мерцают, кружатся и рассыпаются, а затем сходятся, заново приветствуя мир.  фаенон моргает. наваждение проходит. месяц прячется за облаками, и на небе не остается ничего, кроме желтоватой тени света. но это совсем неважно. после смерти он снова увидит звезды.  фаенон закрывает глаза. в темноте он замечает вспышку огненных волос и слышит тихий голос, знакомый с детства.  — леди трибиос, это вы?  — я… бедное дитя, мне так жаль. мне так сильно жаль. ты боишься?  — нет.  что-то прохладное и сухое касается лица фаенона.  — чего ты хочешь, дитя?  он никогда не знал, как ответить на этот вопрос правильно. все его желания были глупыми, и эгоистичными, и неправильными. но сейчас фаенон представляет, как в детстве леди трибиос рассказывала ему истории перед сном. он представляет, как императрица, нет, аглая просит описать все-все, что он видит, и побыть ее глазами, как наставник анакса открывает для него двери в свой сад, как кастория смеется над своими собственными странными шутками и чуть-чуть мечтательно улыбается после этого.  он представляет, как мидей смотрит на него в каждый из дней, что они провели вместе, он представляет его голос и его теплые, почти горячие руки. фаенон хочет остаться там, во всех этих прекрасных моментах, которые больше не могут случиться.  он хочет снова увидеть небо, полное звезд.  — я хочу домой.  — тогда пойдем, дитя.  она протягивает руку, чтобы коснуться его и отвести домой. было ли это когда-нибудь раньше?  «фаенон!» он распахивает глаза. это все тот же балкон, все тот же мраморный дворец, все то же беззвездное небо. фаенон оборачивается. там никого нет. конечно, там никого нет. он снова закрывает глаза и мотает головой, едва улыбаясь, и его сердце наконец замирает и больше не бьется. пару мгновений его тело остается на месте, словно совсем ничего не случилось, а затем, покачнувшись, падает назад, минуя ограждения балкона.  тело фаенона падает на землю, как в древние времена с неба падали звезды. и больше ничто не существует и ничто не длится.