беззвездная ночь

пламя багряной птицы vi

переступив свой сто тысяча первый шаг, мидей падает в объятия фаенона, и все заканчивается. на самом деле не так. это не сто тысяча первый шаг. и он не падает. и ничего не заканчивается. первые несколько часов мидею кажется, что тогда, в бою с течением, он все-таки умер, и теперь грезит, грезит страшными и прекрасными грезами о том, как девочка-смерть и мальчик-без-смерти возвращаются в разрушенный, тяжело вздыхающий город.  последние километры кастория идет сама. она часто трет лицо, словно пытается смыть с него остатки сажи или крови. мидей давно знает, что такие следы не отмываются с кожи еще очень, очень долго. перед мидеем разворачивается греза о разрушенных домах с остатками черной слизи. греза приобретает углы, плотность материи, греза обвивается обрубленными кусками лозы, греза то приближается, то отдаляется, потому что их с касторией шатает из стороны в сторону, пока они идут, идут, идут. мидей почему-то смотрит по сторонам, почему-то мотает головой так, что волосы липнут к коже под глазами. ему нужно держать лицо, нужно продолжать войну, нужно стоять и идти, пока у него есть ноги для этого. ему нужно один раз увидеть лицо фаенона, чтобы греза о возвращении в разрушенную, но живую охему стала реальностью. мидей почти забыл о том, какая у фаенона теплая кожа. мидей думает, что прямо сейчас расскажет фаенону все. о битве, о своих странных снах, о крылатом осколке богини, о поселении афосов, о том, как солнце золотило кончики сухих травинок, о лиловых цветах, умирающих и воскресающих на краю дороги, прямо как они сами. мидей набирает в грудь воздух и молча выдыхает. для этого еще будет время. и он молчит вовсе не оттого, что забыл все слова на человеческом языке, потому что в сознании остался только запах волос фаенона с едва ощутимым запахом оливкового мыла.  у них будет всё время мира. у мидея будет время, чтобы рассказать фаенону о том, почему на его теле черные пятна, которые не оттираются в ванных. у мидея будет время, чтобы схватить фаенона за руку, когда тот выходит из покоев, сумбурно пожелав доброй ночи. у мидея будет время, чтобы вспомнить, как произносить на языке людей то, что разрывает его изнутри. время заканчивается, и за фаеноном опускается занавеска, и мидей не успевает его поймать, не успевает выйти из странного транса, в безвременье которого его утягивает с тех пор, как они проиграли битву на границе. мидей протягивает руку, и пальцы хватаются за воздух, пачкая черными пятнами запретной азбуки покрывало. мидей знает, что вернулся домой, и теперь за окном не сухой солнечный диск, а расколотые переспелые гранаты. и он улыбается, вдыхая еще не выветрившийся запах оливкового мыла, и отчего-то рука тянется отереть слезы, для которых в его языке нет слов, и потому их совсем не страшно чувствовать на коже.  мидей знает, что вернулся домой, и все-таки не может успокоиться. фаенон сказал, что помощь мидея понадобился здесь, и почему-то мидей не может перестать думать об этом. словно прямо сейчас кто-то просит его о помощи, зовёт его таким тихим голосом, что не слышит человеческое ухо, и этот кто-то боится собственного голоса, собственной силы, слабости, желания быть спасенным. мидею кажется, что, если он останется в своих покоях, он сам просто взорвется и распылится по комнате. он выходит в сад через внутреннюю дверь. он сам не знает, что хочет найти. в саду и не нужно ничего искать и находить. там висят перезрелые гранаты и обрубленные лозы. мидей медленно проходит по узким дорожкам. они ходили по ним так много, и так мало, и так давно, и он почти может коснуться их теней, своих собственных теней и его тени, лучезарной, ускользающей полоской света в ниспадающих складках ночи. мидей так ужасно жалеет о том, что не успел схватить руку фаенона, словно это должно было изменить что-то, исправить что-то надломленное за время этой короткой страшной войны. мидей так хотел бы забрать из тела фаенона всю боль, какая когда-либо в нём была, потому что боль всегда равна несправедливости. а мидею никогда не будет больно от его боли. если бы он успел взять его за руку, он забрал бы всю боль фаенона, и тогда он больше никогда бы не страдал, и все было бы хорошо по-настоящему. наверное, для того мидей и вышел в сад, ведь в садах по ночам бродит белая боль бедствий в прозрачных одеждах. когда он слышит треск ветвей и глухой стук, словно что-то тяжелое падает на землю совсем рядом с ним, ему кажется, что мир становится очень медленным, почти застывшим, и темнота ночи вплавляется в его кожу, затрудняя движения. мидей прислушивается, вглядываясь в рваные полоски света из чьих-то покоев, вслушиваясь в шелест травы, силясь уловить чье-то дыхание. мидей зовёт, произнося имя шепотом несколько тысяч раз, пока мир вокруг не может восстановить ход времени. мидей зовёт фаенона по имени, и сад не отвечает ему.  тогда мидей бежит. он чувствует, как каждая клетка его умирающего и воскресающего тела выдирает собственную плоть из тени. он бежит бесконечно долго, и это длится всего несколько секунд. он закрывает глаза, и на обратной стороне век отпечатывается картина падающей с неба богини с белыми глиняными крыльями, которую никто не поймал. мидей подставляет ей руки. на его ладони опускается тяжелый ночной воздух, в котором совсем нет жизни и света. мидей оказывается под балконом покоев фаенона, когда успокаивается колыхание последней травинки под грудой чего-то белого и изломанного, лежащего на земле. мидей падает на колени и прокатывается по мягкой рыхлой почве, и его руки, которые должны были поймать с неба осколок бога, боятся коснуться белых одежд, окрашенных красным и черным. мидей не видит ничего, кроме двух слоев белой туники, и не слышит ничего, кроме собственного дыхания.  сердце пропускает удар. а потом еще. и еще. а потом мидей давится собственными легкими, и его рвет кровью, и он не успевает отвернуться, так что кровавая рвота забрызгивает белые туники, пропитанные красным и черным. мидею хочется умереть от стыда и вины. и он умирает, а потом возвращается, и его руки все еще дрожат, закрывая рот и лицо, и перед ним все еще переломанное тело, которому почему-то принадлежат серебряные волосы фаенона. почему? это бред. это попросту не может быть правдой, потому что и балкон на втором этаже, и сад, и туника с черной кровью не могут быть правдой. мидей дрожащими пальцами убирает волосы с его лица, и руки оставляют на лбу фаенона кровавые следы. у него такое безмятежное и печальное лицо. он почти улыбается, и все-таки уголки губ опущены, один чуть ниже другого. почему, милый? почему ты так сильно не хотел встретить завтрашний день? почему я снова не поймал тебя? мидей медленно проводит рукой по скуле, шее, спускаясь вниз под белую ткань. пальцы режутся об осколок ключицы. мидей закусывает губу, чтобы не издавать звуков, потому что ему кажется, что никто больше не должен найти фаенона, никто больше не должен видеть его сейчас, потому что это мир пошел трещиной и мидей должен ее залатать, иначе его жизнь настолько же бессмысленна, как и эти белые ткани, пропитанные кровью.  под сломанной ключицей пальцы мидея скользят по чему-то липкому и темному, темнее крови, и он знает, что это такое, и он не понимает, как такое возможно, почему фаенон не сказал ему, почему просто решил медленно умирать.  мидей больше не может сдержаться. он не верит ни единой детали, которую видят его глаза, и он все еще взрезает коленями мягкую землю, и он сгребает тело фаенона в сжатые кулаки за два слоя ткани, и поднимает, и притягивает близко-близко к себе, и, кажется, он кричит на пределе громкости, потому что горло, которое рвало кровью, снова начинает болеть кисло-соленой болью. дурак, почему ты решил умереть?! а тело в руках такое мягкое и безжизненное. возможно, его кости ломаются прямо сейчас, когда мидей подхватывает его сзади и вжимается в него, и крик утопает в коже фаенона, на которой все еще остался почти неуловимый запах оливкового мыла. мидей касается его кожи зубами. мидей взрывается в каждом месте на теле, где фаенон обнимал его. если сейчас в его спину вонзится тысяча стрел, он не заметит. это больше не имеет никакого значения. есть только тело фаенона, уязвимое, безжизненное, хрупкое. господи, ну почему ты такой глупый, почему ты молчал, почему не позволил помочь тебе, почему, дорогой, почему, фаенон, почему, почему, почему?.. мидей стискивает зубы, и они прокусывают кожу фаенона как раз в том месте, где у него осталась черная расползающаяся рана течения. они бы обязательно придумали что-нибудь. его тело всегда было таким теплым. если бы мидей успел поймать его руку, все было бы хорошо. если бы мидей успел поймать его, летящего через балконные перила, все было бы хорошо. а теперь не будет вообще ничего. сквозь красно-белесую пелену ужаса мидей вглядывается в черное пятно под ключицей фаенона, и ему кажется, что он видит там, глубоко внутри, лиловые цветы кастории, в прожилках которых заключена суть жизни и смерти. мидею кажется, что он сходит с ума, потому что на мгновение он понимает смысл слов, которые начертаны в лепестках запретной азбукой.  он рычит куда-то внутрь себя, и черное течение, разъедающее кожу фаенона, перемешивается с солеными горячими слезами, за которые мидея некому порицать. он плачет, уткнувшись в тунику, пропитанную кровавой рвотой, пытаясь спрятаться в груди фаенона от его собственной смерти. из его глаз выливается три тысячи небесных рек сразу, и даже они не способны смыть трехтысячную часть боли фаенона, которую мидей чувствует собственной содрогающейся кожей, которая навсегда стала его болью. он напоминает сам себе дикаря, и лучше бы он был дикарем, для которого смерть товарища — это гордость и честь. потому что в том, что происходит прямо сейчас, мидей не знает гордости и чести. прямо сейчас он не знает ничего, кроме неизбывной, бесконечной, недвижимой, необъятной, белой, черной, ослепляющей. боли, от которой он впервые в жизни умирает по-настоящему. мидей медленно открывает глаза, стараясь зацепиться за лиловые цветки, прорастающие из тела фаенона, из глубин заразившей его черноты, потому что это единственная знакомая вещь, которая навевает ему смутные воспоминания. вспышки боли перемешиваются со вспышками света. это был костер. и кастория, которая рассказывала мидею историю, записанную на лепестках лиловых цветов. мидей не может моргать. он смотрит в цветы внутри фаенона, зная, что на самом деле их не существует. это единственное реальное, что остается в мире, сотканном из боли. это лиловые цветы, которые, осыпая свои лепестки с ключицы фаенона на землю, складываются в тонкую нить пути туда, куда нельзя отправляться тем, кто еще жив.  теперь он знает, что делать. и это чистое безумие. но мальчик с невозможно голубыми глазами часами рассказывал мидею истории, чтобы наконец услышать его собственные первые слова на охемском. этот мальчик хотел бы, чтобы мидей совершал безумные вещи. мидей поднимается на ноги, поддерживая тело фаенона на руках. мидей целует фаенона в лоб. мидей медленно проговаривает первые слова заклинания, словно считывая их с лиловых цветков, которых он не видит. и каждое его слово приходится на те секунды, в которых он мертв, и каждое мгновенье тишины рифмуется с секундами, в которых он жив. он заговаривает время и пространство, потому что он единственный человек в мире, который способен на это. он прокладывает себе путь вслед за лиловыми цветами туда, куда ступала нога лишь одного человека. жил-был на свете король-дурак.  мидею, в целом, подходит.

***

лиловые цветы под его ногами склоняются к земле с мягким шелестом, едва доступным слуху, успокаивающим, как волны. мидей никогда не видел моря амфореуса. когда все закончится, они с фаеноном обязательно отправятся на юг, туда, где вода разбивается о камни, отмеченные прикосновением тишины.  мидей чувствует босыми ступнями росу, круглыми каплями балансирующую на лиловых от собственной тени травах. травы зацветают белыми, как лунный свет, мелкими соцветиями, а потом, проживая в вихре жизни и смерти свой короткий век, съеживаются и становятся черными, как лавовые камешки на обочине дороги. везде, куда бы мидей ни ступил, его обнимают лиловые травы и наклонные головы цветов, от которых исходит запах пустоты, потому что цветочный запах источают их тени. тело фаенона на руках ощущается почти невесомым теперь, словно мидей входит в воду, но вокруг нет воды, только море лиловых цветов и небо лиловых облаков. мидей чувствует, как травы обжигают его ноги. на землю мира мертвых не должна ступать нога живого человека, иначе он останется там навек. это ничего. у мидея сильные руки, достаточно сильные, чтобы держать фаенона целую вечность, которая понадобится, чтобы выиграть для него еще одну жизнь. у мидея нет ни цели, ни знания о том, что ему предстоит. а еще это совсем непохоже на сказания, которые рассказывала ему кастория. кажется, что в мире между светом и тьмой, где тень луны освещает тени цветов, нет ни границ пространства, ни течения времени. голова фаенона немного запрокинута набок, и на его бледный лоб спадает окрашенная темным прядь волос. несправедливо, что даже в послесмерти с его тела не исчезла кровь и черная скверна. словно этому миру безразличны два чудака, что так отчаянно стремятся защитить жизни друг друга. фаенон обещал мидею, что завтра будет еще лучше. дурачок, что же ты имел в виду? ведь без тебя никому не будет лучше. мидею нечем смахнуть с лица слезинку, и ветер делает это за него. такой ласковый, похожий на человеческое прикосновение. мидей прижимает голову фаенона ближе к своей груди и, не зная, что еще сделать, начинает шептать колыбельную. легенды говорят, что боги сна и смерти часто приходятся друг другу родственниками, так что, если потревожить божество сна, возможно, оно сможет снять свое проклятье вечного сна с человека, который всю жизнь хотел бодрствовать как можно дольше, чтобы каждая минута его жизни не проходила напрасно.  это ничего, фаенон. пока ты просто спишь. а завтра будет новый рассвет, и ты обязательно проснешься, и у тебя будет еще больше сил и света, чем раньше. только подожди немного. и не падай больше из моих рук.  свет отраженной луны падает на кусочек кожи фаенона. у него такие потрясающе длинные и печальные ресницы. в воздухе появляются знаки. они висят чернильными бестелесными тенями, и от них исходит запах лиловых цветов, и мидей почти может читать их, но всякий раз смысл ускользает из его сознания, растекаясь в воздухе обрывками стонов, кусочками кровоточащих ран. мидей проходит сквозь них, рассекая запретные чернила собственными узорами на щеках, и они въедаются в его кожу и растворяются, и они растекаются в нем и смешиваются с его кровью и лимфой, и они направляют его ноги. символы остаются на его радужке глаз, его языке, груди и ладонях. мидей начинает говорить, смутно узнавая свои слова в древних кремносских и айдонийских наречиях, которые изучал в академии. мидей почти не раскрывает рта, чтобы ни один символ не попал на тело фаенона. он украдкой смотрит на него, стараясь не потревожить излишне быстрой ходьбой. на мгновение ему кажется, что фаенон хмурится, а потом улыбается. мидей заклинает ветер, чтобы тот не дал силам смерти коснуться кожи фаенона. мидей заклинает травы, чтобы те стали упругими и выдержали тело фаенона, и оно не коснулось мертвой земли, и волны трав вынесли его на сторону живых. мидей заклинает цветы одолжить ему немного живительной силы, благодаря которой они расцветают, прежде чем погибнуть. в ответ он слышит ритмичный шелест, словно этот мир вздыхает в ответ на его мольбы и молится вместе с ним неведомому богу, которому подвластны силы за гранью человеческого представления. мидей видит фигуру, закутанную в черные разорванные на краях одежды, похожие на саван для погребения. она словно соткана из символов, которые теперь покрывают тело мидея. фигура медленно поднимает руку, преграждая мидею путь. ее лицо скрыто капюшоном, но мидею вдруг становится так важно узнать, что скрывается под ним.  голос женщины, кажется, стократно отражается в каждом лепестке, каждой тени травинки, каждом отраженном луче лунной тени. — смертный да не войдет в царство мертвое. — мой очень близкий человек по очень глупому и нелепому стечению обстоятельств умер, а я, так вышло, умереть не могу вовсе, поэтому я здесь. я часто бывал здесь, у вас, но никогда не задерживался достаточно долго, чтобы познакомиться с вами. назовите ваше имя, пожалуйста, а я назову свое. фигура остается недвижимой, только немного колышется, как тень на ветру, словно не имеет тела и соткана из иллюзий. мидей думает о том, что, если он решил пройти путь короля-дурака, нужно ему соответствовать. — смертный да не войдет в царство мертвое, коли не наступит последний день осени и не раскроются смерти врата. — среди стоящих пред вами, технически, нет смертных. посмотрите внимательнее. для убедительности мидей перекладывает голову фаенона на свое плечо и протягивает вперед руку. наверное, хранители входа в мир мертвых должны знать, что его природа связана с ними не меньше, чем с живыми. мидей вспоминает о фениксе, и тот удивительно долго не подает признаков жизни. наверное, огонь боится тьмы, потому что принадлежит свету. фигура в черном внешне останется безучастной к стоящему перед ней мидею, и ее голос не изменяет интонаций, когда она произносит: — сын благородного чрева и черного семени, сотворенный в огненной бездне, теперь я узнаю тебя.  — пропусти меня в мир мертвых. я должен найти умершую душу человека, что лежит на моих руках, и вернуть ее. я отдам за это всё, что попросишь. мидей делает один шаг вперед. фигура, кажется, сжимается в пространстве вокруг себя, но не отшатывается от него. мидею кажется, что под капюшоном он увидит знакомое лицо, но под тканью всего лишь мерцает тень. — живым нельзя воскрешать мертвых. — проходить сюда в неподходящий день и через неправильные врата тоже. однако я здесь, и вы видите меня, и я вижу вас, и это место знает меня и принимает меня. — мидеймос, рожденный горго. так тебя называют. это место не для тех, кто жаждет жить, мидеймос. ступив на тропу смерти, ты не вернешься назад. — но я возвращаюсь каждое мгновение своей жизни. снова и снова. и я прошу о малой части того, чем поневоле владею и не могу распоряжаться. знаешь ли ты, как мне передать часть своей жизни тому, кто лежит на моих руках, чтобы он снова жил? мне не нужно ни одного лишнего дня, если придется провести их без него. надо было раньше озаботиться, конечно.  мидей испытывающие смотрит на фигуру в черном, зная, что говорит так много и так глупо, чтобы заговорить самого себя. что-то происходит. фигура в черном медленно поднимает руки и приподнимает свой капюшон. наконец мидей понимает, что испытала кастория в битве с течением. прямо сейчас ему невероятно жаль. из-под черной ткани на него смотрит лицо матери, такое, каким он его запомнил, хотя и не мог. у нее рыжая коса, спрятавшаяся под накидкой. у нее строгое лицо и широкие брови. она должна понять его, потому что сама сделала то, что собирается сделать он. — ты не пройдешь туда. — мама, пожалуйста. на строгом лице появляется легкая тень ухмылки, и это выглядит так, словно ее наложили на лик королевы горго дополнительным измерением. — я не твоя мать, дитя. — но моя мать поняла бы меня. а ты носишь ее лицо. — я горго, прародительница кремноса. — значит, ты мать каждого, кто родился на этой земле. — и я защищу своих детей, дабы они продолжали род. мидей вдруг словно просыпается. он все еще чувствует легкое прикосновение кожи фаенона к своей груди. прохладное и как будто бархатное. мидей делает еще шаг вперед и оказывается прямо перед лицом той, кто назвала себя горго. — мне не нужна твоя защита. мне нужен путь к смерти. горго делает ответный шаг вперед и растворяется, пройдя прямо сквозь мидея. и вместо нее перед ним открывается лилово-черный проход, границы которого оплетены лозой. покалывание в ступнях становится все сильнее. когда мидей преступает порог в черноту, в его голове раздается душераздирающий крик феникса. но мидей стряхивает его с себя, и крик затихает.

***

первое, что мидей чувствует — холод. холод окутывает его коконом, оседает кусочками ваты на коже, похожий на волокна, которые вечно тянутся к прядильному станку и никогда не будут сплетены. глаза мидея закрыты чьими-то руками. это его собственные руки. это руки самой смерти, что вековечно царствует в изначальной земле. его веки наливаются застывающей тяжестью чернильных букв, впитанных в пограничном царстве сна. буквы хотят говорить с ним, и мидей слышит обрывки фраз, оседающие на его сознании, как вата холода. постепенно звуки в его сознании приобретают очертания. он видит, как белесые разводы оформляются в маленькие фигуры. вот мимо него пробегает девочка, ноги которой оставляют причудливые следы на снегу. девочка спотыкается о камень и падает на землю. мидей порывается к ней, но ему нельзя помочь ей, потому что на его руках тело фаенона, такое же белое, как обретающий форму загробный мир вокруг него. если фаенон упадет на землю, как эта девочка, он никогда не вернется в мир живых. а девочка плачет, глядя на свою коленку, и мидею так странно, что девочка бежит по снегу с открытыми коленками, и она очень странно одета, на ее плечах выделанная шкура какого-то животного, а вокруг талии обернут меховой пояс. наверное, кастории понравилось бы здесь. она любит странно одеваться. а у девочки почти такие же серо-лиловые волосы. такое чудное место, где дети с детства совсем седые.  а девочка уже поднялась на ноги и бежит снова. за ней остается в воздухе белесый след, который напоминает, что все это, в сущности, только снится мидею, сплетается из чернильных букв, которые хранят далекие голоса. на улице мертвого города совсем мало людей, а рядом со странными домиками, обтянутыми тканью и кожей, похожими на черепашьи панцири, пасутся козы. мидей смотрит на козу в нескольких метрах от него, и коза смотрит на него в ответ, а потом мотает головой и отходит, словно не желает говорить с ним. мидей понимает козу. все-таки он чужак, пришедший, чтобы обернуть ход вещей вспять. мидей смотрит под ноги, и рядом со своими следами видит растекающиеся буквы чернильной азбуки, которые складываются в слова на местном языке. мидей откуда-то знает, как произнести их, хоть и не знает значения. он уверен, что азбука понимает, что ему нужно. значит, по законам мира она не может сразу отвести его. мидей почти не злится.  он дожидается, пока девочка с разбитой коленкой снова будет пробегать мимо него. он опускает руки чуть ниже, чтобы ей было видно тело фаенона. она должна понять, поверить ему. девочка останавливается перед ним и смотрит, как дети смотрят на незнакомцев, которые им интересны. она совсем не боится. она держится за свою коленку и перекатывается с пяток на носочки и обратно. мидей читает с земли символы. девочка слушает его, а потом смеется. мидей произносит слова еще раз. девочка продолжает смеяться гулким звенящим смехом, но лицо ее серьезно, и, наверное, она думает, что снова пришел король-дурак, и в этот раз никто ему не поможет. король-дурак может помочь только сам себе.  мидей повторяет слова, написанные на снегу, в третий раз, и девочка все еще любопытно смотрит на него и не двигается с места. мидей понимает, что королю-дураку тоже было нелегко в этом странном месте. даже если на самом деле он здесь никогда не был. даже если на самом деле его вообще никогда не было. мидей вздыхает и говорит на том языке, который считает родным, не замечая даже, кремносский это или охемский: — я ищу душу моего друга. помоги мне. иначе он умрет, а тогда и я умру. и девочка больше не смеется. и, конечно, это был охемский. она протягивает маленькую ладошку и берет мидея за мизинец, так, словно это веревка, которой козочка привязана к колышку. и они идут по снегу, проходя мимо странных домов в форме черепашьих панцирей. коза остается привязанной, и мидей оборачивается, чтобы посмотреть на нее, и коза смотрит ему вслед, как будто теперь все-все знает о нём. а мидей знает только, что все это происходит в его сознании. у девочки прохладные пальцы. девочка доводит его до домика на краю поселения, отпускает его палец и исчезает, чтобы снова прийти мимо камня и снова разбить коленку. мидей не успевает принять решение, стоит ли ему постучать, чтобы войти, потому что из домика показывается старуха, такая же древняя, как мир. в ее волосах шпильки, на концах которых отблескивают гранями черепа маленьких птиц. мидей решает не обращать больше внимания на чернильную азбуку. наверное, он действительно такой же король-дурак и ничего не понимает. если ценой за возвращение души фаенона станет лишение мидея знания всех языков, которыми он владел когда-либо, мидей будет счастлив. это столь малая цена. она не стоит и одной сломанной косточки в теле фаенона. старуха смотрит на мидея невидящими глазами. мидей набирает в грудь немного воздуха и повторяет просьбу, уже проговоренную девочке.  — а ты смешной. я привела тебя сюда просто так, посмотреть, что будет. девочка возникает снова у него за спиной, и теперь в ее руках действительно веревочка с привязанной козой.  — бабушка не говорит и ничем не сможет тебе помочь. никто не может вернуть мертвого больше раза в жизни. мидей чуть крепче прижимает к себе тело фаенона. — мне нельзя туда, куда ты пойдешь, никому нельзя. я могу только рассказать тебе, что делать. но я тоже не все знаю. это будет твое испытание, потому что так просто душу, изошедшую из тела, не вернуть. что тебе придется делать, я тоже не знаю. но ты узнаешь. в тебе есть азбука.  — что означают символы, которые я вижу под ногами? — ты поймешь их, когда придешь к изначальной реке. через символы она будет общаться с тобой. ты очень насмешил меня, когда начал говорить со мной на этом языке. здесь никто его не понимает, кроме бабушки, но она очень старая и устала. здесь все меняется каждое мгновение, только мы не замечаем этого, потому что живем здесь всегда. у тебя мало времени, поэтому перестань слушать мои небылицы и иди. когда мидей снова отправляется в путь, в его ушах звенят колокольчики. то ли от девочки, то ли от ее козы. девочка рассказала ему, как добраться до реки изначальности. с каждым шагом, который мидей делает, спускаясь к лону реки, дышать и двигаться становится все сложнее. фаенон на руках становится тяжелее, словно превращается в лед. мидею страшно, очень страшно. от его волос исходит холодный неземной свет. только не разжимать руки, только не опускать их, только не дать фаенону упасть снова. снова. снова. снова переступать с ноги на ногу, слыша хруст заиндевелой травы. когда мидей подходит к берегу реки и смотрит вверх, ему кажется, что он видит козу на веревочке. а потом она пропадает. мидей закрывает глаза, чтобы позволить чернилам, впитанным в кожу, разлиться по нему смыслами. чернила появляются на белом песке под его ногами, омываемом бесшумными водами реки, и на самой воде, которая беззвучно течет и одновременно звучит тысячей забвенных голосов тех, кто ушел на тот берег. река тысячью голосов говорит с ним. и на обратной стороне сознания мидея отпечатывается суть ее речей, и она простая и пугающая, и ей нет конца, и река вливает в него знание о начале и конце времен. — о река душ, зовущаяся изначальной, дай мне сил вернуть утерянную душу моего возлюбленного друга, — мысленно говорит мидей, чтобы направить бесконечный поток. «тогда войди в меня, вечно живой и вечно мертвый сын мой», говорит ему река тысячей голосов.  мидей повинуется. волны леденят и обжигают одновременно, и мидей входит в них, невольно задержав дыхание. река омывает его, изучает его, знакомится с ним, узнает его, пьет его. мидей инстинктивно приподнимает тело фаенона над водой. вода настойчиво затягивает его глубже, и рука фаенона касается водной поверхности, и ничего не происходит. мидей доходит до середины реки, едва касаясь ногами дна. река медлит, и ее голоса сливаются в неразделимый поток, словно она пребывает в раздумьях.  «душа смертного на твоих руках не принадлежит этому миру, и мир человеческий тоже не владеет ей. лишь тебе, вечно мертвому и вечно живому, удалось собрать ее из символов, разлившихся в послесмерти. и носишь ты их в себе, и не знаешь, что заключают они», говорит мидею река тысячи ушедших душ. мидей чувствует, как по щеке стекает что-то горячее, и запрокидывает голову, боясь, что в его слезах тоже есть символы души фаенона, которые он теперь навсегда потеряет. «тот, кто прочитает символический круг священной азбуки с начала и конца одновременно, обретет власть над жизнью и смертью души», говорят голоса. «если потеряешь хотя бы один символ, душа вернется в мир искалеченной и больше никогда не познает радости», говорят голоса. «и тогда мы успокоим ваши души вечным сном в сонме изначальной гармонии», говорят голоса.  мидею остается только крепче обнять фаенона, такого легкого в водах реки мертвых. мидей встает на дно так, чтобы видеть свое лицо в глади воды, и начинает медленно читать собирающиеся на поверхности символы. он не может читать тексты с двух сторон, но его отражение может. он застывает во времени, буквально вмерзая в реку. он видит символы на белом льду и черной воде. он произносит каждый из них. и его отражение вторит ему, читая со второго конца, ибо видит символы перевернутыми и в обратном порядке. воды снова оттаивают, вихрятся и успокаиваются. мидей и его отражение произносят линии символов, текущих вместе с рекой, и каждая буква, став произнесенной, сплетается с тысячью голосов, которые уже звучат в реке. мидей не знает, сколько проходит времени, когда он и его отражение доходят до последнего первого символа. возможно, год. возможно, двадцать один год, который прожил фаенон, чтобы не растерять ни одного дня, ни одного воспоминания. когда мидей произносит последний символ, он в совершенстве знает язык мертвых. он может смеяться над тем, что сказал девочке с козой. он может смеяться в лицо королеве горго. он произносит последний первый символ и замолкает, а затем медленно опускает фаенона в воды полностью и опускается сам вслед. под водой лицо фаенона кажется еще более бледным, почти таким же лиловым, как цветы без аромата и волосы девочки. он осторожно приближается к лицу фаенона и раскрывает его мертвые губы своими губами. и губы мидея вливают в губы фаенона его душу, сотканную из чернильной азбуки и ватного белого воздуха, голосов и отражений, и голоса мидея, не дрогнувшего, хотя каждое мгновенье готового надломиться. мидей рисует языком на губах и небе фаенона узоры символов его души, чтобы навсегда запечатлеть ее в его теле и больше никогда не отпускать от него. пальцы вторят ему, рисуя чернильные символы на руках фаенона, его груди, лопатках, бедрах, ступнях. под ключицей, где раньше была рана черного течения, находит место первый последний символ. мидею кажется, что в ледяной воде реки становится жарко. мидей счастлив, что фаенон не вспомнит ни мгновенья, проведенного в загробном мире. мидей поднимает голову фаенона над водой, не размыкая губ, чтобы душа не могла вытечь из его тела снова, окруженная голосами ушедших душ реки изначальности. мидей не размыкает глаз, когда медленно идет обратно, к берегу, с которого он вошел в реку одну вечность назад. все внутри него замирает и затихает, страшится спугнуть таинство, творящееся его руками. это невозможно. это происходит. пусть это когда-нибудь закончится, и фаенон откроет глаза и посмотрит на мидея. пусть это не заканчивается никогда, навечно пребывает в реке времен, где на губах мидея остаются капли воды и чернил. они выходят на берег. мидей не чувствует ни холода, ни боли, ни своих рук. на его руках все еще лежит тело фаенона, сплошь покрытое чернильными символами, которые постепенно впитываются в его кожу. когда последний символ вернется в него, он проснется, и они вернутся в мир живых. мидей не знает этого наверняка. мидей силится задать вопрос реке, но теперь река голосов становится просто рекой, бесшумно текущей через мир мертвых. мидей понимает, что тело фаенона становится вдруг невероятно тяжелым. жизнь — это действительно то, что тяжело вынести. из последних сил мидей прижимает его тело к себе одной рукой, второй отцепляя с плеча истрепавшуюся накидку, которую он так и не снял с дороги. накидка падает на холодную землю. мидей укладывает на нее тело фаенона, следя, чтобы ни один краешек его кожи не коснулся земли и покрытой изморосью травы. живым нельзя касаться земли мира мертвых.  мидею кажется, что он не видел лицо фаенона целую жизнь. он всматривается в его безмятежное, чуть печальное выражение, и физически не может оторвать от него взгляд. кажется, что ночь, балкон и испачканная черным и красным нижняя туника происходили слишком давно, чтобы быть правдой. но, если бы их не было, они бы не оказались здесь. здесь так красиво. мидей чувствует, как вдруг переполняется щемящей любовью к белому пейзажу, к девочке с разбитой коленкой и козе на веревочке, к домикам в форме панцирей и немой старухе, которая тоже воскресила кого-то. мидей часто отрывисто дышит. изо рта вылетают маленькие клубки пара.  он медленно проводит тыльной стороной ладони по щеке фаенона, мягкой скуле, линии серебряных волос. ему так стыдно, что он не может сдержаться. они вернутся в мир живых, и все снова будет как прежде. мидей так виноват, так бесконечно виноват. ему кажется, что есть что-то еще, что-то самое важное, что он так и не совершил для возвращения фаенона. но река молчит, и песок с льдинками молчит, и девочка, которая все знала, тоже молчит. и жизнь, которую мидей уже ухватил за краешек одежды, снова растворяется в пальцах. мидей склоняется над телом фаенона, упираясь ладонями в мерзлую землю. возможно, так король-дурак и потерял свою любимую прекрасную королеву. мидей никогда не простит себе этого.  он приближается к лицу фаенона, такому печальному и красивому, он запоминает каждую маленькую морщинку, каждую веснушку, почти стершуюся на тусклом солнце, каждую родинку, встраивающуюся в фигуру на его коже. он выдыхает клубок пара и целует фаенона в тонкие лиловые губы, потому что умрет, если не коснется их, не выпьет их до конца и не вольет в них всего себя без остатка, чтобы жить в фаеноне, биться его сердцем, существовать его сознанием, звучать его голосом. у мидея кружится голова и подгибаются локти. фаенон медленно отвечает ему на поцелуй. они одновременно распахивают глаза, и на мидея смотрят почти черные склеры, в которых вихрятся символы души фаенона, и голубые, как льдинки, радужки глаз. это ужасает и восхищает одновременно. этому хочется поклоняться. мидей успевает только вцепиться руками в плечи фаенона, чтобы не расколоться и не упасть. руки фаенона обхватывают мидея и смыкаются в районе поясницы, а затем медленно двигаются по его спине, и это ощущается гораздо более священным действием, чем омовение в реке мертвых. пальцы фаенона почти не сгибаются, и мидей ощущает их прикосновения всей площадью, и он рефлекторно тянется, вжимается в лежащего на его накидке фаенона, ища руками его шею и зарываясь в его волосы. на шее фаенона не прощупывается пульс, но все-таки это он, он живой, он жадно целует мидея, буквально выпивая часть его бесконечной жизни, и мидей знает, что это самое большое счастье, которое может испытать человек.  а еще он знает, что ему недостаточно. мидей осторожно напрягает колени и сползает руками к пояснице фаенона, ощущая пальцами позвонки и выпуклости ребер. он поддерживает фаенона ладонями и тянет вверх, вжимаясь в его грудную клетку всем телом. фаенон, продолжая целовать его, словно учится у мидея движению собственного тела. он неловко сгибает пальцы, словно желая оставить на спине мидея царапины, и это заставляет сердце стучать о стенки ребер так, что это обжигает. мидей на мгновение отрывает их лица друг от друга, чтобы заглянуть в глаза фаенона. он знает, что его глаза выглядят сейчас так же. они все сотканы из желания. это самая живая и самая возбуждающая вещь на свете. они сливаются в одно, становятся клубком из нитей света и тьмы, жаждущих познать друг друга и поглотить друг друга. их тела переплавляются, становятся совершенным горящим металлом, самым прочным и гибким из существующих. их больше не существует. есть только растекающаяся по их жилам жизнь, состоящая из огня, льда и чернил, которыми написаны их души. ритм их движения повторяет ритм чтения символов со всех концов сразу, потому что у жизни больше нет начала и конца, жизнь становится единым, их жизни становятся едиными. так зарождается самая первая жизнь и погибает самое последнее существо на земле. им суждено было встретиться, они были предназначены друг другу, они идеально повторяют форму друг друга, чтобы круг замкнулся и конец пронзил начало, завершая цикл творения. мидей больше не знает границ своего тела и своей души. есть только он, выплавленный в фаенона, вплетенный в ткань его новой судьбы, сжигающий его прежнюю жизнь, в которой было столько боли, и вылепляющий из пепла и первородных вод его новое тело, его новую душу, еще более прекрасную, еще более совершенную. только мидей имеет право касаться ее. он слизывает ее в капельках испарины не коже фаенона. он повторяет языком изгиб каждой буквы, творящей тело фаенона. он выпивает его существо, чтобы наполнить еще более живым, горящим и цельным. он больше не умирает или возрождается каждое мгновение. он больше не воскрешает душу фаенона. они оба живы и мертвы одновременно и вечно, они оба живут душой другого и убивают ее, возвращая в собственное тело. фаенон прижимается к груди мидея, выедая через кожу и кости его сердце. и теперь мидей бьется в нем, ощущает на вкус его кровь, потому что становится ею. так зарождается вселенная. так умирают боги, чтобы люди жили. их пальцы переплетаются. их дыхание становятся одним. их разум становится одним. их глаза, тысячекратно отразив свет друг друга, становятся светилами, которые взрываются в небесах. в ослепляюще белом новом мире мидей стоит совсем один на берегу застывшей реки мертвых. в его сердце бьется живая душа фаенона. у самой кромки воды воздух дрожит, приоткрывая занавесь в мир живых. вокруг нет ни души. мидей медленно идет по заледеневшей траве, и она хрустит под ногами, как хрупкие останки неупокоенных душ. перед тем, как шагнуть за предел, мидей оборачивается. на высоком мысе, укутанном белым холодным туманом, едва различимы маленькие фигуры девочки и козы на веревочке. в руке девочке держит что-то маленькое и сияющее. оно звенит, как бубенчик.

***

в мире живых мидея встречает ветер, который оставляет бархатные следы на коже. город спокоен и неизменен. ночь постепенно уступает рассвету, запускающему колесо дня. мидей укрывает тело фаенона пуховым одеялом. его грудь размеренно поднимается и опускается. на месте под ключицей, где был след от раны течения, теперь только маленький символ, похожий на татуировку.  мидей едва касается пальцами лица фаенона, и тот мило морщится, словно его щекочут крылья бабочки. перед тем, как мидей засыпает на полу, прислонившись к стене покоев, он слышит в голове голос феникса, но не разбирает слов. долгая ночь наконец подходит к концу.