беззвездная ночь

пламя багряной птицы vi

мидей стоит совсем один на пепельно-серой земле, и с неба на него сыпятся серые хлопья. словно воздух горит и обращается в пепел. мидей вдыхает его, и он оседает на его легких, покрывая тонким слоем. пепел несет для него слова, понятные только ему, и в рисунке зависшей в воздухе пыли он видит лицо и руки, и он тянется к ним, и они обнимают его, как пепел обнимает его легкие. это пепел произнесенных клятв и непроизнесенных признаний. он счастлив, когда на узоре его легких отпечатываются единственные в мире лицо и руки, которые он узнает по-настоящему. пепел — не пепел. это цветочная пыльца, взвеянная в воздух летящей стрелой. стрела никогда не долетит до своей цели. она всегда будет лететь, а мидей будет бежать за ней, и в этом не будет никакого парадокса. в перьях на конце стрелы, в прожилках лепестков потревоженных цветов осталась тень лица и рук, к которым тянется мидей. руки обнимают его, и лицо прижимается к его лицу, и он не видит их, но чувствует. пепел в его груди становится глиной, которая просачивается через его тело. перья стрелы — не перья. это крылья, которые проявляются под грубыми пальцами мидея. он — единственный человек на земле, который знает, что не только у птиц есть крылья. он знает, кому они принадлежат. он помнит его лицо и его руки. мидей вылепляет морщинки и складки кожи, слишком тонкие запястья, и глина из пепла, цветов и его собственной сгорающей крови поддается его теплу, и пальцы переплетаются, и лицо становится обратным отражением, и мидей лепит крылья из собственного тела. и второе крыло становится твердым, как камень, и у мидея во рту становится солоно, как от слез. и единственные в мире лицо и руки падают прямо на него. — …и тогда я протягиваю им ожерелье и спрашиваю, на что они могут его выменять, а они суют мне какие-то вонючие сушеные грибы. как будто нам в этой чертовой крепости не хватает только сушеных грибов. хотя, наверное, все местные на них сидят. ты слушаешь меня? мидей открывает глаза. голова болит так, словно рядом лежит камень, которым ее раскололи надвое. он одновременно хочет провалиться обратно в сон, чтобы узнать, кого видел в нем, и знает, что ничего хорошего там его не ждёт. — слушаю, странная женщина. все сидят на грибах. — вот именно. я рада, что в этот раз ты нас не спалил.  мидей поднимается по холодной стене вверх и поворачивает голову к узкому обзорному окну. там нет ничего, кроме сухих кустарников. местные сами не ходят сюда, привыкшие хорониться в деревне. от разбойников отбивался отряд афосов. мидей всегда так странно чувствовал себя, слыша о них. люди, отверженные всеми, сосланные на границу как самое опасное место в городе. потому что они и есть самые опасные люди. когда мидей и кастория пришли в деревню, ближайшую к крепости, их встретил глава местного отряда афосов. на его лице тоже были татуировки, черные и расплывшиеся. он задал мидею вопрос, нужны ли им его люди. мидей отказался. кастория сплюнула на землю. глава отряда ушел в свою землянку и больше никогда не выходил к ним. когда кастория спросила, почему мидей отказался, ему было нечего ответить ей. он бы не смог выбрать причину, которая не вызвала бы у нее ироничного оскала. эта девочка и правда очень изменилась с их первой встречи в академии. а может быть, изменилась она как раз раньше, и только теперь начала приходить в себя. мидей бы мог сказать ей простые и правильные слова о том, что они не могут рисковать гражданскими, даже если они бывшие преступники, отвергнутые миром. мидей бы мог сказать ей, что ее спина за его спиной — единственная достаточно комфортная для него поддержка. он бы мог сказать ей, что местные афосы все равно слабее самого безнадежного кремносца. он долго молчал, перебирая в голове бессмысленные слова, а потом спросил: «а почему ты не переубедила меня?» и этого было достаточно. на самом деле простые и правильные слова звенели в воздухе, отражались в узоре пыли на дороге, и не было нужды их произносить. мидей сидит в узком проеме в стене и смотрит на касторию, которая кутается в свою протертую на локтях накидку, откопанную очень давно в корзине подержанных вещей. несмотря на ядовитые иголки, торчащие из-под ее кожи, она все еще та маленькая добрая девочка из библиотеки, которая не хотела жать его руку, чтобы не убить. и это маленькая добрая девочка не станет делать из живых людей трупы, которые нужно нести к алтарю старого храма. вот бы у кастории были крылья, на которых она могла бы носить людей над бездной смерти. она бы, наверное, тоже хотела этого. острые черные крылья. белые глиняные крылья. — еще и мальчишка-дозорный что-то задерживается. никому нельзя доверять важные поручения. неважные, кстати, тоже. — это потому что все местные сидят на грибах, сама говорила. — а ты спишь среди дня, не больно лучше. кастория продолжает бубнить что-то себе под нос, когда встает и берет в руки косу. в крепости мидей отвечает за общение с местными и продовольствие, а кастория — за оружие и наблюдения. но наблюдают они все равно вдвоем, а кастория просто не умеет готовить. поэтому она полирует до блеска свою косу и дважды в сутки высматривает из окошка мальчика, сына главы отряда афосов. мальчишка вызвался быть дозорным, потому что ему понравилось играть с бахромой на накидке кастории. а ей понравилось, что он не боится ее.  мальчик научил ее способу передавать информацию, которым пользовались афосы и жители местных деревень. у каждого в доме был глиняный сосуд для воды с пробкой в донышке. если нужно передать послание, сначала поднимают над головой факел и ждут, пока на той стороне тоже загорится сигнальный огонь. тогда на двух сторонах одновременно вытягивают пробку и следят за уровнем воды. в зависимости от отметки, до которой успела вытечь вода, когда факел снова опускается, и считывается послание. на сосуде всего несколько простых надписей на диалекте, который мидей и кастория освоили за время здесь. «все чисто», «выходи на улицу», «идет буря», «враг наступает». с первого дня, когда мидей выучил эту систему, ему показалось, что она несовершенна. слишком много стихий смешивается воедино. проще было бы, наверное, просто крикнуть. или использовать факел, регулируя длину сигнала.  конечно, проще всего было бы использовать сигнальные колокола. но в отдаленной деревне, куда ссылают каторжников, нет денег на сигнальный колокол. а мальчишке-дозорному очень нравится носить с собой сигнальный сосуд и поджигать факел, когда он бежит. и он точно знает, сколько нужно держать огонь над головой, чтобы сказать им, что все в порядке. а лезвие косы кастории от прикосновения точильного камня почти поет. мидей думает о том, что наставник хартонус очень любил эту вещь, когда ковал ее. очень любил маленькую испуганную касторию. очень любил всех их, хоть и не мог выразить этого человеческим языком. мидей так старается обходить мыслями его, чтобы не стало слишком больно, чтобы даже на мгновение не позволить себе мысли о том, что что-то может пойти не так. фаенон. всего шесть букв имени. оно такое простое и такое красивое. оно звучит как дом, которого у мидея никогда не было. оно звучит мелодичнее, чем пение металла косы. фаенон учился у наставника хартонуса, значит, он знает, как звучит металл. знает, как звучат жизнь и смерть. его никогда не подведет его слух. мидей все еще слышит, как бьется его сердце, когда они обнимаются на прощание. не на прощание. даже в кремносском есть формы прощания, которые ожидают новую встречу. если бы за спиной мидея стоял фаенон, возможно, мидей бы умер по-настоящему. потому что когда там кастория, это от нее нужно защищать мир. а когда там мальчик-принц с волосами цвета перламутровой пыли, мир обрушивается всей своей полнотой на плечи и ребра мидея так, что воздух начинает вибрировать. пока что мидей знает только, что в пение металла вплетено и его имя. и это значит, что они не проиграют. — зачем ты каждый день полируешь косу, странная женщина? это то, как они существуют в одном пространстве. задают не имеющие смысла вопросы, чтобы немного поговорить с собой, слыша издалека успокаивающий голос. — она поет, как бабушка пела. значит, хартонус превзошел самого себя. — значит, так звучат айдонийские песни? кастория на секунду замирает, и чистый печальный звук эхом тает в стенах крепости. — молитвы. в айдонии нет песен, которые поются просто так. легенды рассказывают у костра без музыки. а все, что поется, должно петься богам и духам. — твоя бабушка часто пела богам? — почти сразу, как мы родились, у нее пропал голос. я не должна помнить, как она пела, я помню ее только совсем немой. потом она только била в бубен. но я знаю, что коса поет так же, как бабушка.  пение металла воскресает.  — мидеймос, ты слушал мою легенду. расскажи и для меня какую-нибудь. голос кастории сливается с голосом металла, и это звучит почти как таинство или сигнальный колокол. — в кремносе было немало королей-дураков и их прекрасных королев. но тебе будет неинтересно, ведь никто из них ни разу не попытался вернуть своих королев к жизни. они только сжигали их в пламени алых волос. я расскажу тебе другую историю. историю про мальчика, который хотел нести своей земле победу. солнце медленно клонится к закату. его лучи, наверное, тоже могут сыграть печальную мелодию для богов, да только некому касаться небесных струн.  — был на воинствующей земле мальчик, что жаждал прекратить войну и установить мир и порядок для всех. и было это тогда, когда царица горго еще не объединила страну огня под единым небом. он каждый день добывал для своей семьи еду и мелкие деньги, и все-таки семья его бедствовала, как и все семьи, как и вся земля. и земля изнывала, и только свет растущего месяца давал призрачную надежду, что новый рассвет принесет наконец новую победу и мир. и было так, пока мальчик однажды не встретил осколок богини. тогда все боги жили в небе, пировали и воевали, и не было им дела до людей и их горестей. и только одна богиня смилостивилась над людьми, и частичка ее ускользнула с небосвода, и приземлилась она на землю на распахнутых крыльях. и не было у богини лица и рук. и мальчик спросил осколок богини, что же она хочет делать на его земле. и ответила богиня без лица, что принесет его народу надежду нового дня, ибо она возвещает победу. и подняла расколотая богиня мальчика на своих крыльях, и крылья ее были слеплены из глины человеческими руками, и показала богиня мальчику весь огромный мир, и увидел мальчик, что есть в мире не только война, но и свет, и любовь, и защита. расколотая богиня попросила мальчика стать ее лицом и ее руками, чтобы провозгласить новый день, в который его народ победит. и тогда мальчик взобрался на ее плечи и раскинул руки, которые обернулись крыльями, и взвился в небо, и стал гореть пламенем победы.  а через сто лет царица горго приняла из его пылающих рук божественный огонь и основала единый город кремнос. так всегда заканчивалась эта история в сборниках фольклора. мидей не договаривает до конца, потому что кастория вдруг резко встает и, сжимая косу в руке, почти бегом поднимается на верхний ярус крепости. мидей, цепляясь пальцами за крутые ступеньки, ощущает, как земля под ними мелко дрожит. кастория беспомощно теребит факел и ругается на айдонийском. мидей выхватывает древко и поджигает, сдувая огонь с ладони. кастория с силой забирает факел и поднимает высоко над головой. мидей видит, как в облаке пыли за крутым поворотом появляется огонек сигнального факела мальчишки-дозорного. он колеблется, словно воздух искривлен каким-то едким газом. мидей не сразу понимает, что огонек трясется, потому что мальчишка бежит со всех ног. это сообщение не нуждается в расшифровке, но кастория трясущимися пальцами все равно вырывает пробку из сосуда и, чуть не роняя факел, судорожно смотрит то на огонек на горизонте, то на бутыль. вода медленно проходит отметку «все чисто», опускается до «выходи на улицу». так никогда не было раньше. мидей перестает смотреть на сосуд. он уже знает, что скажет вода. он не успеет спасти мальчишку-дорозного, если только у него нет крыльев осколка богини победы. у мидея или у мальчишки — уже не имеет значения. мидей слышит, как вода опускается уже ниже бури. он кричит кастории, чтобы она была готова, и кастория уже должна спускаться вниз, но она стоит на открытой площадке и держит над головой факел. мидей наконец видит бегущую фигуру мальчишки, за которым густыми, отливающими фиолетовым клубами идет непроглядная черная волна. на мгновение мидею хочется позвать наставницу гисиленсу. наверное, именно из такой волны она и родилась. только эта волна не несет жизнь. она несет смерть черного течения. мидей хватает касторию за руку, сжимающую пробку от сосуда, из которого полностью вытекла вода, и тянет ее вниз, но кастория не двигается. она смотрит на приближающегося мальчишку. мидей уже может разглядеть черты его лица. он измучен бегом, страхом и болью. его кожа кое-где уже покрыта черными пятнами, похожими на струпья.  он улыбается, когда черное течение и его порождения поглощают его маленькое тело и горящий факел. если бы только у него были крылья. черное, как вороново крыло, и белое, как незастывшая глина. — он погиб с честью. а теперь идем, кастория. кастория издает всего один звук. это похоже на крик, это похоже на горловое пение северных народов, почитавших культ смерти. а еще это похоже на одно старое кремносское слово. пожалуйста. ее факел падает и гаснет в песке. кастория коротко сжимает ладонь мидея и сплевывает под ноги. вместе с факелом черное течение медленно поглощает день. оно идет с востока, оно караулит солнце, чтобы навсегда переварить его в грязной скользкой тьме.  теперь мидей знает, кто должен стать руками и лицом надежды на новый рассвет.