беззвездная ночь

под сумеречным пологом v

кастории кажется, что от нее отрезали ее тень. вот солнце ползло по горизонту, готовясь нырнуть рыжими боками в сухие колючки у дороги. вот в ее руке был факел, и на нее тоже шел факел, и они горели, и они были солнцами, которые не должны нырять в сухие колючки. поэтому они нырнули прямо в темноту, в которой растворяются все тени, потому что в черном все становится тенью и ничто больше не тень. у кастории была длинная-длинная тень, и она тянулась до стены крепости и перегибалась через ее край. а потом ее отрезали, и факел упал, и солнце тоже упало и больше никогда не встанет. и так война начинается.  следующее, что видит кастория, когда моргает, это ступеньки и свои изодранные руки, которые сразу же заживают благодаря яду. это смешно и глупо, что они должны для начала просто выбраться из крепости и хотя бы минимально обеспечить эффект неожиданности для тварей. кастория никогда не думала о том, есть ли у них сознание. поняли ли они, что дозорный передавал крепости сигналы? кастория со злостью выбирает думать, что поняли. так ей будет проще держать косу, чтобы срезать колосья их отвратительных просмоленных душ. мидей, наверное, мог бы сочинить об этой битве эпическую поэму, только он не станет, потому что в ней будет неправильный главный герой.  хорошо, что кастория тоже умеет писать. плохо, что у них совсем нет подкрепления с высоты крепости. хотя бы один лучник был бы лучшим вариантом, чем сейчас. с другой стороны, на их стороне все еще слабое преимущество незаметности. в конце концов, их действительно только двое на пару миль вокруг. кастория мысленно просит инью, чтобы ни один мальчишка из деревни не захотел прибежать к ним посмотреть, что происходит. в этот же момент приходит осознание, что в деревне даже не знают о нападении, ведь дозорный так и не добежал. кастория надеется, что больше никогда не посмотрит в глаза местных афосам, потому что они будут смертельно ее ненавидеть. именно по этой причине. кастория проговаривает молитвы инью в своей голове, и богиня не отвечает. у нее хотя бы есть своя тень. мидей одергивает ее за рукав. — накидку сними, могут зацепить. — ты прав, пусть от меня хоть что-то останется. кастория расстегивает пуговицу и бережно складывает накидку, зная, что больше за ней не вернется. она слышит мерзостей в шуме крови где-то в висках и запястьях. они мечутся, ищут их по запаху, они одновременно неповоротливые и резкие, текучие и вязкие, и кастория чувствует, как от приближения мерзостей закипает изнутри, потому что ее кровь и яд злятся и еще почему-то тянут ее туда, в сражение с черным течением, и в животе становится очень тоскливо, словно она проглотила ледяной воды. кастория не смотрит на мидея. он единственный в мире человек, за жизнь которого она не переживает, потому что он пережил ее объятия. она будет счастлива не знать веса его тела на своих руках. — когда я скажу, выходи. мы будем нападать с разных сторон, чтобы разбить первые ряды, а потом просто держаться. — мидеймос, — говорит кастория, напрягая мышцы и вытягивая руку с косой, — будь моей тенью сегодня. ее тело почти летит над землей — так это ощущается. она знает, что все происходит быстро, и коса почти мгновенно входит в черное тело с отвратительным хлюпаньем. кастории словно нельзя прикасаться к земле, иначе течение затянет ее. она тянет косу на себя и снова заносит над головой, и ее коса, поющая голосами айдонийских шаманок, собирает тени склизских душ, которые пачкают ее лезвие. под собственной тяжестью коса опускается на землю, пригвоздив черное шипастое тело, и с него капают черные капли и смешиваются с серым песком. кастория поднимает голову и яростно откидывает прилипшие к лицу волосы. прямо на нее смотрит исчадие течения, и вблизи кажется, что это просто испуганное животное. его голова с притуплениями на концах наростами наклонена набок. у него черные глаза, бесконечно вытекающие черными слезами на черные скулы и черный подбородок. кастория чувствует, что скоро ее подожжет изнутри ее кровь, перемешанная с ядом инью. чудовище делает странное движение рукой, словно хочет коснуться лезвия косы, или кастории, или тела только что пронзенного товарища. кастория хочет выдернуть косу из тела, но что-то мешает ей, и она, сама не понимая, что делает, медленно протягивает руку в ответ. ее словно ударяет молния. богиня инью в голове вдруг начинает кричать. кастория смотрит в вытекающие глаза без зрачков, где только сплошная черная склера. она словно смотрит в лицо своей тени, и у тени такое же искаженное гримасой лицо, как у нее самой. из горла чудовища вырывается звук, похожий на шипение. кастория чувствует, что сквозь нее готово прорваться что-то животное, что-то первородное. ей страшно, потому что это что-то, что источает не только чудовище перед ней, но и она сама. костлявая рука, которая тянулась к кастории, взмывает в воздух, отделенная от тела. кастория резко отшатывается назад, и коса поднимается, наконец высвобождения из черной плоти. и спина острыми лопатками упирается в горячую и мокрую спину мидея. — они точно не погибнут от твоего прикосновения, дурочка! — если не хочешь прикоснуться к моей косе, не делай вид, что ты тут самый умный! — не благодари! а кастория и не собиралась. но, стоя спина к спине с мидеймосом, она чувствует себя чуть-чуть менее непрочно на этой негостеприимной земле. кастория отбивается от наступающей волны чудовищ лезвием плашмя, раскручивая древко в руке, как длинные тренировочные палки в классе боевых искусств наставника кратера. они двигаются по маленькому кругу, сметая новые волны вытекающих черных склер, и кастория слышит, как рассекает воздух меч мидея, и чувствует, как ее коса вибрирует в руках, разрезая скользкие тела и отбрасывая их прочь.  кастория задыхается, потому что двигаться примерно в пять с половиной раз сложнее, чем обычно. хотя, возможно, она задыхается потому, что тоже кричит вместе с богиней инью. она не замечает этого, пока мидей не пытается докричаться до нее снова. она не слышит его слов и пытается переспросить, когда чувствует, что связки на пределе возможностей непрерывно издают один и тот же резкий звук. этот крик не принадлежит кастории, но она исторгает его, и все ее тело уже не совсем принадлежит ей, и богиня смерти сквозь нее хочет что-то сказать миру, но не знает, как говорить на человеческом языке. кастория хотела бы сказать, чтобы порождения течения сгинули и вернули мальчика, который не боялся подойти к ней близко. она бы хотела сказать, что они никогда не пройдут внутрь города, потому что там есть что-то самое светлое и важное в мире, что кастория не клялась защищать и именно поэтому непременно защитит. клятвы — это плохая вещь, мертвая вещь. почему она так думает? кастория замечает, что, чем интенсивнее крик из ее глотки, тем более странно ведут себя порождения течения. они словно впадают в транс и на мгновение подчиняются ей. и тогда она пронзает их лезвием косы, а их взгляд остается на ее лице. а мидеймос видел войну, только то была война человека с человеком. но мидеймос не видел войну, ведь его держали в темнице несколько лет, пока он не сбежал. кастория не видела войну, ведь до айдонии никогда не доходит ни один отголосок мировых потрясений. так отчего же под кожей у нее словно что-то  непрерывно копошится, обжигается и так отчаянно стремится вырваться наружу, словно она уже впитала в себя оружие массового поражения? кастория перестает кричать. она опускает глаза на свои руки, обнаженные до самых плеч без накидки, и видит, как на коже проступают черные символы такого же цвета, как яд, капающий из-под ее ногтей. кастория больше не носит черные перчатки, и ее пальцы прямо сейчас пропитаны черным ядом, из которого, как из чернил, складываются слова на языке, который она не способна прочитать.  кастория в последнее мгновение уворачивается от руки чудовища, от испуга отсекая ее вместе с половиной туловища, и черная кровь падает на ее лицо, и кажется, что кожу прожигает до костей. она не понимает, не понимает, не понимает. прямо сейчас она так сильно запуталась, что готова опуститься на колени и заплакать, как маленький ребенок. в глазах мерещатся синие цветы, которые умирали и воскресали на дороге по пути сюда. на их лепестках были темные прожилки-узоры, которые отпечатались на обратной стороне зрачков кастории, и она смотрит на чудовищ и видит синие цветы, которые силятся рассказать ей что-то и не могут. так ли чувствовал себя мидей, когда переводил историю о гильгамеше? он же не знал древнекремносский, который немного похож на древнеайдонийский. кастория силится зацепиться хоть за одну мысль, которая утекает из ее сознания, как черная кровь из глаз порождений черного течения, и ее коса бешено вращается во все стороны, перемалывая кости, и из осколки мечутся вокруг нее и мидея, как острые снежинки. что-то холодное и отвратительное хватает ее за руку и пытается вытянуть в черную гущу, и кастория отбивается каблуком, и чудовище падает, и кастория краем глаза успевает заметить, что рука, которой оно схватилось за нее, ссохлась и побелела, словно покрылась серой сажей. дыхание сбивается, и это слишком неожиданно и неприятно, словно из нее вытянули душу, и кастория не отдает себе отчета, когда почти визжит, запрокидывая голову назад, упираясь в чернеющее небо: чего тебе надо от меня, смерть?! и больше ничего не происходит.  осколки костей, раздробленные мечом и косой, замирают в воздухе. кастория больше не кричит, и богиня инью в ее голове тоже больше не кричит. руки больше не чувствуют веса древка и лезвия, шея не чувствует веса головы, и голова не болит, а значит, она чертовски сильно болела с момента, когда началась битва. кастория пытается зацепиться сознанием за ощущение спины мидея, но и это ощущение прячется от нее, словно его стерли с нее мягким комком ваты.  потом кастория видит ее. она собирается из останков чудовищей течения, она формирует свое тело, кровь и кости, она облачается в вуаль, она низвергается на землю, только не сверху, а снизу, словно это земля падает на небо, сбрасывая все сущее в объятья забвения. кастория впервые видит богиню инью в похожем на человеческом обличии.  «не впервые», говорит ей богиня, и ее голос похож на шипение ядовитого дождя и грохот сходящей с вершин снежной лавины.  — я не понимаю тебя. объясни мне письмена. я не знаю тебя, но меня тянет к тебе, как тянет к чудовищам. я ничего, черт возьми, не понимаю! «ты повзрослела, дитя». богиня инью недвижима, но кастории кажется, что она плывет над поверхностью, пересобираясь заново в каждой точке пространства из самой сути течения, становясь воплощением тени. ее тени. тени самой себя. — я не знаю, о чем ты говоришь. я не помню нашей встречи, я не знаю язык на своем теле, я не знаю, что я такое. объясни мне или убирайся! кастория по инерции хочет сплюнуть на землю, но во рту ужасно сухо, и даже собственный голос режет горло и десны. «дитя, у тебя есть сила, способная победить течение. эта сила течет по твоему телу, эта сила начертала на твоих руках заклинания, потому что ты есть сосуд вечной силы, первоначальной и первоконечной. я дам тебе ключ к ней, и ты сможешь читать на запретном языке». лицо скрыто вуалью, но ее фигура такая же острая и тонкая, как у монстров течения.  — а что взамен? — кастория тяжело дышит. она так сильно хотела бы, чтобы сейчас ее забрали отсюда, завернув в одеяло, и принесли в спальню академии, где на синем потолке рассыпаны белые точки. она один на один со своей богиней и своим кошмаром, которые преследует ее во сне и в реальности. в голове проносится размытый образ, яркий и светлый, как радуга, и кастория не может вспомнить, чье это лицо. и от того, что лица больше нет внутри нее, становится невыносимо одиноко. она готова даже умереть прямо сейчас, чтобы этот образ вернулся к ней. инью смеется, и этот смех похож на карканье воронов. в голову кастории словно снова попадает острый камешек, и она снова вспоминает о чем-то и не понимает, о чем. «о, свой долг ты вернешь мне позже, много позже. считай это просто маленьким капризом. ведь, если черное течение поглотит солнце, я не смогу проводить первый луч рассвета». — я думала, смерть боится солнца, потому и живет в вечной темноте. вуаль инью колыхается, словно она дышит. «просто тьме никогда не догнать свет, даже в его последнем пути». — ты бредишь, — кастория злится, очень сильно злится, потому что все еще ничего не понимает и потому что физическое присутствие инью туманит ее сознание до такой степени, что она не может вспомнить даже лицо мидея, а скоро забудет и его имя. такова ее плата за уничтожение черного течения? сможет ли кастория ее вынести? ее кости словно ломаются внутри тела, когда она об этом думает. «возможно», отвечает богиня инью. ее рука медленно поднимается к ее вуали. «сейчас я покажу тебе кое-то, дитя. кое-что, о чем ты забыла, когда была совсем маленькой. кое-что, что однажды уже победило черное течение. когда ты вспомнишь, ты сможешь читать запретную азбуку на своих руках, и тогда, соединив ладони вместе и произнеся заклинание с начала и конца одновременно, ты разделишь тьму и свет заново, и черное течение, блудное дитя забвения, отступит навек».  кастория может только крепче сжать рукоять косы, потому что постепенно в руки начинает возвращаться ощущение ее веса. она пытается вдохнуть воздух в легкие, слипшиеся в такой же склизкий комок, как и искромсанная плоть у ее ног. инью поднимает вуаль, и из-под нее на касторию смотрит лицо, которое она боится и жаждет видеть, мечтает вобрать в себя, содрать с костей, расцеловать каждую трещинку. единственное в мире лицо, которое она по-настоящему знает. лицо, так сильно похожее на ее собственное, со странной, искаженной болью улыбкой. и кастория падает под вуаль инью в самые глубины бездны, где не было еще ни мира, ни света, ни звуков. первой возвращается боль. каждая мышца кастории невыносимо ноет, голова болит от ее собственного крика и крика богини. она все еще держит в руках древко косы, и по нему медленно течет яд, причудливо складываясь в буквы. кастория с холодом в груди понимает, что знает, что они говорят, и это самое жуткое чувство из всех, которые она испытывала. она еще не видит их, но знает их.  потом возвращаются звуки. крики умирающих чудовищ сплетаются с криками человека, который упирается в спину кастории. его зовут мидеймос, и это невероятное облегчение. он что-то кричит ей, пока она по инерции скашивает очередной кусочек чудовищ, но сейчас это неважно. — мидеймос! помнишь, я попросила тебя стать моей тенью? — только не говори, что я плохо справляюсь, мне будет обидно! — прямо сейчас ты должен будешь стать моим щитом и мечом. кастория уже не кричит, она снова способна не кричать, и голос ее теперь раскатывается по долине, доходя до верхушек острых скал. — что ты задумала, странная женщина? — богиня смерти показала мне, как остановить течение, но для этого тебе придется прикрыть меня! кастория вдруг чувствует, как откуда-то сверху ее обдает горячим дыханием мидея. она понимает, что, пока она была не здесь, он был вынужден использовать свой огонь, чтобы сдерживать чудовищ. — ты уверена, что это сработает? мидей говорит, повернув голову через плечо, и кастория слышит в его голосе дрожь, почти такую же, с какой он разговаривает с фаеноном. только сейчас до кастории смутно доходит вся опасность того, что она собирается делать.  — да, потому что я вспомнила, что уже делала так однажды. что бы ни случилось, не пытайся меня остановить, просто не дай им достать меня! кастория чувствует, как мидей кивает ей, а затем за ее спиной появляется столп пламени, и ошеломленные чудовища с визгами отступают. кастория встречается взглядом с черными склерами и, жутко искривив лицо, шипит на существо, так что оно тоже отшатывается и съеживается. у кастории есть всего несколько секунд. она закрывает глаза и начинает говорить. руки все еще размахивают косой, как тренировочной палкой, и они существуют как бы отдельно от кастории, а она существует отдельно от своего тела, и реально только ее сознание, которое понимает символы запретной азбуки, и голос, который способен прочитать их одновременно с начала и конца. кастории кажется, что вместе с ней говорит кто-то другой, кто-то похожий на нее, кто-то, отбрасывающий за нее тень. кастория одновременно ощущает спиной горячее тело умирающего и воскресающего мидея, сквозь поры которого прорывается пламя феникса, и чувствует его боль, и чувствует его бесконечную борьбу со смертью, с ней самой, ибо прямо сейчас она и есть смерть. мидей дерется вместе с ней, вместо нее, и в его руках лежит два меча, и даже сотни мечей не хватит, чтобы сравниться с одной гранью слова на запретной азбуке, которую теперь знает кастория. ей хочется укрыть мидея руками, потому что теперь она огромная, теперь она сама соткана из чернил начала и конца, которые способны разделять свет и тьму. кастория произносит молитву изначальности, и ее язык наливается тяжестью с каждым слогом, и символы на ее руках горят, когда она произносит их, и коса становится продолжением ее руки, и она знает, что, когда ее руки соединятся, она станет прахом, а мир станет прежним. кастория произносит предпоследнее слово, и вдруг ее горло словно раздирают чьи-то когтистые руки, и она задыхается, и из ее глотки рвется наружу нечто, и она давится и не может сглотнуть это, чтобы закончить, и в ее ушах теперь звучит не-ее голос, который говорит только одно слово, и это слово больно, и кастории тоже так больно, так плохо, она не может дышать, она может только раздирать свое горло руками, и на концах ее пальцев острые лезвия, и она сдирает с себя кожу и разрезает гортань, только бы из нее перестало рваться наружу нечто, перед чем кастория внезапно чувствует острую и липкую вину. она нащупывает внутри своей глотки маленькую костлявую руку и огромным усилием пытается вытянуть ее, но рука остается, перекрывая дыхание и бесконтрольно сжимаясь и разжимаясь. и тогда из последних сил она продавливает эту руку обратно в себя, свое огромное божественное тело, и снова начинает молитву с начала, и вокруг нее собираются облака черной склизкой пыли из останков порождений течения, и мир сворачивается в воронку под вуалью инью, и эта вуаль покрывает лицо самой кастории, поэтому она может только поглотить сама себя от ужаса перед первоначалами, которые не имеют времени и пространства, которые блестящими шариками распадаются по вселенной, в которой нет больше ничего, кроме боли и невозможности дышать. кастория говорит на священной азбуке, и звуки уже не могут выходить из ее губ, и она может только, как рыба, беззвучно шевелить ими, и в вихре вокруг нее и мидея она видит печальную улыбку инью, которая теперь почему-то больше не выглядит похоже на касторию, она вообще никак не выглядит и только грустно улыбается и говорит что-то на языке, который кастория не понимает. она открывает глаза и соединяет руки.  она больше ничего не чувствует и ничего не знает. есть только одна вещь, о которой кастория успевает подумать перед тем, как метки запретной азбуке на ее теле взрываются одна за другой, оставляя в ее сознании разрастающееся белое облако, после которого не будет уже ничего. образ, похожий на радугу, зовется гиацинтией.

***

мир — это взмах вороньего крыла. он был в самом начале, когда подцепил краем пера ночь и сменил ее на день. он будет в самом конце, когда сотрет последний свет последней звезды. а что такое звезды? никто из живущих не знает этого. а мертвые не говорят с живыми. они могли бы им только светить, переливаясь перламутровым сиянием. мир — это мгновение между взмахами крыльев большой черной птицы, которая знает все на свете.  ворон касается лица кастории, и белая вечность обретает простой и чистый смысл. и больше ничего не болит.

***

кастория открывает глаза. вокруг ее окутывает плотная тишина, в которой растворена тревога. она поворачивает голову, и под щекой у нее лежит пыльная ткань ее накидки.  мидей не смотрит на нее, оперевшись на толстую стену крепости. за его спиной сквозь мутные тучи пробивается оранжевое зарево.  — скажешь мне что-нибудь, мидеймос? мидей выдыхает, как будто с него сняли часть тяжелого груза. он щурится и садится на корточки, упирая локти в колени. — ты очнулась. мне кажется, ты тоже умеешь возрождаться.  и, к сожалению, кастория знает, что еще значат слова мидея, потому что по неведомой причине каждый раз получается, что они понимают друг друга, не говоря никаких правильных слов. это значит, что они проиграли.