беззвездная ночь

под сумеречным пологом iv

стебли цветов, только-только выглянувших из-под земли, гнутся под тяжестью доспехов и ночи. гнутся и не ломаются. это так странно. везде, где бы они ни шли, кругом только цветы. они гнутся и не умирают. а потом умирают все равно. цветы распускаются всеми возможными цветами днем, а ночью от них остаются только фиолетовые тени, длиннее их пути, длиннее их жизни. кастория долго смотрит на цветок, и цветок не смотрит на нее в ответ, потому что ночью бутоны спят. кастория долго смотрит на цветок, а потом нервно дергается и сплевывает на землю. цветок опускает свою почерневшую от яда голову. — не потуши случайно костер. я разожгу снова, но придется спать на выжженной траве. кастория злится, а голос мидея все еще звучит так, как будто он знает все на свете. он действительно знает все на свете, кроме того, как ей прямо сейчас отвратительно душно в своем пропитанном смертью теле. — не делай вид, что все вокруг тебя не горит, когда тебе снятся кошмары. и просто дай мне пережить это так, как мне нужно.  — не замечал, что ты так сильно переживаешь из-за войны с течением. кастория сплевывает еще раз, теперь специально в опасной близости от маленького костра. и все-таки хорошо, что их с мидеем послали на границу вдвоем. если бы здесь был фаенон, кастория бы уже убила его. если была бы гиацина — себя. а мидей все еще умеет молчать и рассказывает хорошие истории. а еще в его плечо можно сердито уткнуться. этим кастория надеется никогда не воспользоваться. — я же не спрашиваю у тебя, о чем твои кошмары. — я тоже не спрашиваю, и в этом проблема. если ты не расскажешь мне, что произошло у вас перед нашим выходом из охемы, я не смогу ничем тебе помочь. кастории не нужна помощь. она просто подглаживает лезвие своей косы и смотрит, как тлеют искры костра, нашептывая молитвы богам, чьего языка она не знает. и у нее ничего не произошло. у них ничего не произошло. и у кого это вообще — у них? есть только кастория. все уйдут, а останется только кастория. даже мидей уйдет когда-нибудь. а у нее тогда тоже ничего не произойдет. ведь так всегда бывает. леди гисиленса однажды сказала кастории, что людей нужно уметь отпускать, потому что твоя жизнь всегда длиннее, чем чья-то еще. кастории показалось, что это она когда-то давно-давно говорила леди гисиленсе, а та просто запомнила, чтобы повторить для кастории, которая забыла. кастория все забывает. она рисует на кусочках белой ткани лица из академии, чтобы доказать себе, что она помнит. портреты почти всегда получаются без лица. от гиацины на белом полотне остается только два пышных хвостика и улыбка. еще хочется пририсовать слезы, но кастория никогда не видела, как гиацина плачет.  и это самая обидная вещь в мире. — знаешь легенду о короле-дураке? это единственное, что кастория может сказать, чтобы убежать от своей памяти, не убегая от костра и фиолетовых теней цветов. мидей задумчиво качает головой. его лицо действительно обеспокоенное, и отблески костра сплетаются с красными узорами на белом лице. кастория никогда не спрашивала, зачем он набил татуировки на лице и теле. в айдонии они означают переход, чернила запретной азбуки, очерчивающей границы жизни и смерти. но мидей никогда не был в айдонии, и старая шаманка не могла пропитать его кожу заклинаниями. в кремносе вообще нет старых шаманок. — жил-был очень давно король-дурак, и была у короля-дурака жена-королева, самая прекрасная и мудрая женщина. и было это в далеких землях, где всегда лето. и жили король-дурак и его прекрасная королева душа в душу, и никто не понимал, почему королева выбрала себе в мужья дурака. но королева любила короля-дурака и плела ему ожерелья из горного хрусталя и морских раковин. но король был дурак, и потому не уберег свою жену-королеву. король-дурак любил свистеть, и однажды случайно насвистел мелодию смерти, пока его жена плела ожерелье, и, услышав мелодию, она вдруг сделалась вся холодная и недвижимая. и забрали старые боги ее душу, указав путь в мир, куда живым путь закрыт.  мидей, как заговоренный, сидит напротив кастории, и по его взгляду невозможно понять, о чем он думает. — испугался тогда король-дурак, и отправился к родителям королевы, и не пустили его на порог. и тогда король-дурак отправился туда, где, по древним легендам, лежал мир смерти. долго он шел, насвистывая имя своей жены-королевы. и пришел он в деревню серых теней, где все было наоборот, и мертвое делалось живым, и живое делалось мертвым. и спросил тогда король-дурак, где его любимая жена. и вышла тогда из дома старая шаманка и ответила ему, что его жена теперь в другом мире и не поймёт его слов, пока он не выучит запретную азбуку. тогда король-дурак окунулся в реку, текущую с начала времен, и в его рот, нос и уши втекла память всего мира и все древние языки. и остались на его теле отметины, означающие, что нет ему теперь пути ни к живым, ни к мертвым. король-дурак вышел из реки, и шаманка сказала ему, что теперь от королевы-жены зависит его жизнь. коли он сможет пронести ее душу во рту, не произнеся ни единого слова, и впустить ее в окаменевшее тело, тогда они оба будут жить. а коли обронит он хоть звук, то останется вечно бродить по краю земли, а душа прекрасной жены его будет развеяна по ветру и вплетена в мелодию смерти. — и что же стало с королем? — спрашивает мидей очень тихо. кастории в полутьме кажется, что он смахивает с щек слезы, но это глупость. — по пути обратно он заблудился и набрел на логово медведя. медведь задрал его, и так король-дурак умер, а его жена стала печальной песнью смерти, что до сих пор развеяна в завываниях ветра. но король был дурак, поэтому его не жалко. а того медведя потом застрелили, и сшитую кожу с костями внутри повесили на площади в деревне серых теней. это чтобы на будущий год была хорошая охота. — это хорошая история. хотя и слишком жестокая. твой народ знает о жизни самое главное. — неправда. они ничего не знают ни о жизни, ни о смерти. и я тоже ничего не знаю. воротник накидки кастории натирает шею, словно петля. так было бы лучше. лучше, чем то, что она сказала перед уходом гиацине, чем то, что гиацина сказала перед уходом ей. — я знаю только то, что люди, которые отправляются за грань ради тех, кого любят, заслуживают жизни. кастория поднимает глаза, и мидей смотрит мимо нее в глубину черного горизонта, где скоро должен родиться рассвет.  кастория хотела всего лишь попрощаться. она попросила гиацину выйти в сад всего на минутку. она действительно пришла и сидела на траве, молитвенно сложив руки. профессор анакса ни черта не понимает, и гиацина тоже, если верит ему, но кастории так хотелось уважать ее жизнь и ее решения. всего минута в саду, чтобы сказать что-нибудь хорошее не в последний раз. — мидеймос, ты виделся с фаеноном перед нашим уходом? кастория села с ней рядом и тоже сложила руки. она всегда умела молиться только богине инью, потому что она была единственной, кого кастория действительно слышала в сонме высших духов. светлая прядь выбилась из высоких хвостов гиацины, и кастории хотелось заправить волосы ей за ухо, и она спохватилась только потому, что слишком долго решалась поднять руку. — да, мы с фаеноном виделись. он сказал, что ты обижена на него и должна вернуться, чтобы он попросил прощения. кастория просто хотела, чтобы они увиделись еще один раз. хотела еще один раз почувствовать, словно сквозь ее грудную клетку прорастают цветы, когда гиацина говорит с ней. она теребила в руках рваный край своего платья, скручивая его в подобие розового бутона грязно-фиолетового цвета. гиацина сказала ей:  «вы с мидеем отправляетесь выполнять свой долг перед городом, и я горжусь вами». и кастория ответила: «я бы хотела, чтобы ты гордилась нами, когда мы вернемся. даже если профессор анакса опухнет от злости». и гиацина сказала ей: «я буду помогать профессору анаксе, когда битва дойдет до города, и, вероятно, мы больше не встретимся. когда вы вернетесь, подержи меня за руку перед тем, как мое тело сожгут, если от него что-то останется». а кастория ответила: «если из-за профессора анаксы тебя не останется в живых, я задушу его, и он умрет». и гиацина сказала ей: «не печалься обо мне. я буду с улыбкой делать то, что должно, и профессор анакса тоже». и кастория хотела бы ответить ей: «не смей становиться телом, которое я унесу в могилу». но кастория ответила: «тогда прощай, гиацинтия». и гиацина сказала ей: «прощай, кастория». и роза из рваной ткани снова стала просто рваной тканью. — даже если он будет извиняться, я его не прощу, потому что он идиот. костер догорает. где-то за горизонтом закат догорает. и мертвый цветок догорает в руках мидея. мидей улыбается. — скажешь все сама, когда вернемся. кастории вдруг невероятно сильно хочется спать. она опускается на землю, подкладывая под голову мешок с льняной мукой. пока она злится на гиацину, это значит, что гиацина жива. пока она обижается на фаенона, это значит, что он жив. и это делает ее тело, пропитанное черным ядом, чуть менее невыносимым. узоры на лице мидея изгибаются на свету последних языков пламени, и кастория понимает, почему мидей их носит. он, как и король, тоже дурак.