беззвездная ночь

пламя багряной птицы iii

белые каменные стены дворца впитывают в себя тепло уходящего дня. под пальцами чувствуются маленькие вертикальные выемки, похожие на письмена. это трещины времени, а может быть, следы из детства, далекого, как свет луны и сказки на языке, который не понимаешь, но любишь. в воздухе стоит запах цитрусов и эвкалипта, а под ногами — корзинка с гранатами. когда фаенон уходил во дворец, он был очень встревожен чем-то. мидей так мало может сделать для него, пусть это будет хотя бы что-то похожее на солнце. фаенон и сам похож на солнце, только не такое красное и предзакатное, как гранаты, а белое-белое, в зените, на вершине мира. мидей знает, что фаенон справится. мидей сам справляется только благодаря ему. он все еще окончил академию на год раньше положенного благодаря ему. фаенону не нужно об этом знать, потому что знание делает уязвимым. от этой мысли больно где-то в груди, там, где кричит феникс. мидей давно не слушает слов, что его бог говорит ему. все злое и жестокое, что он мог бы сказать ему, мидей уже сказал себе сам. иногда он завидует героям древних эпосов, которые он читал. они могли обращаться друг к другу невозможно поэтичными словами, и их красноречия хватало, чтобы проложить путь к домам и сердцам богов. мидей совсем не красноречив. его языка едва хватает для переводов, не отражающих и маленькой доли ошеломляющей красоты. мудрые люди древности говорили, что для того, чтобы смотреть на солнце, нужны особые глаза. мидей поднимает взгляд как раз в тот момент, когда солнечный луч скрывается за облаком. потому ему особенно радостно услышать приближающиеся шаги на крутой белой лестнице. мидею больше не нужно пытаться смотреть на солнце. он видит, как фаенон спускается из бокового выхода отрывистым шагом, сбивающимся на бег. мидею мгновение кажется, будто сейчас фаенон обессилено упадет в его руки, и в последний момент успевает остановить свой жест. фаенон, запыхавшись, останавливается и устало улыбается. — как все прошло? — отвратительно, — фаенон смеется немного лающими звуками. он всегда делает так, когда очень разочарован в себе. мидей осторожно сжимает его плечо пальцами, ровно настолько, чтобы фаенон чувствовал, что больше не нужно бежать. мидей чувствует, как рука фаенона ложится поверх его руки, словно хочет переплести их пальцы. где-то глубоко внутри сердце пропускает удар, а потом еще один. мидей никогда не думал, что можно умирать больше раза в секунду. фаенон садится на корточки у белой стены, и на его лицо падает показавшаяся из-за облака солнечная полоса.  — мидей, будет война, ты знаешь? где-то далеко гремит гром. — да. у совета есть стратегия? — они боятся. императрицу даже немного больше, чем войны. а императрица, возможно, считает меня полным идиотом. министров, правда, тоже. а еще мне кажется, что наставник анакса что-то знает о том, как вести войны, просто забыл. странно, правда? он говорил безумные вещи, но почему-то только они имели какой-то смысл.  фаенон поднимает со дна корзинки гранат и медленно перекатывает его из одной ладони в другую. в его руках он выглядит, как сердце. — а еще они все почему-то хотят говорить со мной. я пытался незаметно уйти, но эти министры буквально мне проходу не давали. тот, который отвечает за снабжение, постоянно говорил про масло. представляешь? нависает над столом и все твердит, что наши солдаты умирают, нашим солдатам нужно масло.  — один философ говорил, что масло — это желтая кровь государства. мидей опускается на корточки рядом с фаеноном. — правда? — нет. фаенон смотрит на него распахнутыми голубыми глазами, голубее самого неба, и вдруг смеется. мидей удовлетворено хмыкает. — ты только что это придумал, чтобы меня развеселить, да? — конечно. на самом деле какой-то философ действительно так говорил. но, пока фаенон смеется, это совершенно неважно. у него выступает маленькая жилка на лбу, и мидей радуется, что не стоит сейчас, потому что где-то внизу живота затягивается теплый узелок.  солнце садится в виноградные листья, путаясь в лозе, вплетая лучи в плетеные ограды, прежде чем скрыться под синим ночным покрывалом. гранатовое сердце в руках фаенона раскалывается надвое, и из него текут тонкие потоки красной крови, словно из вен. — кажется, я с утра ничего не ел, — голос фаенона звучит виновато. — ты хочешь? по его пальцам течет красный гранатовый сок, и мидей мгновение думает только о том, как бы хотел пить его с рук фаенона. он рефлекторно подставляет ладони, чтобы капли не падали на землю, и понимает, как это глупо. — ну вот, теперь ты тоже весь в соке. а я бы тебя сам покормил зернышками, чтобы руки чистые остались.  мидей, как завороженный, не может оторвать взгляда от красных разводов на молочно-белой коже ладоней фаенона. словно это таинство. словно это продолжение красных узоров, которые горят на его собственном лице и плечах. зернышки граната ловят гранями запоздалые закатные лучи. — хочу. — что? — дай сюда. мидей забирает половину фрукта и сосредоточенно смотрит на нее, чтобы найти место своему взгляду, а потом фаенон тихо смеется и отделяет одно зернышко от белой кожицы. мидей чувствует на своем лице взгляд его синих, ярче неба, глаз. пальцы не слушаются, и несколько зернышек лопаются под его кожей. зерна граната похожи на драгоценные камни. говорят, один несчастный влюбленной бог так страдал по возлюбленной, что оставил ей блюдо рассыпанных гранатовых зернышек, которые мерцали, как самоцветы, и она вкусила зернышко и навечно осталась с ним. и был тот бог покровителем мира ночи, мира мертвых. и была та дева возлюбленной тени. наверное, когда гранатовое зернышко лопается внутри, что-то происходит с человеком. словно его связывают нити крови, растекаются по нему, разгорячая тело. когда мидей поднимает между пальцами красный граненый самоцвет из яркого сока, ему кажется, что солнце продолжает нагревать воздух из-за горизонта. фаенон смотрит мидею в глаза и протягивает к губам алое зернышко граната. мидей, не позволяя себя моргать, повторяет его жест. из пальцы одновременно касаются губ друг друга. главное — не закрывать глаза, чтобы не выдать слабость. шершавые мозолистые пальцы по мягким губам, сухие обкусанные губы по мягким пальцам. это тоже таинство, клятва на крови природы.  если масло — кровь государства, то пусть хотя бы на вечер их кровью будет сладкий гранатовый сок. — эти министры так меня измучили, что я чуть не потерялся по дороге к тебе. тебе страшно, мидей? страшно, что однажды всего этого не будет? мидей бы отдал так много, чтобы с этого вечера из кровь была связана и они никогда не терялись. — в кремносском нет слова «страх», ты же знаешь. есть только слова о том, что нужно встречать неизбежное. — с улыбкой? фаенон жует гранат, и мидей знает, что ему прямо сейчас очень страшно и хочется спрятаться ото всех во дворец, сделать его таким же безопасным местом, как в детстве.  — нет, просто встречать. — но ты сейчас улыбаешься. — разве? мидею нравится делать глупые вещи, чтобы фаенон чувствовал себя лучше. он хочет сказать, что страх фаенона — это то, что делает его человеком, за которым пойдут охемцы, ведь он такой же, как они. мидей глотает гронатовое зернышко и ничего не говорит, потому что рот сводит от внезапно нахлынувшей на него терпкой сладкой горечи. в кремносском нет слова «страх», поэтому мидею придется учиться этому чувству без слов.  — давай прогуляемся немного. — расскажи мне, какую еще чушь вытворяли эти министры на собрании. всего несколько сот шагов вдоль живой изгороди, и фаенон будет воодушевлено кривляться, изображая глупых и нерешительных людей из правительства, которые так ничего и не поняли. и мидей понесет корзинку с оставшимися гранатами, и это будет его оправданием, чтобы иногда — совсем нечасто — касаться рук фаенона и слегка прилипать к ним из-за сладкого сока. виноградная лоза медленно отдает впитанное за день тепло солнечного света. мидей знает, что, чтобы смотреть на солнце, нужны особые глаза. мидей не отрывает взгляда от фаенона, пока за ними все дальше остаются белые стены дворца.