беззвездная ночь

бремя золотого величия N

всегда заканчивается и начинается одинаково. те же голоса затихают и восклицают, те же движения обрываются и рождаются. шорох карт прекращается и возвращается, и так год за годом. год за годом эти бесполезные люди спорят и восклицают, пытаясь доказать мирозданию и богам свою собственную важность.  стоят ли их жизни хоть чего-нибудь? аглая знает ответ на этот вопрос. она отвечает на него молча, она наблюдает за ними столько, сколько они не живут. с равнодушием, выточенным, как клинок, она прослеживает петлю, круг, спираль. годы идут. и год за годом аглая слышит одни и те же амбиции и страхи.  и лишь слова, подвластные времени, слегка изменяются. забываются старые, возникают новые, и вот языка, на котором аглая познавала горе и радость, уже не существует. разве не забавно?  — вот, посмотрите, если мы расставим здесь гарнизоны, мы сможем выиграть немного…   — времени? — подсказывает аглая.  повисает тишина. опасная, острая, хлесткая. палец генерала не двигается с карты, замерший там в ожидании, когда его отрубят одним легким движением. уголки губ аглаи дрожат, словно она вот-вот засмеется. эта улыбка всегда была надежнее любого лезвия в рукаве. расчет, тайный знак, символ. она поднимает голову, смотрит в никуда и довольствуется тишиной.  это не шоу и не спектакль, но что-то близкое. но аглая не мелочная. она ждёт, когда карта снова зашуршит, бумага слегка сомнется, а палец генерала догадается о помиловании. всего несколько секунд, и она растягивает их, как детскую игрушку, как паутину, натянутую между ладонями, и наслаждается.  — боюсь, кому-нибудь придется объяснить мне, где лучше разместить гарнизоны.  нити паутины лопаются, и секунды снова становятся быстрыми и неуловимыми. звуки возвращаются, движения становятся резкими. свиток с новой картой катится по столу, чтобы свеситься с него, как виновные свешиваются с виселицы. распахиваются счетные книги. цифры, которые аглая не видит даже в своей темноте, пляшут на всех страницах запретной для нее стратегии. как долго будут перемещаться эти гарнизоны? сколько это будет стоить?  сколько душ? сколько зерен? сколько дней под палящим солнцем за эти зерна? сколько стали? сколько крови? сколько истоптанных солдатских подошв и порванных завязок на сандалиях? сколько пыли поднимется над дорогами?  но ответ всегда, конечно, в золоте. и лишь иногда в серебре.  аглая слышит фаенона до того, как он подбирает первое слово. стук его пальцев отдается дрожью на гранитной поверхности стола. он нервничает. он хочет показать, что тоже чего-то стоит. он вот-вот попытается вникнуть в суть дела. он не понимает, почему мидеймос не сидит рядом с ним. его вопросы, такие очевидные, они пахнут юностью и неуверенностью.  за этим столом ничто не имеет смысла. ничто не решается этими людьми. аглая сказала бы ему: слушай и думай. но это урок, который дают без подготовки, молча и едва заметно. лучшие из лучших знают, что каждое действие в этом зале прямо сейчас — всего лишь иллюзия действия.  — пусть наставник анакса объяснит, где вы хотите разместить гарнизоны. это позор для генерала — не иметь слова в своем собственном плане. еще немного, и почти каждый здесь захочет крови анаксы. разве может ученый знать о военном деле хоть что-нибудь? он сам думает об этом, как об унижении, его мысли застревают в его легких, и аглая чувствует их копошение. он знает, что делать, но отказывается это признавать.  он не нужен здесь. его не нужно спрашивать. аглая переполняет чашу его терпения, чтобы он ушел, чтобы он оплакивал свое раненое самолюбие. и тогда она даст ему все, что будет необходимо для защиты города. нужно только напомнить анаксе, что у него должен быть, обязан быть, есть идеальный план.  — я полагаю, господа хотят отодвинуть линию обороны как можно дальше, к сельской местности, — говорит анакса, и слова царапают ему горло. — это логично. перенести основной удар на деревни, эвакуировать жителей в охему. народ не пострадает.  — хорошо, — аглая кивает. — вы согласны с ними?  она наслаждается секундой мнимого облегчения. она заставляет этот чудесный, извращённый разум работать. и сейчас он снова — в какой раз? — оскорбит хрупкую гордость командиров и командующих.  они верят, священный город невозможно взять, и забывают, что аглая уже сделала это своими руками.  — это открытое пространство. нет укреплений, нет стен. эти солдаты задержат течение, но не удержат.  — тогда построим укрепления.  — мы не успеем. да и придется строить от горизонта до горизонта. течение все равно будет у ворот охемы. мы точно знаем, с какой стороны, — анакса дергает плечом, увлеченный загадкой, и не замечает, сколько ножей сейчас вонзит в стратегию штаба. — пройти со стороны гор, чем бы они ни были, невозможно, это правда. но, оставаясь в охеме, принимая сюда людей, мы перекроем себе пути отступления.  — и что вы предлагаете? — нетерпеливо спрашивает генерал, забывший о страхе за собственный палец.  смотри на них, думает аглая, слушай их. понимает ли фаенон, кто здесь глупец, а кто гений? его ответ должен был появиться до того, как анакса произнес первое слово.  — нам нужно перенести столицу. куда-нибудь, где хотя бы больше одной дороги.  негодование и гнев рождаются в душах всех этих уважаемых знатных людей, как пожар. они вскакивают, споря с самой возможностью вести сражение в охеме. это невозможно. охема священна и вечна, ее ворота священны и вечны, как можно покинуть самое безопасное место в амфореусе добровольно?  как можно слушать ученого, ни знающего ни единого слова военного дела? аглая не спрашивает их. она выливает кувшин вина в чашу терпения анаксы. он встает со своего места, отодвигая стул с таким звуком, словно ногтями сдирает плоть с костей. увлеченные спором, эти люди даже не замечают его ухода.  аглая слушает, слегка склонив голову к плечу. больше ничего интересного, больше ничего важного. только иллюзия действий и иллюзия умов.  она уже знает, как заставит анаксу действовать.