беззвездная ночь

хрупкое постоянство памяти NN

с этого места все кажется таким простым и понятным. вот мир, раскинувшийся перед ним, целый и необъятный от одного горизонта до другого. анакса уже и не помнит, был ли здесь когда-нибудь раньше. ветер играет с его волосами, шепчет что-то на неведомом языке. когда-то анакса его понимал. лёгкие буквы, состоящие из петель и спиралей, лёгкие звуки, похожие на перезвон колокольчиков.  он помнит, как развешивал косточки вишни, осколки кварца и камешки, похожие на гранат, над дверью и окнами дома и ждал чего-то. только вот ни слов ветра, ни хозяина того дома уже и не вспомнить.  так или иначе, у охемы крепкие стены. анакса чувствует их спокойную, недвижимую мощь под своими ногами. он может понять, почему никто ему не верит. он бы и сам не поверил. стоя здесь, невозможно допустить мысль, что эти стены могут задрожать. и невозможно хотя бы на секунду задуматься о том, что когда-нибудь они рухнут. — наслаждаешься видом?  анакса не двигается. от одного звука этого голоса все в нем переворачивается, разрушается, рассыпается и собирается заново. он не знает, на каком языке императрица говорит с ним. должно быть, на том же, что и ветер. он не понимает их обоих, даже если ее речь напоминает речь человеческую.  анакса не оборачивается к ней, притворяется глухим к насмешке, на которую не было ни одного намека в ее тоне. она унизила его на собрании штаба, как и всегда. императрице не нужно говорить, что он ошибается, за нее это скажут другие. ей достаточно лишь указать на него своей тонкой изящной рукой, чтобы спустить с цепей всех демонов.  как можно верить в богов, когда существует она? она ходит по земле, как люди, она использует в речи слова человеческого языка, она прекрасна человеческой красотой, она во всем напоминает людей. и все-таки перед ней склоняются головы еще до того, как ей это понадобится.  анакса знает, что любит ее. это чувство существует в нем дольше, чем он себя помнит, оно родилось задолго до того, как родился он сам. еще под светом звезд, должно быть. или еще раньше, до того, как солнце впервые взошло над миром, до того как день впервые сменил ночь, а ночь впервые сменила день.  анакса знает это, потому что, если бы он не любил ее с начала времен, он бы возненавидел ее в день их первой встречи.  — я собираюсь покинуть охему, — говорит он, не глядя на императрицу. — я не самоубийца. я знаю, к чему идет дело.  — тебе здесь ничего не дорого? — спрашивает императрица. ее пальцы ложатся на плечо анаксы, она почти касается его лица и все же нет. — даже эта девочка, которую ты вздумал учить?  — ты всегда все знаешь.  — ты сам мне рассказываешь, — она обходит анаксу и встает перед ним, закрывая собой всю красоту мира, — по доброй воле.  — я этого не помню.  — ты никогда ничего не помнишь. я уже привыкла.  ее голос лишен интонаций, она не смеется и не улыбается. в этом она несовершенна. не в своей слепоте, только не рядом с анаксой, потому что она словно всегда видит его насквозь. прямо сейчас она знает, какое у него выражение лица. он сам не знает, а она пальцами стирает жесткую линию его губ.  — я тебе не нужен. никому в твоем штабе не нужны мои советы. какой смысл? я ничего не могу сделать, и я не хочу быть здесь и молча смотреть, когда люди будут умирать.  анакса прикрывает лицо, задевая ее руку у собственного подбородка, лишь бы ее не видеть. только это не помогает. это никогда не помогает. золотая императрица вплела себя в его мысли. она использует его, как ей хочется. анакса — еще один инструмент для нее, как остальные люди.  испытывала ли она когда-нибудь горе и радость? любит ли она сама хоть кого-нибудь на этом свете, или даже фаенон и леди трибиос, подобравшиеся к ней ближе всех, не имеют никакого смысла, кроме меры пользы?  анакса не верит в богов, но люди склонны создавать себе идолов, и его несовершенный идол стоит перед ним и слушает его исповедь. ее это не трогает. ей не нужны его оправдания. анаксе плевать. он не безумец, и своя жизнь ему все еще дороже. он лишь немного будет скучать по охеме, гиацине и императрице со всем ее двором. если вспомнит, конечно.  — вот как. анакса отворачивается, чтобы уйти, но не успевает. рука императрицы исчезает с его челюсти, проходит меньше мгновения, его сердца не хватает на удар. она хватает его за волосы так больно, что приходится зажмуриться. ее пальцы впиваются в кожу головы и тянут вниз.  — смотри на меня, когда я с тобой разговариваю.  анаксе остается только подчиниться. он открывает глаз, рассматривает прекрасное лицо императрицы. он хочет стереть кровавую слезу на ее щеке, но она не позволит. ее хватка становится крепче.  — жалкий идиот, — шепчет императрица, как проклятье. — ты пытаешься сбежать, ничего не сделав. если тебе так невыносимо думать о человеческих смертях, найди способ спасти охему.  — это невозможно. если мы не эвакуируемся…  — значит, ищи другие пути. люди считают тебя умным человеком.  — а ты?  она не отвечает. ее слепые глаза прожигают анаксу насквозь, он хочет в них утонуть. кровавая слеза скатывается по ее лицу и пачкает ее платье. так просто было бы упасть перед ней на колени, дать ей власть над собственной жизнью. так просто было бы подарить ей себя до конца.  но анакса всегда дает ей так много, и он тоже хочет забрать у нее что-то важное. он высвобождается из ее хватки, делает шаг назад, тяжело дыша, и не может найти подходящих слов. не тогда, когда это он ждёт ее ответа. императрица смотрит на анаксу с тем же отрешенным выражением лица. он получит свое.  тело анаксы врезается в ее тело, он хватает ее за плечи и целует, почти кусает ее губы, отчаянно желая найти ответ на свой вопрос. она, мягкая и теплая, поддается, и ее кожа плавится от его ледяных прикосновений.  видит ли их кто-нибудь? нужно ли об этом беспокоиться?  — конечно, нет, — шепчет аглая, и ее рука снова в его волосах. — с возвращением, дорогой.  анакса не помнит, как они спускаются вниз. он не помнит, как они добираются до мраморного дворца и одного из ее кабинетов, он не помнит, что говорит ей и что она отвечает.  между тем, как они стоят на стенах города, и тем, как он наконец видит ее обнаженные бедра, нет времени и расстояния. есть только она, и он дышит ее кожей, он повторяет ее имя, он оставляет следы на ее рёбрах пальцами и зубами.  анакса не помнит, как это впервые произошло. он не помнит, когда аглая появилась в его жизни. он не помнит, было ли хоть что-то до нее.  анакса не знает, как каждый раз у него получается убедить самого себя, что это ничего не значит. что-то в нем ломается и собирается заново, когда аглая перед ним, под ним, вокруг него. она всегда добирается до его души, касается своими теплыми пальцами и никогда не отпускает.  — подожди немного, — просит она, и анакса вглядывается в ее лицо, пытаясь понять, не больно ли ей. — не беспокойся. я просто хочу с тобой поговорить.  — хорошо.  аглая тихо смеется, это звук теряется в теле анаксы, а ее тело становится еще более мягким и тёплым, когда напряжение отпускает ее. она такая красивая. ее рот приоткрывается, как будто слегка в удивлении, и она осторожно прислушивается к ощущениям и к тому, о чем хочет говорить сейчас.  — ты бы правда ушел?  — если бы ты меня не остановила, да, я думаю, — анакса старается быть честным. — я не помню, что нужно делать.  — ты мне никогда не говорил.  — не хотел тебя… обременять. я разберусь, — у анаксы перехватывает дыхание. — я бы не простил себя, если бы ушел.  — я знаю. ты бы, вероятно, это не пережил, — аглая обхватывает его лицо руками. — может быть, это было бы к лучшему. — не нужно разбивать мне сердце прямо сейчас, пожалуйста.  — тогда хорошо, что ты здесь. и ты всегда мне нужен. любым.  — я постараюсь это запомнить.  анаксе приходится найти это забавным, чтобы она снова тихо рассмеялась. аглая едва заметно качает головой и оставляет поцелуй в том месте, которое обычно скрывает повязка.  — хотя бы ты не давай обещаний, которые не можешь исполнить. а теперь двигайся.  анакса ни за что не может — да и не хочет — ей отказать.