Make America Great Again

Уборная Roseland Ballroom, куда Август проскользнул тенью за Гитлером, принадлежала к ветви общественных клозетов, что в девяностые годы процветала во всяком мало-мальски уважающем себя заведении — от рок-притона до вокзала, — и все они чудились исчадием единого зодчего, творившего в беспробудном разочаровании родом людским. Стены, одетые кафелем оттенка «госпитальная хлорка», несли на себе шрамы многолетней брани между половыми тряпками и посетителями — брани, обернувшейся для уборщиков безоговорочной капитуляцией. Граффити покрывали всякий вершок, достижимый для длани с маркером: угловатые письмена прославляли названия групп, столбцы сомнительных телефонов сулили знакомства, вздымались сентенции вроде «Radiohead — не музыка, но диагноз» и загадочное «Том Йорк, откликнись», под коим неизвестный присовокупил «занят, это я». Местами плитка расходилась трещинами, а в углу, у самого потолка, сиротливо скулила флуоресцентная лампа, ронявшая надтреснутый гул — старческую исповедь всех ламп дневного света, переживших срок, отпущенный им заводской гарантией. Пол, вымощенный восьмигранной мозаикой, лоснился влагой — не проточной, но въедливой испариной, какая сочится из стен в помещениях, навеки лишённых окон. Три раковины выстроились вдоль стены, слепя нержавеющим блеском; одну, однако, закупорило бумажное полотенце, размокшее в подобие папье-маше. Мыло отсутствовало напрочь — его замещал сирый обмылок, скорчившийся на бортике и напоминавший о былом великолепии с красноречивостью римских руин, шепчущих о величии павшей империи. Зеркало, огромное, в целую стену, глядело сквозь частокол засохших брызг и отражало помещение с брезгливой неспешностью. Предпоследняя кабинка затаилась с замкнутой дверцей. Из-под неё, точно немые свидетели, высовывались носки грузных кожаных ботинок, вне сомнений принадлежавших Гитлеру. Он сидел там уже минут десять. Август замер у порога и принялся переминаться, слыша, как подошвы его кед липнут к кафелю, всякий раз производя робкий, виноватый звук, похожий на украденный поцелуй. Музыка — «My Iron Lung» уже иссякла, и сквозь переборки сочилось нечто свежее, угадывалась «Black Star» — просачивалась она приглушённым басовитым гулом, и в нём тонули отдельные ноты, оставляя одну ритмическую пульсацию, схожую с дальним биением чьего-то перепуганного сердца. — Адольф? — позвал Август, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ты как? Ответа не последовало. Только тишина и всё тот же приглушённый гул басов. Август подождал минуту, другую, пересчитывая трещины на плитке и стараясь не думать о том, что концерт, возможно, проходит сейчас без него, что Том Йорк там, на сцене, поёт, а здесь, в туалете, пахнет хлоркой, и его лучший друг сидит в кабинке, не подавая признаков жизни. Тревога, которая до того дремала где-то в районе солнечного сплетения, начала просыпаться с новой силой и проявлять признаки нетерпения. — Адольф, — повторил он громче, подходя ближе к кабинке. — Ты там уснул? Тишина. Август постучал, сначала тихо, костяшками пальцев. Потом громче, ладонью, и звук этот, гулкий и тревожный, разнёсся по пустому туалету, отражаясь от кафельных стен. И тут дверь подалась — Гитлер, оказывается, даже не запер её. Она медленно, со скрипом, отворилась внутрь, и Август увидел Гитлера. Тот стоял, прислонившись спиной к стене кабинки, в тесном пространстве, где даже одному человеку было неуютно, а двое могли разместиться только при условии полного отсутствия понятий о личных границах. Лицо его, и без того бледное, теперь казалось вырезанным из слоновой кости, а красные пряди волос, слипшиеся от пота, прилипали ко лбу, образуя причудливый орнамент. Но самое главное — глаза. Те самые глаза, что заставили Августа замереть там, в зале. Теперь они смотрели прямо на него — не мигая, не отрываясь, — и в них пылал огонь, отражал розовым белки. — Адольф… — начал Август. Гитлер подался вперёд, его рука взметнулась, вцепилась в футболку Августа, с медведем Radiohead, которая была точной копией его собственной, и одним резким, судорожным движением втянула долговязого друга внутрь кабинки. Ноги Августа заплелись о порог и он ввалился в кабинку с грацией подстреленной цапли, едва не повалив их обоих на толчок. Дверь за ним с грохотом захлопнулась, и теперь они стояли друг напротив друга — точнее, друг на друге, ибо кабинка была столь тесна, что между их телами не поместился бы и свежий номер «NME». — Ты чего? — выдохнул Август, пытаясь отстраниться, но его спина уже упёрлась в дверь, а впереди была только грудь Гитлера, обтянутая чёрной кожей косухи. — Закрой дверь, — прошептал Гитлер. Вернее, попытался прошептать: на деле из его горла вырвался хриплый, сдавленный звук, похожий одновременно на команду и на мольбу. — Запри. Август, повинуясь рефлексу, нашарил позади себя задвижку и защёлкнул её. Металлический лязг прозвучал как-то слишком окончательно. Теперь они были заперты в кабинке мужского туалета, вдвоём, посреди концерта Radiohead, и мир за пределами этой кабинки словно перестал существовать. — Ты слышал? — спросил Гитлер, и это прозвучало так, будто речь шла не о музыке, а о гласе, исходящем из неопалимой купины. — OUR new song. Он пел её для нас. Для меня. Ты видел, как он посмотрел? Он меня увидел. Он знает. Знает, что я не просто кто-то. Я часть этого. Часть звука. Часть… — Он запнулся, делая судорожный вдох; пальцы его, всё ещё стискивавшие футболку Августа, принялись подрагивать. — Я чувствую музыку, — продолжал он, и голос обрёл интонацию, обыкновенно приберегаемую им для речей о Radiohead, но удесятерённую, точно пропущенную сквозь некий сокровенный усилитель, интонацию, уже граничившую с молитвенной. — Она проходит через меня, как электричество. Я могу её потрогать. Вот здесь. — Он ударил Августа ладонью в грудь, туда, где под кожей билось сердце. — Каждая нота игла. Каждый аккорд разряд. Это не просто концерт, это… контакт. Подключение. Я подключён, понимаешь? И он меня услышал. Том Йорк меня услышал. Понимаешь? Август внимал сему потоку; в голове его метались обрывки мыслей, не способные зацепиться за реальность. Он смотрел на Гитлера: на покрасневшие белки, на полузакрытые веки, на зрачки, в тусклом свете кабинки превратившиеся в два чёрных колодца. Где-то в глубине сознания, ещё не всплывая, начинало формироваться смутное, тревожное понимание. Нечто иное, чуждое, чему Август, никогда доселе с оным не сталкивавшийся, не умел дать названия. Он попытался отстраниться, но отстраняться было некуда. Спина его всё ещё упиралась в дверь, а бёдра Гитлера, обтянутые чёрными джинсами, уже соприкасались с его собственными, создавая невыносимое для игнорирования давление. — Адольф, подожди, — начал он. — Давай выйдем. Тебе нужно… воды. Или свежего воздуха. Ты слишком… Он не закончил. Взгляд Гитлера метнулся на мгновение в сторону, затем вернулся к Августу, и сам он вдруг подался вперёд, прижав свои губы к его губам. В сем смыкании уст, неуклюжем и отчаянном, уже брезжило нечто от древнего блудодейства, от печати змия, наложенной на всякое смешение плоти. Словно познание, совершённое без благословения, словно вкушение запретного плода, обречённое извергнуть вкусивших из Эдема. Поцелуй сей, торопливый и судорожный, явил собою не столько ласку, сколько столкновение двух лиц на скорости, не предусмотренной никакими уставами. Август замер. Мозг его, привыкший перемалывать мир последовательно и рассудочно, засбоил. Губы Гитлера, сухие и горячие, песок в полуденный зной, двигались с судорожной, агрессивной настойчивостью, как и прежде его слова. — Адольф, — пробормотал Август в перерыве между поцелуями, пытаясь восстановить дыхание, — ты… мы… подожди… Руки Гитлера, освободившиеся от футболки Августа, начали путешествие по его телу, вниз, к талии, к поясу его камуфляжных шорт. Август, чьи собственные руки застыли в воздухе, не зная, хвататься ли за плечи друга, отталкивать ли его или, напротив, притянуть ближе, чувствовал, как сквозь толстую ткань джинсов и шорт, сквозь все слои фланели и хлопка, к его бедру прижимается что-то твёрдое и горячее. Осознание этого факта пришло не сразу — оно добралось до его мозга с задержкой. А когда добралось, Август с ужасом и стыдом понял, что его собственное тело, предательское, не спросившее разрешения, отвечает тем же. — Адольф, — выдохнул он в макушку друга, и его голос дрожал. — Пожалуйста. Это… это неправильно. Ты сам не свой. Ты не понимаешь, что делаешь. Но Гитлер, чьи губы уже переместились с его рта на шею, оставляя там влажный, горячий след, только пробормотал что-то неразборчивое, в чём Августу послышалось «помоги мне» и «я знаю, что делаю», хотя в каком порядке и в какой связи, он разобрать не мог. Его руки уже расстёгивали ремень на шортах Августа с механической, лишённой колебаний настойчивостью, с какой раньше перебирали струны. Прежде чем продолжать хронику этого вечера, уместно сделать краткое отступление и помянуть особую, священную природу музыки — в жизнях обоих героев она занимала престол, обыкновенно отводимый божеству, церкви и священному писанию вкупе. Всякая эпоха извергает из недр собственных богов, и если античность населила Олимп антропоморфными тиранами, а средневековье водрузило на престол единого и невидимого, то девяностые годы двадцатого столетия, сами того не сознавая, воздвигли культ колебаний — пророки его носили фланелевые рубашки и терзали гитары в подвалах под неоновыми лампами. Религия эта владела храмами — концертными залами с облупленными потолками; иконами — обложками альбомов, выцветавшими на стенах сырых квартир; мучениками — павшими молодыми и оттого навеки прекрасными; и адептами — юными созданиями с воспалёнными веками, в час возгорания софитов переживавшими толчок, что их предки переживали, падая ниц перед алтарём. Только взамен благовоний здесь курились сигаретный дым и дешёвый ладан машин сценического тумана, но разве дым которому поклонялись истинные обитатели Американской земли им же не является? Взамен псалмов звучали гитарные риффы; а евхаристию заменяли пластиковые стаканчики с разбавленным пивом. Суть же — то, что разыгрывалось внутри человека, замершего с закрытыми глазами у самого источника звука, — оставалась незыблемой через тысячелетие: растворение себя в чём-то грандиозном, выдирание из оков телесной оболочки, краткий, но ослепительный контакт с субстанцией, невыразимой словами без унижения. И пока Август с Гитлером стояли в тесной кабинке мужской уборной, сквозь стены, сквозь басовый гул, сквозь дрожь пола пробивалась «Street Spirit» — песнь, немыслимая к слушанию без ощущения, будто нечто ледяное, чужое и одновременно нестерпимо близкое стискивает сердце костяными перстами. Голос Тома Йорка, этот надтреснутый, неземной инструмент, плыл над толпой, запах грозы над выжженным полем, и роняемые им слова мнились письменами, выведенными не демонической силой, о какой сам певец как-то упомянул вскользь. Ряды домов, давящие на плечи, синие длани мёртвого общества, шарящие по душе без дозволения; треснутые яйца и гибнущие птицы, чьи крики — последняя битва за обречённое дыхание, — вся эта образная вязь была столь мрачна, что даже самые беззаботные фанаты, явившиеся развлечься, дважды моргали, чуя под рёбрами смутный, неразрешимый холодок. Для тех же, кто балансировал на грани меж жизнью и экстазом, для тех, в чьих зрачках отражались не софиты, а древнее и тёмное, эта песнь оказывалась сродни пророчеству. Или, вернее, эпитафией, произносимой над ещё живым телом, добровольно возложившим себя на алтарь собственных страстей. Последний светлый миг в жизни. Не всегда легко понять что это именно он. Последний, когда мир ещё держал очертания, а будущее, маячило за горизонтом россыпью огней невидимого поезда, покуда гудка не расслышать; последний, когда они стояли вдвоём против целой вселенной и вселенная, мнилось, шла на уступки. Запах хлорки и сигарет, вибрации баса сквозь кафельную стену, горячечный шёпот Гитлера — и сились угадать, в чём именно тогда случился надлом. Но всякий раз воспоминание утекало, как вода сквозь пальцы, не даваясь в руки, не позволяя почувствовать тот единственный аккорд. Впрочем, всё это вершилось потом. А пока — пока в кабинке мужского туалета Roseland Ballroom, под финальные такты самой сумрачной песни самого сумрачного альбома, два тела сплетались в тесном пространстве, и руки, утром перебиравшие струны, теперь перебирали плоть, и губы, днём обсуждавшие модуляции и дисторшн, безмолвно находили путь в темноте, ведомые не зрением, не слухом. Дальнейшее слилось в калейдоскоп ощущений — влажных, горячих, сдавленных, — одновременно погруженных и вытолкнутых вовне, сквозь матовое стекло, коверкавшее пропорции и гасившее краски. Собственные руки Августа легли Гитлеру на талию, удерживая того от падения — ибо в исступлении своём Гитлер раскачивался, рискуя опрокинуться в унитаз, гигиенические достоинства сего сосуда пребывали, мягко говоря, сомнительны, нутро же хранило следы сотен предшественников. Пальцы Августа — длинные, музыкальные, ещё сегодня утром методично выводившие арпеджио на акустической гитаре, изучившие на ощупь всякую струну, всякий лад, всякую выемку грифа, — сомкнулись окрест чужой плоти: горячей, пульсирующей, парадоксально живой посреди этого вселенского холода. И двигались они с врождённым пониманием ритма — с чутьём, с коим всегда отыскивали верный темп на гитарном грифе, — будто тело было просто ещё одним инструментом, а происходящее меж ними — ещё одной песнью, не записанной на плёнку и не внесённой ни в один альбом. Гитлер — лицо его в тусклом, мигающем свете одинокой лампочки над кабинкой, дрожавшей, словно перегруженный маяк, мнилось ликом мученика, шагнувшего прямиком с полотна Эль Греко: та же вытянутость пропорций, та же бледность, граничащая с прозеленью, тот же взор, устремлённый одновременно внутрь себя и в бесконечность, — издал тихий, сдавленный стон. Стон походил разом на боль и на благодарность, на крик, задавленный в зародыше, на звук лопающейся струны, перетянутой выше допустимого. А руки самого Гитлера, неконтролируемые, торопливые, нашли ответный путь, скользнули книзу, под многослойные складки камуфляжа и хлопка, и Август, закусив губу до белого рубца, ощутил, как мир за пределами кабинки — концерт, музыка, голос Тома Йорка, всё ещё ткущий «immerse your soul in love», — схлопывается. Схлопывается до размеров этой самой кабинки: шесть плиток в длину, четыре в ширину; до жара двух тел, притиснутых друг к другу с отчаянием жертв кораблекрушения; до бешеного ритма сердец, колотившихся в унисон не столько друг с другом, сколько с бас-бочкой Фила Селуэя, всё ещё грохотавшей где-то за стеною, в иной, нормальной, ещё не сошедшей с рельс реальности. И в этом схлопывании чудилось нечто мистическое: само время, сама материя, сам распорядок сущего утратили всякую власть, оставив лишь эти два тела, этот влажный воздух, этот запах, эти движения — бессмысленные и оттого освящённые. «Immerse your soul in love», — выпевал Том Йорк за переборкой, не ведая, что речения его обращаются буквальным наставлением для двух юнцов, сжимавших друг друга в кабинке мужской уборной, и что эта любовь — если то была любовь, если у чувства вообще сыщется название, — оставалась пока единственным, что удерживало их на плаву, в то время как прочий мир уходил под воду, согласно обещанию песни.