Make America Great Again

Несколько лет, миновавшие после памятного концерта (Август возвращался к нему памятью с нежностью, Гитлер — с молчаливым, молитвенным раздражением), принадлежали к разряду отрезков, именуемых «годами становления», хотя вернее звались бы «годами топтания на месте с постепенным сползаниям вниз». Нью-Йорк за это время переменился ровно настолько, насколько переменился к концу девяностых всякий уважающий себя американский мегаполис: стал чуть глянцевее, чуть дороже, чуть неприветливее ко всякому, не способному предъявить кредитную карту. На Таймс-сквер окончательно изгнали порнографические кинотеатры, заменив их семейными ресторанами, где подавали бургеры размером с кулак младенца; в метро появились новые вагоны с кондиционерами, ломавшимися, впрочем, с неизменной регулярностью, с коей старые обходились вовсе без оных; а на углах, где ещё вчера торговали пиратскими кассетами, нынче стояли автоматы, продававшие банки с газировкой стоимостью в целый доллар, что для всякого, помнившего цену в пятьдесят центов, было равносильно удару ножом в сердце. Для Августа и Гитлера, однако, город оставался прежним — огромным, равнодушным, не замечавшим их существования. Они выпустили альбом. Двенадцать песен, записанных на дешёвом оборудовании в углу подвала, сведённых на стареньком четырёхдорожечном магнитофоне — в порыве вдохновения Гитлер нарёк его «наш ответ Джону Леки», — двенадцать треков, вобравших в себя все их надежды, все бессонные ночи, все ссоры и примирения. Альбом назывался «Моя Борьба». Когда Гитлер впервые огласил это название — дело шло поздним вечером, и они как раз доклеивали последние фотографии на обложки, — Август поднял голову и спросил с особым, едва уловимым выражением, заменявшим ему иронию: — Почему «моя»? Разве мы не вместе всё это делали? Разве это не наша общая борьба? Гитлер замер. В руке его, застывшей над стопкой кассет, дрожала кисточка с клеем. Лицо, только что хранившее спокойствие и даже призрак счастья — насколько сие вообще мыслимо для его физиономии, — перекосилось. — Потому что ты, — произнёс он тоном, каким прокурор зачитывает обвинительное заключение, — играл на гитаре так, словно у тебя пальцы из ваты. Потому что я тащил этот альбом на себе, пока ты возился со своими арпеджио, точно котёнок с клубком. Потому что каждый аккорд, который звучит не так, — это твоя вина, а каждая нота, которая звучит как надо, — моя заслуга. И потому что я — главная жертва этого проекта, Август. Я! Не ты. Ты просто играл. Я — страдал. Август выслушал эту тираду молча. Он уже открыл было рот, чтобы заметить, что без его гитары альбом состоял бы из одного лишь гневного вокала, но передумал. Спорить с Гитлером, когда речь заходила о титульных листах, было всё равно что спорить с Гитлером о чем либо другом. Он только пожал плечами и вернулся к своему занятию — вырезанию фотографий. На обложке альбома красовались их лица — запечатлённые в будке у Хоффмана, с характерным синеватым оттенком. Гитлер на своём снимке глядел в объектив с выражением человека, готового испепелить взглядом не только фотографа, но и всю фотоиндустрию в придачу. Его алые пряди волос, стоявшие дыбом после обработки гелем «Dep», напоминали корону тернового куста. Август на соседнем портрете выглядел так, словно его застали врасплох посреди важной мысли о чём-то печальном, — выражение, бывшее его обычным состоянием. Под фотографиями шло название, выведенное от руки готическим шрифтом, разработанным Гитлером лично: он потратил на это три дня и извёл пол-альбома для рисования. На обратной стороне — список песен, написанный тем же почерком, но более мелко, и адрес для писем, ведущий прямиком к почтовому ящику миссис Гольдблюм, приходившей в ужас всякий раз, едва там обнаруживалось нечто, адресованное «My Struggle Records». Альбом этот был, по мнению обоих, гениальным. По мнению остального человечества — нет. Хоффман, владелец магазина «Phonograph», всё так же ютившегося на Нижнем Ист-Сайде, согласился взять на реализацию несколько десятков копий на кассетах и даже, в порыве необъяснимого великодушия, пару коробок с CD, но продажи шли скудно. За первый месяц ушла одна кассета — её купил пьяный турист, перепутавший название группы с чем-то, слышанным по радио. За второй месяц — ни одной. За третий Хоффман, встретив Августа на улице, похлопал его утешительно по спине и пробормотал что-то про «сложный рынок» и «перепроизводство инди-продукта». Гитлер, со своей стороны, заглядывал к Хоффману всё чаще — и далеко не всегда с целью проведать судьбу собственного творения, пылившегося на дальней полке. Визиты эти носили характер исповедальный: уходил он один, возвращался поздно, на вопросы Августа отвечал уклончиво — «он мне задолжал за некие пластинки», «я думаю, он может нам помочь с распространением». А Август, наделённый ангельским даром не игнорировать очевидное (дар сей граничил с гениальностью), кивал и возвращался к подсчёту мелочи на лапшу. Впрочем, даже его ангельская наивность давала трещины всякий раз, когда Гитлер после очередного «визита к Хоффману» становился подозрительно тихим, усаживался на край матраса и принимался смотреть в одну точку на бетонной стене с выражением лица, свойственным людям, беседующим с невидимыми собеседниками. Бедность, в пенсильванские годы бывшая чем-то вроде временного неудобства, преодолимого при наличии амбиций, ныне превратилась в постоянного, назойливого компаньона — словно соседа, не поддающегося выселению. Денег, присылаемых родителями Августа, хватало ровно на то, чтобы не умереть с голоду, но недоставало, чтобы не думать о голоде постоянно. Они научились различать сорта дешёвой лапши по вкусу — навык, никому не желанный. Они знали, в какие дни недели в корейском магазинчике уценяли хлеб. Они спорили не о философии, а о возможности растянуть банку консервированного супа на два дня, и Гитлеровы аргументы в пользу «можно, если разбавить водой» неизменно побеждали Августовы «но это уже не суп, а вода с воспоминанием о супе». Август, со своей стороны, время от времени предпринимал робкие попытки намекнуть, что неплохо бы Гитлеру, ну, скажем так, поискать источник дохода, не связанный с шатанием по магазинам и нервными беседами с Хоффманом. Делал он это с той же деликатностью, с какой археолог кисточкой смахивает пыль с древней фрески, — обиняками, полутонами, через многозначительные паузы. Эффект, однако, неизменно превосходил все ожидания по части ярости. Гитлер, услышав даже отдалённый намёк на необходимость трудоустройства, впадал в состояние, близкое к извержению. Сама мысль о том, чтобы променять священные часы творчества на какую-нибудь кассу в занюханном магазине или, того хуже, на мытьё посуды в забегаловке, представлялась ему кощунством такого масштаба, что даже обсуждение её граничило с предательством. Работа, объявлял он всякий раз с интонацией, какою пророки обличают идолопоклонников, — это капкан для посредственностей. Это медленная смерть духа, замаскированная под заработок. И если Август не способен понять, что их альбом требует ещё больше времени, ещё больше самоотдачи, ещё больше жертв, — что ж, тем хуже для Августа и его мещанских представлений о жизненном успехе. После таких вспышек Гитлер обыкновенно хлопал дверью и отправлялся в очередное блуждание по городу, а Август оставался в подвале, глядя на гитару и размышляя о том, сколько ещё времени им понадобится, чтобы выйти из этого тупика, и выйдут ли они из него вообще. Радиохед, надобно отдать им справедливость, за прошедшие несколько лет трудились со щедростью, мало ожиданной от оксфордских меланхоликов: сначала явили миру «OK Computer» — альбом, перевернувший представление о том, как способна звучать рок-музыка на исходе столетия, а затем, не дав опомниться, обрушили «Kid A» — запись, где гитары истаяли, уступив место синтезаторам, драм-машинам и ощущению, что будущее уже наступило. Преданность Гитлера лишь принимала новые, лихорадочные формы. «Paranoid Android», «Exit Music», «Karma Police» — всякое слово въедалось в мозг, аки строка пророческого писания; «Everything in Its Right Place», «The National Anthem», «Idioteque» — всякое новое звучание мнилось откровением, зашифрованным в синтезаторных петлях и рваных ритмах. Теперь, шагая по мокрым нью-йоркским тротуарам, он прокручивал в плеере не только псалмы «The Bends», но и ледяные текстуры «Kid A», и параноидальные симфонии «OK Computer», и всё это сливалось в один бесконечный поток, перетекавший из ушей прямо в кровь; разочарование в мире и вера в музыку сплавлялись там в неразделимую субстанцию — густую, словно литургическое вино. Блуждания его по Нью-Йорку приобрели характер ритуала. Он выходил из подвала в обед, когда Август уже был в музыкальной школе, и возвращался затемно, исходив за день столько кварталов, что его ботинки, видавшие виды «Dr. Martens» с потрескавшейся подошвой, стирались о нью-йоркский асфальт с неестественной скоростью. Он знал город так, как знают его только бездомные, почтальоны и призраки. Он проходил мимо витрин, светившихся обещаниями лучшей жизни, мимо рекламных щитов с «Levi’s 501», мимо киосков с журналами — обложки их пестрели ликами счастливцев, выбравшихся из безвестности, — и с каждым шагом в нём копилось мутное чувство, знакомое людям, осознающим упущенный шанс, но не находящим в себе сил исповедаться в том даже наедине с собою. Дело было в ноябре, когда чувство это достигло критической массы. Полицейский участок, куда препроводили Гитлера, располагался в старом здании, построенном в эпоху, ещё не обучившую архитекторов экономить на уродстве. Фасад его, выкрашенный в цвет, более всего напоминавший застарелую мигрень, украшала облупленная вывеска с надписью «NYPD». Внутри пахло так, как пахнут все полицейские участки мира: застарелым кофе, дезинфицирующим средством, бумажной пылью, потом смесью страха и скуки, неразлучной с местами, где люди вынуждены ждать решения своей участи. Стены, выкрашенные в такой же мигреневый оттенок, были завешены плакатами о вреде наркотиков, розыскными ориентировками и пожелтевшими от времени объявлениями о правилах поведения. Гитлер сидел на деревянной скамье у стены, скованный не наручниками — это было бы чересчур для столь жалкого существа, — но присутствием полицейских за соседним столом. Лицо его, бледное и заострившееся, выражало одновременно ярость и брезгливость — комбинация, доступная лишь людям, считающим себя выше обстоятельств, доставшихся им по несправедливости мироздания. Полицейский за столом — мужчина с усами, напоминавшими уснувшую гусеницу, и с брюхом, говорившим о многолетней преданности донатам, — лениво заполнял какой-то бланк, время от времени поглядывая на задержанного. — Ты понимаешь, что это твой третий shoplift за два месяца? — произнёс полицейский тоном, приберегаемым для надоедливого насекомого. — Ещё немного, и это станет системой. Гитлер, с молниями во взоре, открыл было рот, чтобы разразиться речью о социальной несправедливости, о том, что голод — не преступление, а система, заставляющая людей голодать, — вот истинное преступление, но в этот момент дверь участка отворилась, и вошёл Август. Вид Августа, когда он переступил порог полицейского участка, мог бы растрогать даже каменную статую. Длинный, нескладный, в своём бессменном мешковатом пальто, когда-то тёмно-коричневым, а ныне цвета неопределённой печали, с кудрями, стянутыми в хвостик, наспех перевязанный резинкой, он явил собой портрет человека, живущего бесконечным решением проблем, создаваемых другими людьми. Лицо его, усыпанное веснушками — звёздами на бледном небе, — не выражало ни гнева, ни удивления. — Я за ним, — сказал Август полицейскому тоном, приберегаемым для реплик вроде «я за посылкой», «я за химчисткой», «я за диагнозом от врача». Полицейский поднял глаза, окинул Августа взглядом, говорившим: «Тоже мне, адвокат», — и, сверившись с бланком, буркнул: — Ты ему брат? — Друг, — ответил Август. — Ну, брат так брат. Забирай. Только объясни своему родственнику, что ещё раз — и он поедет на экскурсию в более отдалённое заведение. Август кивнул. Он ничего не сказал — ни полицейскому, ни Гитлеру. Он просто стоял и ждал, пока Адольф, всё ещё кипя невысказанным негодованием, поднимется со скамьи и прошествует к выходу с видом оскорблённого достоинства, свойственным людям, покидающим поле битвы, проигранной непутёвыми генералами. На улице, под моросящим дождём, превращавшим нью-йоркские тротуары в зеркальную гладь, отражавшую неоновые вывески, Гитлер наконец взорвался: — Ты видел этого… этого цербера?! Он смотрел на меня так, будто я преступник! Будто я кого-то убил! Я взял банку тунца! Тунца, Август! Ты понимаешь? Я не грабил банк, я не угонял машину! И они обращаются со мной как с отбросом! Это они — отбросы! Это общество — отброс! Система… Август слушал молча. Он слышал эту речь прежде — в разных вариациях, с разными эпитетами, но с тем же ядром. И он знал, что отвечать бесполезно, потому что Гитлер не хотел ответа — он хотел аудитории, присяжных, способных признать его правоту, и тогда его собственное поражение превратилось бы в обвинительный приговор всему человечеству. Всё это было, разумеется, деталями, частностями, мелкими несправедливостями в бесконечной цепи. Но в глубине, там, где слова кончаются и начинается бессловесное, оба они знали, что дело не в тунце. Причина — провал альбома. Мечты, казавшиеся такими осязаемыми там, в подвале, под жёлтым светом ламп, одна за другой таяли, как дым от сигареты. Нью-Йорк, обещавший стать сценой для их триумфа, обернулся бесконечным лабиринтом без выхода. Они шли через город, подсвеченный неоном, мимо киосков с кассетами, мимо баров, откуда долетала музыка и Август продолжал молчать. Его молчание было не осуждением, не поддержкой, не сочувствием. Он знал, что этот раз — не последний. Знал, что завтра, или через неделю, или через месяц кто-то снова позвонит ему из участка или из магазина, и он снова наденет пальто и отправится сквозь холодный ноябрьский вечер, чтобы вернуть Гитлера обратно. И продолжал он это делать, не рассчитывая на благодарность, не надеясь на перемены, не ожидая ничего, — в этом, возможно, и заключалась любовь, воспетая Томом Йорком в пророческом псалме «Street Spirit»: единственное, что остаётся, когда всё остальное уходит под воду.