ненавижу клубнику.

      Весеннее солнце уже давно висело над Пусаном, но Чимин этого солнца не видел, ведь до сих пор сидит в кладовой. Закрытый не по своей воле, но попавший в эту ловушку по собственной глупости. Он не мог и слова против сказать — ведь кто поверит 15-летнему парню, который еле на тройки учится?       А когда ему учиться? Когда ему следить за собой? Он красив от природы и умен от скуки, но почему-то именно таких судьба каждый раз проверяет на прочность. Ему не было равных ещё с того момента, как он пошёл в детский сад. Он не уступал никому ни в уме, ни в красоте. Так было ровно до 6 класса. Когда в класс зашёл он — яркий, буйный, но со своей долей особенностей, которые привлекали. Чимину не было до него дела, так же как и новенькому не было дела до самого Чимина. Это была не ненависть. Это была уступка. Мин Юнги — новенький, который не хотел выделяться. Да и проблемы ему тоже были не нужны. Не всегда внешний вид совпадает с внутренним миром человека. Мир Юнги был пуст и сер, без единой капли счастливых эмоций.       Ему были не интересны люди в этом классе. Он искал спокойствия и тишины, а нашёл парнишку на рост ниже, на голос выше, на эмоции ярче, на улыбку мягче. И не выдержал. Это была противоположность Юнги. И она его притягивала. На протяжении месяца он молча наблюдал за Чимином, не понимая зачем и для какой цели. Планов на будущее он не имел, от жизни ему не было нужно буквально ничего. Но в этот момент ему была необходимость увидеть страх в этих слишком уверенных карих глазах. Хотелось схватить эти рыжие волосы, оттянуть назад, увидеть боль и страх, мольбу и ненависть.       Юнги никогда не испытывал такое невыносимое желание причинить ужасную боль человеку. Тем более — они не знали друг друга. С этим желанием он жил первые два месяца учёбы. После сорвался: бороться с желанием причинить боль именно этому человеку пересилило, и в глазах его виднелся огонь. Именно эти глаза Чимин не забудет никогда. Он больше не сможет простить ни эти глаза, что смотрели на него с особой жестокостью, ни эти руки, что хватали его мягкие волосы, вырывая безумные клочья рыжины, ни эти ноги, что безостановочно били его за школой по всему телу, ни эти волосы, что безмятежно лежали в идеальной укладке и не думали спадать на тёмные глаза.       Тёмная и сырая кладовая сейчас не пугала так сильно, как понимание того, что как только эта дверь откроется — его снова изобьют. Никогда он не хотел так сильно остаться в этой затхлой сарайке, как сейчас. Либо он послушно, как ему сказано, посидит тут сутки, прогуливая уроки без причины, либо его снова изобьют — намного хуже и больнее, чем было до этого. Если бы Чимин тогда знал, чем этот тёмный взгляд в его сторону с задних парт обернётся, то просто сидел и не издавал ни звука. Он был готов ко всему, но точно не к такому. Но все его попытки спросить у обидчика, что же он сделал не так, заканчивались этой уже невыносимой улыбкой, а затем избиением — жестоким, с каждым разом становившимся только больнее.       Поначалу были лишь лёгкие толчки в бок, неуклюжие подножки и шёпоты. После уже началась порча вещей: вылить молоко в его сумку — уже привычный обеденный обряд, а сесть на жвачку — перестало быть чем-то удивительным. На этом моменте уже вроде как пора бы остановиться. Но буллеры слова «стоп» не разумели. Для них всегда горел зелёный свет. Первое время было не совсем понятно, кто из всех этих людей затаил на него обиду, что крепла с каждым днём, ведь этот человек никогда не действовал сам. Всегда были разные люди. Неважно: младше или старше, выше или ниже — в их глазах никогда не виднелось страха или сожаления за содеянное. Было видно, что делали они это не из собственных побуждений или желаний, но и отказываться от такой возможности было невозможно.       Чимин был всегда лучший, и ненавистников у него было столько же, сколько и поклонников. Все учителя всегда любили Чимина и ставили его в пример. До того момента, как он не начал прогуливать занятия, скатился с круглых пятёрок на еле выходящие тройки. Первое время Чимин хоть как-то пытался исправить ситуацию. Он говорил учителям, родителям, директору школы. Ничего. Они не слушали. «Это просто игры». Как только Чимин перестал пытаться спасти ситуацию — он принял, что так будет продолжаться не один год.       Это и стало началом боли. Не моральной — физической. Морально ему и так было больно. Родители опустили руки, стали лишь ругаться на него за плохие оценки и испорченные вещи: порванную школьную форму, залитые тетради и учебники молоком или чем-то сладким, испорченную обувь. Сам вид парня кричал о помощи, но голоса он не подал — бесполезно, его не услышат.       На порче вещей всё дело не остановилось. Как только Чимин перестал просить помощи старших — начались игры уже куда более опасные. Внезапно упавший рядом горшок с растениями? Никто ничего не видел. Пнули мяч в лицо? Случайность. Поставили подножку на лестнице? Дети игрались, надо было под ноги смотреть. Камеры в этой школе будто перестали существовать, а законы стали недействительны. И что может подросток сделать в такой ситуации?       Когда Чимину стало понятно, что никто ему больше не поможет, и он перестал делать хоть что-то — буллинг стал более изощрённым. Запереть Чимина в раздевалке во время физры — плёвое дело. Внезапно толкнуть с лестницы — легче не придумаешь. Затащить толпой за школу и плеваться? За радость. Закурить сигарету и кинуть ему в сумку? Хоть каждый день.       Терпеть это было уже невыносимо, но Чимин никогда не являлся слабым духом, хоть физически ему и надо было подтянуться. Он не мог дать отпор даже в таких мелочных подколах. Что же тогда он мог сделать со своим главным ненавистником? Смотреть, умолять, ненавидеть и желать убить. Несмотря на все эти издевательства, Чимин ни разу не показал слабость — это не в его стиле. Терпеть — да. Показать слабость — умереть. И долго ли он смог держаться? Лишь полгода.       Сегодня, когда он сидел и молился, чтобы эта старая дверь не открылась, он понял, что проиграл. В этой жестокой игре, где против него была вся школа, а за него — никого. Глаза налились слезами. Такими солёными, горячими и такими непривычными. Кто бы мог подумать, что этот с виду идеальный парень может быть вот так заперт в сыром помещении, весь в слезах и грязи. Он не смог справиться, за что был лишён права на выигрыш. Этот кубок заберёт никто иной, как Юнги. ——————————       Старая деревянная дверь сарайки открылась, впуская внутрь лучи почти севшего солнца. Занятия давно кончились, находиться тут запрещено, но Юнги это не особо волновало. Когда он заглянул внутрь помещения, ему открылась картина того, что он так желал увидеть. Эти тёмно-карие глаза, что всегда светились, сейчас налиты гневом, ненавистью и… сожалением?       Голова была опущена, но как только звук открывающейся двери раздался где-то рядом — она неосознанно поднялась, ища глазами тот самый силуэт. С глаз всё ещё скатывались слёзы, а по всему телу сочились кровью раны. В некоторых местах кровь запеклась, засохла, оставляя после себя яркие пятна. Картина не из приятных, но Чимину было уже всё равно. Глаза нашли знакомую фигуру, но уже боялись смотреть прямиком в глаза обидчику.       Хлопок. Потом ещё один. И ещё один. Глухие звуки битья в ладоши раздались где-то очень близко, а самый ужасный в мире смех — без чувств, без сожаления — разлился по маленькой сарайке, отдавая противным ударом в ушах.       — Кого это я вижу, — голос Юнги всё ещё смешивался со смехом, но звучал уверенно и без капли сомнений. — Сам Пак Чимин? Как же ты, бедолага, тут оказался? Ещё и заплаканный. Выходи скорее, я тебе помогу.       Чимин наконец поднял взгляд. Чёрные глаза смотрели прямо на него, не отрываясь, не изучая лицо, а находя точку именно в цвете глаз. Жуткая улыбка, не излучающая ни единого намёка на хоть какие-то чувства. Пустая улыбка и такой же пустой взгляд. Всё было ему. Только для него.       Тяжёлая рука легла на плечо Чимина и больно сжала. Сжала так сильно, что новая порция слёз брызнула из глаз, а изо рта вылетел жалобный стон. Он без слов молил о пощаде: видом, взглядом, запахом, звуками. Помочь ему никто не собирался. Боялись. Не Чимина. Юнги. Он был тем, кто всё начал, и был тем, кто собирался всё закончить сам. Без чьей-либо помощи.       Рука, что лежала на плече, тут же потянула вверх, заставляя Чимина ещё больше скривиться от боли, но всё же встать. Ноги еле держали, голова кружилась, глаза болели от слёз, а рука жалобно легла на руку обидчика, прося пощады.       — Руку свою убрал! — рявкнул Юнги, не обращая внимания на состояние парня, и стряхивая чужую руку со своей. — Я разве позволял прикоснуться к себе?       Звонкая пощёчина прилетела парню по левой щеке. Юнги силы не жалел, но и оставлять следы он не хотел. Зачем же, если это лицо было идеальным? Особенно, когда солёные слёзы скатились по этим розовым щекам, одна из которых сейчас была красной от удара.       — Слишком красиво выглядит, чтобы быть правдой, — полушепот разнёсся по помещению, и в следующую секунду след появился и на правой щеке. — Вот так намного лучше.       — Пре… прекрати, пожа… пожалуйста, — закрывая руками горящие от боли щёки, прохрипел Чимин.       Юнги сверху вниз посмотрел на стоящего перед ним парня, который буквально всеми фибрами кричал о том, как ему нужна помощь. И вновь эта пустая улыбка на безэмоциональном лице. Вновь чуть приподнятая бровь и взгляд, полный наслаждения.       — Убери руки от лица, — спокойно произнёс Юнги, но улыбка с лица не сходила. — Я хочу видеть твои слёзы на этих красных щеках и твои глаза, которые просят меня прекратить.       Руки Чимин не убрал, наоборот, прижал ещё сильнее к лицу, пытаясь унять боль хоть как-то, и попятился назад. Тут же улыбка на лице Юнги сошла на нет, а в глазах появилось раздражение. Он пошёл следом за Чимином, приближаясь как можно ближе, и, схватив того за руки, с силой отдёрнул от лица, любуясь красными щеками.       — Ох, я даже поцарапал тебя случайно. Выглядит ещё лучше, — и вот опять на лице Юнги улыбка, а в глазах горит тот самый огонь. Опасный огонь. — А может…       Правая рука тут же нырнула в карман чёрных спортивок, доставая оттуда канцелярский нож. Глаза Чимина при виде ножа наполнились страхом, и слёзы с новой силой продолжили капать. Теперь тёмно-карие глаза были ярко-медовыми, а свет уличного фонаря делал их почти красными. Будто кровью налитыми. Это очень понравилось Юнги, поэтому он лишь осторожно поднёс кончик ножика к щеке и слегка надавил.       — Юнги, тебе не кажется, что ты заигрался? — сзади раздался уверенный голос. Очень знакомый для ушей Чимина. — Ты вроде как сам говорил, что мы не будем оставлять на нём следы. Тем более — на лице.       Чимин перевёл взгляд на говорящего. Из темноты показалась фигура, которую он очень хорошо помнил. Это был друг Юнги — Чонгук. Он регулярно избивал Пака, пока Юнги сам не вступил в игру.       Одет он был опрятно, будто только что снял школьную форму с вешалки магазина. Бэйдж с именем висел именно там, где должен был — слишком правильно для такого человека. Волосы чёрного цвета были аккуратно уложены, а руки покоились в карманах классических брюк. Он подошёл ещё ближе и положил руку на плечо друга.       — Сука, я хочу разъебашить этим ножом его смазливую мордашку, — прошипел Юнги, скидывая чужую руку со своего плеча и убирая от лица Чимина нож. — Он же на девчонку похож. Ему пара шрамов не помешает. Хоть не будет выглядеть как педик.       Сердце Чимина сжалось. Это было обидно. Очень обидные слова вылетели изо рта этого парня, что не прекращал мучать его уже полгода. Да, Чимин и правда был смазлив лицом и очень походил на педика. Таковым он и являлся. Юнги ни в чём не ошибся.       — Да ты посмотри на него. Его оленьи глаза и так уже свой родной цвет потеряли, а ты всё продолжаешь, — не унижался Чонгук, оттаскивая Юнги от запуганного паренька, из щеки которого уже стекала кровь. — Пойдём лучше домой, завтрашние занятия никто не отменял. И этому тоже готовиться надо.       Юнги тяжело вздохнул, развернулся и уже было пошёл вслед за другом. Правильно, надежда умирает последней, потому что Чимин до последнего надеялся, что Юнги и Чонгук просто уйдут. Но у Юнги были свои планы. Внезапно он остановился, сделал филигранный, резкий поворот и бегом направился к Чимину, со всё тем же ножом в руке. Парень даже среагировать не успел, как в его ногу оказался всажен нож. Не глубоко, но достаточно больно. Вошёл лишь кончик, но жестокости в Юнги хватило, чтобы ещё и провернуть этот самый кончик ножа на 180°.       — ЮНГИ, БЛЯТЬ, — послышался крик Чонгука, но у Чимина всё было как в тумане, поэтому голос парня прозвучал будто из-под воды.       По ноге раздалась дикая, безумно острая боль. Кровь медленно потекла по ноге, стекая на красные кеды, а после капая на землистый пол сарайки, куда уже почти не падал свет фонаря. Чимин лишь заскулил от боли, когда Юнги вытащил кончик ножа из ноги, но только потому что его оттащил Чон.       Дальше Чимин провалился. Не в сон, нет. Он ушёл в воспоминания, пытаясь понять, где он сделал шаг не так, что сейчас его мучают такими способами. Он же тоже человек. Такой же, как Юнги и Чонгук, такой же, как все, учащиеся в их школе. Так почему жертвой стал именно Чимин.       И это продолжалось ещё 3 года. В 9 классе Юнги оставил Чимина в покое, чтобы тот спокойно мог подготовиться ко всем экзаменам для перехода в старшую школу. Спустя этот год, когда Чимин сдал все экзамены и их, как назло, определили в один класс, где учиться им предстояло до 12 класса, он продолжил пытки и буллинг. Он перестал делать это так открыто, потому что ему надо было закончить эту школу, а за старшеклассниками следят намного лучше, чем за средняками.       Ещё спустя 2 года Юнги остыл. Он перестал избивать Чимина до бессознательного состояния, перестал подговаривать других. Он просто остановился на лёгких подколах, подножках и небольших травмах. Сейчас для уже 19-летнего Чимина потушить об него сигарету было безболезненной и даже «детской» шуткой. Шрам на ноге, который остался в тот вечер, всё ещё беспокоил. Юнги задел нерв. Непонятно как, ведь нож вошёл не так глубоко, но нерв повреждён, и Чимин теперь слегка хромает на правую ногу. Он больше не может заниматься тем, чем нравится. Ни бегом, ни танцами, которыми он жил. Так же из-за постоянных побоев его спина дала сбой, и теперь даже простое «нагнуться» было для него очень болезненным.       И каково же было счастье Чимина, когда спустя год он, сдав все экзамены на отлично, поступил в лучший университет на педагогический. Это не было его мечтой, но с 8 класса — это стало целью. Он не допустит такого обращения с детьми в будущем, но для этого надо постараться. Очень постараться и выжить, ведь судьба не стала снисходительнее. Она лишь ждала момента, когда Чимин почувствует себя хорошо и свободно.       Игра началась.