Crimson hour

Винсент рухнул на диван. Адреналин от этих двух слов всё ещё пульсировал в его конечностях, пульс бился слишком быстро, и он снова взял бокал, потому что он был твёрдым, а его рукам нужно было за что-то держаться. Аластор не присоединился к нему. Вместо этого он прошёл в свой кабинет, сел за стол и принялся работать. Он никак не обозначил, что Винсент сидит в его гостиной. Винсент пил и позволял мыслям блуждать. Виски был гладким и приятно жёг, стекая вниз и согревая за грудиной. Он наблюдал, как Аластор читает, делает пометки и вычёркивает. В квартире было тихо, если не считать тиканья старых часов. Спустя некоторое время Аластор вышел из кабинета. В руках он держал подшивку по делу и тяжёлый блокнот для записей. Он сел в кресло напротив дивана. Когда он заговорил, это был не его театральный голос из подкаста, а нечто более интимное. — Кэрол Хармон был тридцать один год, когда она умерла, — начал Аластор. — Мать-одиночка. Работала официанткой, чтобы содержать четырёхлетнюю дочь. Её нашли в дренажной канаве у трассы номер девять. Тупая травма. Свидетелей нет. Винсент знал всё это, потому что переслушал эпизод неловкое количество раз, но выбрал молчание. Аластор перевернул страницу в своём блокноте. — Верити застряла на этом деле некоторое время. У неё была мёртвая беременная женщина и тридцать лет молчания. Она не могла найти подозреваемого, потому что искала монстра в лесу, бродягу. — Аластор поднял взгляд, его глаза холодно блестели за оправами. — Я сказал ей, что она смотрит на неправильный конец социальной лестницы. Он постучал ручкой по папке. — Я составил профиль человека, который убивает не от ярости, а из чувства порядка. Человека, который считает, что его статус даёт ему право вырезать из своей жизни всё, что доставляет неудобства. Я сказал ей, что убийца будет тем, чьё имя что-то значит в том округе. Кем-то, кто считает таких женщин, как Кэрол, расходным материалом. Винсент сидел очень тихо. — Основываясь на этом профиле, Верити начала копаться в местных властных структурах начала девяностых. Она нашла Рэя Дюшана – на тот момент члена городского совета, семьянина. Она также нашла записи о ежемесячных платежах, которые он делал тому самому следователю. В конце концов, она выследила его и добилась неофициального признания, что семья Дюшан оказывала давление на департамент, чтобы те «потеряли» документы. Аластор замолчал, снял очки и протёр их о рубашку. Он снова надел очки, и его глаза проследили строчку его собственного почерка. — Дочь, Диана, сейчас тридцать шесть, работает гигиенистом в Шривпорте. Она почти ничего не помнит о своей матери. Всё, что у неё есть, – одна фотография, сделанная на церковном пикнике в девяносто третьем. Она никогда не знала, почему умерла её мать, пока Верити не позвонила ей на прошлой неделе. Наступила тишина. Голос Аластора упал на октаву. — Документальный фильм это единственная причина, по которой правда выходит наружу. Дело было закрыто три десятилетия, потому что мир устроен так, чтобы защищать таких мужчин, как Дюшан. — Лицо Аластора было маской холодной сосредоточенности. К Винсенту пришло внезапное понимание, почему Аластор пригласил Верити на свой подкаст. Это дело привлекло его внимание, потому что оно перекликалось с его собственной семейной историей. Он поставил бокал на журнальный столик. Лёд в нём давно растаял. В комнате было тепло от гудящего в углу радиатора, и глаза Винсента стали очень тяжёлыми. Адреналин, который подпитывал его, исчез, сменившись всё той же усталостью до мозга костей человека, которого разобрали на части и собрали заново. Он откинулся назад, голова откинулась на подголовник дивана, и он не смог вовремя сдержать зевок. Аластор поднял взгляд, и уголок его рта дёрнулся. — Боже мой, Винсент, я тебя утомляю? — сказал Аластор низким, насмешливым голосом. Пауза. — Я не хочу, чтобы ты водил через весь город, когда едва держишь голову. Уже поздно. Можешь спать на диване, — сказал Аластор, возвращая взгляд к папке. — В шкафу есть одеяло. Красное. Это не было просьбой и не было до конца приглашением. Это было указание человеку, которого он только что приручил. Винсент не стал спорить. Он нашёл одеяло. Оно было тяжёлым и слегка колючим на ощупь, пахло стиральным порошком. Он лёг на кожаный диван, укрылся до самой груди и слушал, как работает Аластор. Ручка по бумаге. Переворачиваемая страница. Низкое жужжание сосредоточенности, которое исходило от него волнами. Было странно думать, что выпуск уже вышел в эфир, а Аластор всё ещё здесь – перечитывал, заново проходил по линиям собственной логики. Винсент в конце концов поддался ровным звукам комнаты. Последним, что он услышал перед тем, как сон забрал его, было бормотание Аластора, всё ещё искавшего идеальные слова для женщины, мёртвой тридцать два года, а возможно, и для призрака той, кого он знал гораздо лучше.

***

Он проснулся от звука радио. Настоящего радио, настроенного на джазовую станцию, сигнал слегка потрескивал. Винсент лежал на диване с закрытыми глазами. Он позволил воспоминаниям о прошлой ночи осесть в нём и не смог сдержать лёгкую улыбку. Он открыл глаза. Свет из высоких окон падал под углом, который говорил, что ещё рано – возможно, семь утра. Квартира выглядела иначе при дневном свете. Ярче. Красный цвет, который прошлой ночью казался драматичным, сейчас выглядел более насыщенным. Книжные полки вдоль дальней стены были переполнены, теснились друг к другу – смесь твёрдых обложек и старых бумажных книг с треснувшими корешками. На низком столике у окна стоял проигрыватель для пластинок, рядом с ним стопка винила, а поверх книги с французским названием лежали очки для чтения, не те, которые Аластор обычно носил. Аластор был на кухне. Винсент видел его в открытом дверном проёме. Он стоял у плиты в своём бордовом халате, спиной к Винсенту, и что-то делал со сковородой. Волосы были распущены – Винсент никогда не видел их такими, тёмные волны пушились, а не были уложены. Он напевал в такт радио. Звук был счастливым и беззаботным и совершенно не вязался с тем Аластором, с которым Винсент обычно имел дело.  Винсент смотрел на Аластора с дивана. Мысль ударила его в грудь: он хотел этого. Просто этого. Он сел. Кожа дивана скрипнула под ним. — Кофе на столе, — сказал Аластор, не оборачиваясь. Винсент встал. Паркет был холодным под босыми ногами. Он прошёл на кухню и остановился в дверном проёме. Аластор взглянул на него мельком. — Можешь налить себе чашку. Винсент взял чашку с полки. Она была керамической, тёмно-красной, и тяжелее, чем нужно. Он налил кофе – он был темнее и крепче, чем он обычно пил. Он прислонился к стойке и наблюдал, как Аластор переворачивает что-то на сковороде. — Что ты готовишь? — спросил Винсент. — Бенье. — Я не знал, что ты умеешь готовить. — Ты меня не так хорошо знаешь. — Аластор вынул бенье из масла шумовкой и положил на тарелку, застеленную бумажным полотенцем. Винсент пил кофе и молчал. Джаз на радио перешёл в более медленную мелодию. Аластор посыпал бенье сахарной пудрой. Он поставил тарелку на стойку между ними, взял одно и съел его прямо у плиты, непринуждённо слизывая сахар с большого пальца. Винсент не мог перестать смотреть на его пальцы. Аластор заметил это и фыркнул. — Ешь, — сказал он. Винсент взял одно. Оно было ещё тёплым после масла, снаружи хрустящее, внутри мягкое и податливое. Сахар таял на языке. Это было лучше всего, что он ел в любом ресторане. Он чуть не сказал этого, но в последний момент остановился. Всё равно не то чтобы Аластор оценил бы комплимент. Аластор смотрел, как он ест. — Что? — спросил Винсент. — Ничего. — Аластор вернулся к плите и налил себе ещё кофе. — У тебя сахар на подбородке. Винсент вытер подбородок тыльной стороной ладони. — Моя мать готовила их, — сказал Аластор. Это прозвучало мягко и тихо, будто он не планировал этого говорить. — По субботам утром. У неё уже кипело масло, когда я просыпался, и я спускался вниз на запах. — Он отпил. — Она никогда ничего не отмеряла. Я потратил годы, пытаясь подобрать правильные пропорции. Винсент замер. Аластор никогда добровольно не рассказывал о своей матери. — Получилось? — осторожно спросил он. — Правильно? Аластор посмотрел на тарелку. — Достаточно близко. Что-то закрылось на его лице – небольшая корректировка, восстановившая изоляцию между ним и тем, что он чуть было не сказал дальше. Он взял свой кофе и прошёл мимо Винсента в гостиную. — Мне нужно работать, — сказал он. — Выйдешь сам, когда будешь готов. Винсент остался на кухне один. На стойке на бумажном полотенце лежали четыре бенье, присыпанные белой пудрой, и утренний свет падал на сахар, делая его похожим на иней. Он съел ещё одно. Он помыл чашку и поставил её на сушилку. Он прошёл в гостиную, слушая, как Аластор двигается за закрытой дверью своего кабинета, и вышел на улицу. Город был ярким, холодным и шумным. Он постоял снаружи мгновение, чувствуя, что прошлая ночь случилась с кем-то другим. Ему позволили остаться. Он не знал, что с этим делать.

***

Три дня спустя Верити опубликовала фотографию. Это было с предпоказа её документального фильма – небольшое мероприятие в зале в Трайбеке. На фото она стояла на подиуме, на середине фразы, а позади неё на экране был стоп-кадр из дела Хармон: улыбающееся и безмятежное лицо Кэрол, фотография, которую её семья передала полиции в девяносто четвёртом. Комментарии были обычными. Поздравительные, поддерживающие, льстивые. Винсент пролистывал их, пока не увидел имя, которого не ожидал. @crimsonhour: Поздравляю, дорогая! Тщательная, честная работа. Кэрол Хармон хорошо послужили. – Аластор Хартфельт. Он зарегистрировал аккаунт. Ради неё. Ради неё? И оставил комментарий. Человек, который ненавидел всё, что связано с этим веком, особенно социальные сети! Он даже подписал его в конце – полностью. У комментария было сто сорок семь ответов. Люди сходили с ума. Фанаты обращались с этим как с королевской поддержкой, потому что именно так это и было. Винсент прочитал каждый ответ. Он думал о бенье и сахарной пудре. Он думал о том, как Аластор сказал «моя мать готовила их» голосом, который звучал так, будто он забыл, что в комнате есть кто-то ещё. Он думал о дочери Кэрол Хармон в Шривпорте, о трёх годах работы Верити и об Аласторе, бормочущем предложения самому себе в темноте, пока Винсент засыпал на его диване. И теперь Аластор был в комментариях Верити Грин, давая ей то, за что Винсент истекал кровью и никогда не получал.

***

Особенность Винсента заключалась в том, что он всегда знал, как получить желаемое. Это не был навык, которому он научился. Это было ближе к ориентиру – фиксированной точке его внутреннего компаса: определи препятствие, добудь ресурс, устрани трение. Аластор сломал систему. Аластор проник внутрь механизма самооценки Винсента и что-то оттуда вытащил, и теперь механизм работал не так, как раньше. Винсент не знал, кем он становился. Мужчиной, который проверял телефон одиннадцать раз до обеда. Мужчиной, у которого тряслись руки на заседаниях совета директоров – не от нервов, а от усилия притворяться, что его волнует что-то кроме сообщения, которое может прийти или не прийти. Мужчиной, который часами думал о том, кто позволил ему спать на диване и отправил за дверь утром, будто ничего не случилось. Эта деталь не переставала кружить. Аластор сказал «выйдешь сам, когда будешь готов» и ушёл в свой домашний кабинет, закрыв за собой дверь. Ни «до свидания», ни малейшего признания того, что Винсент покидает его квартиру при дневном свете – это отличается от того, как Винсент покидает склад на рассвете. Просто: «Мне нужно работать». Верити получила звание первой гостьи в подкасте за всё время. Верити получила имя Аластора рядом со своим, там, где его мог видеть кто угодно. И всё, что она сделала, – заботилась о мёртвой женщине. Винсент сдал то, о существовании чего даже не подозревал, и часть этого он не был уверен, что получит обратно. Аластор закрыл дверь. Мысль, которая сформировалась, была простой: устранить препятствие.

***

Он нашёл её расписание без труда. Её мероприятия были перечислены на её сайте, её социальные сети были открыты и активны, и она жила с открытостью человека, которому нечего скрывать. Предпоказ Верити проходил в небольшом зале в Митпэкинге. Винсент не планировал идти. Он говорил себе весь день, что не пойдёт. У него был деловой ланч в полдень, он разговаривал с инвесторами, улыбался нужными мышцами, а в семь вечера сел в такси и назвал адрес. Он не стал заходить внутрь. Он стоял на другой стороне улицы в пальто с поднятым воротником, ждал и чувствовал себя нелепо. Что бы Аластор подумал, увидев его здесь? Он бы не одобрил. Это даже не вопрос. Аластор выбрал Верити для подкаста по причинам, которые не имели ничего общего с Винсентом и всё – с мёртвой женщиной из 1994 и с упрямой проницательностью, которую Верити привнесла в её историю. Аластор ценил её работу. Он уважал то, что она сделала. Винсент знал всё это. Он также знал, что не уйдёт, потому что альтернативой была жизнь внутри ощущения, которое говорило: «ты никогда не будешь достаточно хорош, ты никогда не станешь тем, кого он хвалит в комментариях к постам в соцсетях, ты проведёшь остаток жизни по ту сторону закрытой двери». Его тошнило. Реально, физически тошнило – слабая тошнота, засевшая в желудке как что-то проглоченное не туда. Он узнал это чувство, с тех времён, когда он ещё не научился отключаться, относиться к убийству как к логистике. Его тело пыталось сказать ему то, что его разум решил не слышать. Просмотр закончился в девять. Люди выходили небольшими группами, разговаривая, проверяя телефоны. Он увидел, как Верити появилась в десять минут десятого. С ней были две женщины, которых он не узнал, они смеялись над чем-то. Она попрощалась с ними на тротуаре и повернула налево, к парковке в следующем квартале. Одна. Винсент пересёк улицу. Он был в пятнадцати метрах позади неё, когда она свернула в парковку. Лампы дневного света давали тот бело-голубой свет, который вытягивает цвет из всего. Её шаги эхом отдавались на бетоне. Его – нет. Он научился этому у Аластора: как распределять вес, чтобы подошва касалась земли без звука. Одна из сотни вещей, которые он впитал, не осознавая, что учится. Верити дошла до своей машины. Тёмно-зелёный Prius, практичный, ничем не примечательный. Она рылась в сумке в поисках ключей. — Верити. Она обернулась. Посмотрела на него мгновение, узнавание складывалось в её голове. — Винсент? Ты что здесь делаешь? Он не продумал, что скажет. Теперь он это понял. Он шёл за ней, но ни в какой момент не решил, что произойдёт дальше. У него не было оружия. У него не было плана. У него было чувство в груди, которое пожирало его заживо, и пара дрожащих рук. — Я хотел поговорить с тобой, — сказал он. — Об Аласторе. Что-то прошло по её лицу. Беспокойство, возможно. Или настороженность. — Хорошо, — медленно сказала она. — О чём именно? — О подкасте. О том выпуске, который вы сделали вместе. — И что с ним? — Она переступила с ноги на ногу. Ключи теперь были у неё в руке, зажатые между пальцами. — Винсент, ты в порядке? Он не был в порядке. Его зрение приобрело странное качество – слишком резкое по краям, люминесцентный свет превращал всё в высокий контраст. Лицо Верити было очень чётким перед ним. Она выглядела обеспокоенной. — Он зарегистрировал аккаунт, — сказал Винсент. Его голос звучал для него неправильно, слишком плоский, лишённый маски, которую он обычно носил. — Аккаунт в соцсети. Ради тебя. Он оставил комментарий под твоим постом. Он так не делает. Он ничего этого не делает. Он ненавидит это. Но он сделал это ради тебя, да? Потому что эта мёртвая женщина и её дело были ему небезразличны, а ты была той, кто его раскрыла, и он уважал это, и он хотел, чтобы ты знала. Верити уставилась на него. — Я не понимаю, о чём ты меня спрашиваешь, — сказала она. — Я ни о чём не спрашиваю. — Его руки висели по бокам и всё ещё дрожали. — Я говорю тебе то, что знаю. А именно – у тебя есть то, чего я не могу получить. Ты получила это бесплатно. Ты вошла в его мир, и он открыл дверь, и тебе не пришлось ничего отдавать, чтобы оказаться там. Я отдал всё. — Винсент. — Её голос изменился. Теперь осторожный. — Я думаю, тебе стоит поехать домой. — Ты права, — сказал он. — Стоит. Он не сдвинулся с места. Верити отступила на шаг назад. Её машина была позади неё. Парковка вокруг них была пуста. — Я сейчас сяду в машину, — сказала она. — И я думаю, тебе стоит кому-нибудь позвонить. Другу. Тому, кому ты доверяешь. Она повернулась к дверце машины, и рука Винсента сжала её предплечье. Он не принимал решения это сделать. Хватка была слишком сильной. Он знал, что слишком сильной, потому что она ахнула и дёрнулась, и её ключи упали, и звук металла о бетон был очень громким на пустой парковке. — Отпусти меня. — Её голос стал жёстким, осторожный тон исчез. — Винсент, отпусти! Всё, что было у Винсента, – это паника, адреналин и хватка, которая становилась только крепче, потому что он не знал, что ещё делать с руками. Верити сопротивлялась. Она сопротивлялась яростно. Она врезала ему локтём в рёбра, он согнулся пополам, и она почти добежала до двери на лестницу, прежде чем он снова схватил её и повалил на бетон. Его руки нашли её горло. Она издавала звуки. А потом перестала их издавать, а его руки оставались на месте ещё долго после того, как нужда в них отпала, потому что он не мог заставить себя отпустить. Его пальцы свело. Руки дрожали от продолжительного напряжения, а дыхание было рваным и громким в тишине парковки. Он отпустил. Он сел на пятки и посмотрел на неё. Верити Грин лежала на бетонном полу с распущенными по полу волосами, с открытыми глазами и слегка приоткрытым ртом, и выглядела как человек, который был на середине фразы, когда кто-то нажал на паузу. Её сумка была в полуметре. Ключи лежали на земле у переднего колеса машины. Телефон выпал из кармана её пальто, экран треснул, но он всё ещё горел, показывая переписку с кем-то по имени Элиз. Винсент посмотрел на свои руки. На левом предплечье была царапина, где её ногти достали его. Пиджак был порван на плече.  Первая мысль, которая пришла: Аластор меня убьёт. Аластор. Аластор узнает, что Винсент убил женщину, чью работу он уважал, чей ум ценил, которую пригласил на свой подкаст и с которой публично связал своё имя. Аластор узнает и заставит его заплатить за это. Винсент встал. Ноги слушались плохо. Он опёрся на машину, ощутил холодный металл под ладонями, попытался вдохнуть, и не смог. Он посмотрел на Верити на полу. — Прости, — сказал он. Он поправил пиджак. Он вышел из парковки на ногах, которые казались чужими. Улица снаружи была тёмной и мокрой от дождя, которого он не заметил. Никто на него не смотрел. Он прошёл два квартала, прежде чем понял, что идёт не в ту сторону, затем остановился на углу и снова посмотрел на свои руки – они всё ещё дрожали. Он поймал такси и поехал домой. Он открыл Signal и напечатал одно сообщение. Он принимал душ сорок минут и смотрел на стекающую воду. Она оставалась прозрачной. Он сложил одежду в мусорный пакет и убрал пакет в шкаф в прихожей, потому что не мог больше об этом думать. Он лёг в постель, уставился в потолок и думал о кухне Аластора. Он проверял телефон снова и снова, пока в два часа ночи наконец не получил уведомление о новости.  «СРОЧНО: Документалистка Верити Грин найдена мёртвой на парковке в Митпэкинг-дистрикт. NYPD проводит расследование».  Он выдохнул. Дерьмо. Это реально. Он положил телефон на тумбочку и выключил свет. Он лежал в темноте и чувствовал, как форма того, что он сделал, оседает на нём – плотная, постоянная, а под ней старая машина пыталась запуститься снова. Ты можешь это исправить. Ты можешь это уладить. Ты справлялся и с худшим. Голос лгал. Он знал, что лгал. Это было не то, что можно исправить. Винсент коснулся царапины на руке. Он закрыл глаза и увидел лицо Аластора – то, которое будет ждать его, когда новости дойдут до него. Это было лицо, внушающее исключительный, парализующий ужас. Не из-за того, что Аластор скажет, а из-за того, что он сделает, когда поймёт, что Винсент стал обузой.