Crimson hour

The Celebration Song – Brock Berrigan

Ресторан был из тех мест, у которых нет вывески. Ты либо знаешь о нём, либо нет. Винсент бывал в таких местах много раз – с лучшими винами и лучшими видами. Но ни в одном из них он ни разу не нервничал. Сейчас он нервничал. Внутри всё трепетало, чувство, будто проваливаешься куда-то, будто падаешь во сне. Он попытался заставить хаотичные мысли успокоиться. Он нервничал со вчерашнего дня, когда пришло сообщение от Аластора: одна строка, без приветствия, без объяснений — «Понедельник, восемь вечера» и адрес. По краткости сообщения Винсент мог сказать, насколько сильно Аластор презирает современные технологии. Старомодный засранец. Винсент подошёл к хостес, назвал имя Аластора, и его проводили к столику в глубине зала. Аластор уже сидел. На нём был чёрный костюм тройка с красным платком в нагрудном кармане. Волосы были уложены назад элегантными волнами, золотая цепочка очков ловила свет при каждом его движении. У Винсента перехватило дыхание при виде его, а сердце отчаянно пыталось выскочить из груди. Аластор что-то читал – газету, из всех вещей, и не поднял взгляда, когда Винсент приблизился, просто перевернул страницу двумя пальцами и сказал: — Здравствуй, Винсент. Ты рано. — Ты раньше. — Я всегда раньше. — Он отложил газету в сторону и поднял глаза. Взгляд скользнул по Винсенту один раз, сверху вниз, медленно и оценивающе, задержавшись на галстуке. Какой бы вердикт он ни вынес, он оставил его при себе. — Садись. Винсент сел. Столик был маленьким. Уютно – слово, которое пришло в голову, чтобы описать этот зал: тёмное дерево, низко горящие свечи. Их колени почти соприкасались, и Винсент сразу же остро осознавал каждый миллиметр этого пространства. Аластор сам разлил красное вино — уже открытое на столе — и скользнул бокалом через столешницу, не спрашивая. Его пальцы не сразу отпустили ножку. Он смотрел, как Винсент тянется к бокалу. Затем отпустил. — Ты выглядишь напряжённым, — сказал Аластор. — Я в порядке. — Винсент сделал большой глоток вина, надеясь, что это успокоит нервы. — М-м. — Он перевернул страницу меню, которое изучал последнюю минуту. — Утка здесь исключительная. Они делают что-то с апельсиновым соусом, что я пытаюсь воспроизвести уже два года. Винсент долго смотрел в своё меню, не в силах разобрать ни слова. Он подумал с ноткой истерики, не превратило ли его половое воздержание в дислексика. Он также остро осознавал, как выглядят руки Аластора, держащие края меню. Свет свечей ловил кольца на его пальцах – по одному на каждой руке, золото с рубинами, похожими на жирные капли крови в полумраке ресторана. — Винсент. Он поднял взгляд. — Выбери что-нибудь поесть. — Аластор закрыл меню и отложил его в сторону. — Я пришёл сюда не для того, чтобы смотреть, как ты пялишься в меню весь вечер. Винсент выбрал что-то наугад, когда официант подошёл принять заказ. Он не мог понять, как даже такая невинная команда от Аластора могла зажечь в нём огонь. Он уже был наполовину возбуждён, а они даже не получили еду. — Четыре дня, — сказал Аластор. Винсент поставил бокал. — Что? — Прошло четыре дня с тех пор, как я дал тебе указание. — Аластор медленно вращал свой бокал за ножку, наблюдая, как свет свечи переливается сквозь красное вино. — Мне любопытно, как они прошли. Температура в зале, казалось, изменилась. Винсент чувствовал пульс у себя в горле. — Нормально. — Нормально? — мягко переспросил Аластор. Он поднял глаза. Уголок его рта дрогнул. — Расскажи мне о первой ночи. — Нечего рассказывать. — Винсент. — Имя было произнесено терпеливо. Поводок натянулся ровно настолько, чтобы это заметили. — Меня не интересует твоё представление. Ты можешь играть где-нибудь в другом месте. Я хочу правду. Расскажи мне. Подробно. Под столом Винсент прижал ладонь к собственному колену. Снаружи он сохранял нейтральное выражение лица – то, в чём он был лучшим на свете, чему он учился с детства, и что ещё никогда не казалось ему такой хрупкой операцией, как сейчас, за маленьким столиком напротив этого человека, с его взглядом, лежащим как медленная рука на загривке. — Всё прошло не нормально. — Нет. — Аластор откинулся на спинку стула, совершенно непринуждённый, наблюдая за Винсентом с сосредоточенным удовольствием человека, который заплатил за представление и обнаружил, что оно превзошло ожидания. — Расскажи мне о первой ночи. — Я бы предпочёл не рассказывать. — Я знаю. — Он ждал. Ресторан, казалось, держал их в тёплом кармане света, пока всё снаружи переставало иметь значение. За столиком слева пара переговаривалась вполголоса. Официант прошёл мимо бесшумно. Свеча между ними гоняла тени взад-вперёд по лицу Аластора. Винсент посмотрел на пламя — так было легче, чем смотреть на Аластора — и сказал: — Я приехал домой, принял душ, избавился от одежды, как ты велел. — Винсент сделал паузу. — А потом я лёг в постель. — И? — И это было… — Он замолчал, посмотрел на Аластора через стол. — Трудно. — Трудно. — Аластор попробовал слово. Он подался вперёд локтями на стол, пальцы свободно переплетены. — Проведи меня через это. Винсент сказал: — Я чуть не сорвался. Я остановился. Но было близко. По лицу Аластора прошло что-то – да, удовлетворение, но более тёплое, нечто с большим жаром за этим. Он снова наполнил стакан Винсента, не разрывая зрительного контакта. — Скажи, что тебя остановило. Винсент выдохнул через нос и снова посмотрел на свечу. Снаружи маска держалась. Внутри что-то трещало по швам. — Я пролежал около часа, прежде чем принял, что уснуть не получится. Вся моя нервная система была… — он искал слово и не мог найти такого, которое не было бы унизительным, — …на пределе. Я всё думал о складе. О том, чем это кончилось. У меня стоял. Сильнее, чем когда-либо. И мне отчаянно хотелось прикоснуться к себе, но каждый раз, когда я пытался… — он замолчал. — Я просто не стал. — Почему? — Потому что ты сказал не делать этого. — Не поэтому. — Голос Аластора понизился, не сильно, но ровно настолько, чтобы Винсент ощутил это физически – частота, которая делала что-то с основанием его позвоночника. — Это причина, которую ты дал себе. Скажи мне настоящую. Винсент честно обдумал вопрос – а он, очевидно, теперь этим занимался, ещё один симптом того, что этот человек с ним сделал. Это правило ощущалось самым интимным из всего, что у него когда-либо просили, и он понятия не имел, что делать с этим фактом. Винсент встретил глаза Аластора. — Потому что я хотел дать тебе то, что ты захочешь. И это всё, что у меня было. — Вот оно, — тихо сказал Аластор. Он произнёс это так, будто что-то прибыло по расписанию. Он поднял свой бокал, отпил и посмотрел на Винсента поверх края стекла глазами, которые, как казалось, двигались по его лицу, как пальцы, ищущие пульс. — Было ощущение, что ты в комнате со мной, — признался Винсент. — Хотя тебя там не было. Мне всё мерещилась твоя тень. — Хорошо. — Аластор улыбнулся. — Именно так и должно было ощущаться. А остальные ночи? Челюсть Винсента сжалась. Он подумал о том, чтобы не отвечать, и понял, что это не вариант, и возненавидел, что это не вариант, и сказал: — Два дня спустя я слушал твой подкаст. — Какой выпуск? — 112. Там есть часть в середине. Ты замедляешься. — Винсент старался сохранять голос ровным, это требовало усилий. — Твой голос падает, и ты начинаешь говорить о… — он поискал слово, — …о мастерстве, наверное. Об особой одарённости того, кто совершил убийство. И ты не играешь, вот в чём дело. Это не звучит как остальной эпизод. Это звучит как… будто мы одни. Будто ты говоришь напрямую со мной. Будто никто больше не должен этого слышать. Аластор замер. — Я лежал в темноте, — продолжал Винсент, потому что начал и единственная оставшаяся форма достоинства была в том, чтобы закончить чисто, — было два часа ночи, я слушал эту часть, и всё моё тело горело. Как тетива, натянутая до предела. Я чувствовал пульс у себя в горле. Я… — он выдохнул, — мне пришлось встать и бежать, пока я не перестал думать. Я провёл на беговой дорожке полтора часа. Качество внимания Аластора изменилось. Что-то появилось на его лице, чего не было раньше – более прямое, чем обычно, менее выстроенное. Он смотрел на Винсента так, как Винсент привык смотреть на вещи, которые намеревался приобрести, и осознание этого, тот факт, что он знал этот взгляд изнутри, было почти хуже, чем не знать его. — О чём ты думал, — сказал Аластор, — когда бежал на дорожке? — Я должен… — Да. Винсент посмотрел на него. Воротник вдруг стал слишком тесным, что было безумием – рубашка сидела идеально, он носил её сотню раз. — О твоих руках. Аластор замер. Бокал перестал вращаться. — О твоей руке на моём лице, — сказал Винсент. — На складе. О силе нажатия. — Он удерживал взгляд Аластора, потому что отвести глаза сейчас было бы отступлением другого рода. — И затем… — его голос прозвучал ниже, чем он намеревался, — …я продолжал думать о том, куда ещё твоя рука могла бы прикоснуться. Аластор аккуратно поставил бокал. Он молчал достаточно долго, чтобы у тишины появилась текстура и плотность, а затем сказал: — Покажи. — Что? — Куда я положил руку в этом твоём воспоминании. На складе. Покажи мне. Винсент поднял руку и прижал её к собственной челюсти. Угол был неправильным. Это была его собственная рука. Это было ничто – и всё же взгляд Аластора, направленный на него в этот момент, превратил это действие во что-то совершенно иное, сделал его странным, обнажённым и электрическим. — Вот здесь, — сказал он. Аластор посмотрел на него ещё мгновение. Затем наклонился вперёд через маленький столик, протянул руку и убрал ладонь Винсента в сторону, заменив её своей. Его ладонь была тёплой и сухой. Большой палец лёг под скулу Винсента. Пальцы изогнулись за линией его челюсти, не сжимая. Он приподнял лицо Винсента на долю дюйма. — Так? — спросил он. — Да. — Голос Винсента прозвучал неправильно. Слишком тихо, слишком хрипло. Большой палец Аластора медленно двинулся. Осознанное скольжение от скулы к уголку рта Винсента, и там остановился, упёршись в его губу. Они оба на мгновение посмотрели на одну и ту же точку соприкосновения – там, где палец Аластора встречался со ртом Винсента. Свет свечи держал их в янтаре, пульс Винсента бил где-то в горле. Он не мог пошевелиться. Остался бы в этом положении — через ресторанный столик, с пальцем Аластора на губе — на столько, на сколько ему позволили бы. Аластор убрал руку. Откинулся на спинку стула. Поднял бокал. — Прекрасно, — сказал он тоном человека, удовлетворённого тем, что обнаружило его исследование. Будто последние тридцать секунд были просто точкой данных. Винсент опустил обе руки на колени и сосредоточился на том, чтобы дышать как человек.

***

Принесли еду. Винсент ел и ничего не чувствовал, потому что единственная информация, которую его тело хотело обрабатывать, было поведение мужчины напротив. Аластор, напротив, ел с явным удовольствием, время от времени останавливаясь, чтобы заметить что-то: соус, как на кухне обошлись с овощами, деталь из истории ресторана, которую Винсент не удосужился запомнить. Это было невыносимо. Аластор умел наполнять ужин разговором, который действительно был интересным, задавал Винсенту вопросы, которых тот не ожидал. При любых других обстоятельствах Винсент, возможно, наслаждался бы этим. Вместо этого он сидел напротив, отвечал на вопросы и пытался вспомнить, каково это – быть человеком, который держит ситуацию под контролем. Он снова смотрел на руки Аластора. — Ты продолжаешь смотреть, — сказал Аластор. — Я знаю. — Я не против. — Он отложил вилку и положил обе ладони на стол – открытый жест, маленький подарок в виде разрешения. — Желание не то, что меня смущает. В других или в себе. — Его глаза были на лице Винсента, наблюдая за его реакцией на это слово с мягким любопытством. — Оно честное. Винсент посмотрел на ладони на столе. На кольца. — Так вот что это? — Да, именно. — Он снова взял вилку. — И ты сегодня довольно щедро мне это демонстрируешь, так что. — Он поднял взгляд. — Молодец. Похвала упала в центр груди Винсента и распространилась наружу. Тёплая и несоразмерно сильная для двух слов, сказанных за обеденным столом. Винсент отпил вина, посмотрел на скатерть и ничего не сказал. — Тебя это смущает? — спросил Аластор. — То, как это на тебя действует? — Да. — Хорошо. — Он сказал это легко. — Меня эта твоя версия интересует гораздо больше. — Эта версия, — повторил Винсент. — Ты имеешь в виду ту, что сидит напротив тебя и рассказывает, что не спала до рассвета, потому что не могла… — Потому что он соблюдал правило, — сказал Аластор. В его голосе снова появилось тепло – то самое тепло, которое отличалось от его публичного, менее наигранное. — Да. Эта. Винсент посмотрел на него. Он осознавал, что его лицо делает что-то незащищённое. Он осознавал, что Аластор видит это и что в этом и был весь смысл сегодняшнего вечера – Винсент сидит здесь со снятой маской. Винсент отложил вилку. — Так это и есть награда? Ужин? — Этого недостаточно? — Я не говорил этого. — Нет, но ты подумал об этом. — Аластор потянулся к своему бокалу. — Ты хочешь знать, что ты заработал. Что дальше, собираюсь ли я дать тебе что-то. — А разве нет? — Я устроен не так, как ты. — Он сказал без осуждения. — Я не чувствую предвкушения так, как ты чувствуешь его сейчас. Но я его понимаю. — Его взгляд скользнул по Винсенту, неторопливо, каталогизируя. — Ты ходил четыре дня в подвешенном состоянии. Энергии некуда было деваться. Она просто накапливалась. Винсент молчал. — И ты хочешь, чтобы я её выпустил. Или сказал, что выпущу. Ты хочешь знать, когда. — Да. — Терпение, дорогой. Хорошие вещи достаются тем, кто умеет ждать. Выражение его лица стало самодовольным, и Винсенту в этот момент ничего не хотелось так сильно, как ударить его и стереть эту улыбку с его лица.

***

Десерт принесли и унесли. Принесли счёт, и Аластор заплатил, и Винсент позволил ему – это само по себе было новизной: находиться в комнате с человеком, который заранее не рассчитывал, что Винсент покроет расходы. Они двинулись к выходу. Ресторан разворачивался вокруг них – другие столики, другие разговоры, мягкий свет и слабый звук классики из углового динамика. Аластор шёл впереди на полшага. Они вышли на улицу. Винсент всё ещё застёгивал пальто, когда рука Аластора нащупала его галстук. Не поправляя его. Пальцы сжались вокруг узла и остались там, костяшки упёрлись в грудину Винсента. Он не смотрел на галстук – он смотрел на лицо Винсента, прямо и неторопливо, наблюдая, как тот впитывает прикосновение. Затем он медленно потянул. Одно движение вниз, достаточное, чтобы подвинуть Винсента вперёд на долю дюйма, чтобы сместить баланс пространства между ними – сблизив, но не до конца. Винсент судорожно вдохнул, и Аластор проследил взглядом за этим звуком. — Кривой, — сказал Аластор. Винсент молчал. В данный момент он был неспособен говорить. Аластор поправил узел. Его пальцы двигались по груди Винсента с той сосредоточенной, неторопливой точностью, выравнивая длину, центрируя углубление узла. Винсент стоял очень тихо. Он осознавал своё сердцебиение и тепло рук Аластора сквозь ткань. Аластор пригладил галстук ладонью. Его рука осталась там, на груди Винсента, на мгновение дольше необходимого, а потом ещё на одно. Винсент чувствовал, как его собственный пульс толкается в ответ на это давление. Он поднял глаза. Они были близко. Ближе, чем того требовала поправка галстука. Уличный фонарь подчёркивал грани лица Аластора, делая его почти нематериальным. Аластор смотрел на него с выражением, которое сдвинулось на градус, может, на два. Что-то в линии его рта, что-то в глазах, менее контролируемое, чем остальное в нём, что-то, имевшее форму желания – и оно было направлено на Винсента. Это длилось, возможно, три секунды. Затем Аластор опустил руку, шагнул назад и зашагал. — Идём, Винсент. Следующая часть тебе понравится, — сказал он. К тому моменту, как он снова повернулся к Винсенту лицом, его выражение было собрано. Всё, что видел Винсент, исчезло, сгладилось обратно под поверхность, и если бы Винсент не провёл месяцы, каталогизируя этого человека, он бы этого не заметил. Но он заметил.

***

Отель был в четырёх кварталах. Аластор шёл с тростью и молчал. Винсент шёл рядом, держась его шага, и тоже молчал. Мужчина на ресепшене кивнул, пожелал доброго вечера и протянул ключ-карту. Они подошли к лифту и поехали наверх. Винсент стоял, опустив руки по швам, смотрел на цифры и заставлял себя дышать. Номер был современным и больше, чем казался с порога. Темнота, если не считать лампы, которую включил Аластор. Тени цеплялись за края, куда не доставал тёплый свет единственного источника. В углу стояло кресло из тёмного бархата. Аластор снял пиджак и повесил его в шкаф с заботой. Затем подошёл к креслу и сел, налил себе два пальца виски из бутылки на столике – так, будто её поставили туда специально для него. Что, вероятно, так и было. Он закатал рукава рубашки до локтей, открывая стройную силу, обычно скрытую под одеждой. Его неторопливый взгляд остановился на Винсенте. — Что ж, — Аластор поднял свой бокал в едва заметном жесте в сторону кровати. — Давай. Мозг Винсента пытался обработать инструкцию и не мог. Он стоял посреди комнаты в пальто, ощущая тишину номера, взгляд Аластора и ту руку на своём галстуке. Будто он смотрел на мир сквозь густой, сиропный туман. — Не будь тупицей, — пробормотал Аластор, и в голосе его сквозило бесконечное терпение. — Это твоя награда. Покажи мне, как тебе хотелось прикоснуться к себе. Винсент двинулся на инстинктах. Скинул ботинки, носки, затем пальто и повесил его на спинку кровати. Пиджак последовал за ним, пальцы слегка запнулись на пуговицах. Взгляд через плечо поймал Аластора, наблюдавшего с чуть наклонённой головой абсолютно невозмутимого. — Не нужно стесняться, Винсент, — мягко подбодрил Аластор, отпивая виски. — Снимай всё. Команда послала дрожь вниз по позвоночнику Винсента. Рубашка расстегнулась, брюки скользнули вниз, а затем, с задержанным дыханием, и боксеры. Теперь обнажённый, он забрался на кровать, отодвинувшись к изголовью. Простыни были прохладными на его горящей коже. Хотя в своей жизни он много раз занимался сексом, сейчас он чувствовал себя так, будто это происходит впервые. Обычно он был тем, кто говорил другим, что делать, а не тем, кого раздевают догола – и в переносном, и в буквальном смысле. Этому чувству не помогало и то, что Аластор всё ещё был полностью одет. Люди преклонялись перед Винсентом Уиттманом, молодым горячим генеральным директором. Не могли дождаться, чтобы затащить его в постель. Аластор изучал его с тем же интересом, с каким изучал меню. Винсент был возбуждён практически весь вечер, так что когда его рука наконец обхватила член, первый же рывок ощутился как изысканное освобождение – кожа скользит по набухшему жару. Из него вырвался тихий выдох, глаза впились в лицо Аластора. Он начал двигать рукой сильнее, быстрее, движения становились отчаянными, бёдра приподнимались над матрасом. Выражение лица Аластора оставалось отстранённым, но глаза отслеживали каждое движение: сжатие пальцев, то, как Винсент размазывал влагу, собиравшуюся на головке, то, как подрагивали его бёдра. Эта хищная неподвижность почти толкнула Винсента за грань. — Помедленнее, chèr, — сказал Аластор, и это обращение обвилось вокруг Винсента, как шёлк. — Это не гонка. Рука Винсента дрогнула – удовольствие так близко и всё же недосягаемо, запрещённое этим приказом. Он подчинился, движения стали медленнее, каждое растянуто. В комнате было очень тихо, если не считать городских звуков, доносившихся сквозь стекло, далёких и ровных, фонового шума восьми миллионов человек, занятых своими ночными делами. Его возбуждение смачивало ладонь, запах собственного желания тяжелел в воздухе. Пальцы Аластора замерли на бокале. Его челюсть едва заметно дёрнулась – вспышка жара в глазах, исчезнувшая в одно мгновение, такая же контролируемая, как и всегда. Он проглотил виски, удерживая взгляд Винсента на мгновение, затем скользнул взглядом мимо его плеча к стене и обратно. Винсент это увидел. Трещину в самообладании. Она была короткой, но несомненной. Тишина тянулась, рука Винсента двигалась в мучительно медленном ритме, каждый нерв горел. Он завис на этом пороге, казалось, на целую вечность, свет лампы золотил острые черты Аластора. — Дыши, — мягко скомандовал Аластор, отставляя бокал. — Дай мне увидеть, как это нарастает. Сожми крепче у основания, задержи там. Винсент подчинился, пальцы сжались у основания, из груди вырвался низкий стон. Давление нарастало заново, волнами расходилось наружу. — Теперь погладь головку, — продолжал Аластор, голос опустился ниже. — Обведи её большим пальцем. Большой палец Винсента медленно описал круг, надавил на щель – ощущение было электрическим, искры побежали вниз по позвоночнику. Дыхание стало рваным, грудь вздымалась, кожа покраснела и покрылась лёгкой испариной. Глаза Аластора были прикованы к движению, к тому, как член Винсента дёргался в его руке. — Хорошо, — пробормотал Аластор. — А теперь снова полные движения. Представь, что там моя рука. Слова подожгли его. Кулак Винсента задвигался быстрее. Свободная рука вцепилась в простыни, костяшки побелели, бёдра незаметно покачивались навстречу его собственному прикосновению. Воздух сгустился от мягких, влажных звуков кожи о кожу, его возбуждение блестело, он стал невозможным тверже под этим взглядом. — Ты близко, — заметил Аластор, подаваясь вперёд, локти на коленях. — Притормози для меня. Остановись прямо перед оргазмом, задержи. Винсент всхлипнул, рука замерла на пике, тело задрожало, когда оргазм завис в недосягаемости. Пот стекал по его виску, комнатное тепло усиливало каждое ощущение. — Снова, — скомандовал Аластор. — Теперь быстрее. Позволь всплеску нарасти. Винсент подчинился, темп ускорился – быстрые, сильные рывки, от которых он задыхался, бёдра дрожали. Удовольствие сжималось тугим узлом в его теле, дыхание вырывалось короткими толчками. — Хорошо, теперь ты можешь кончить, Винсент, — сказал Аластор низким голосом. — Кончи для меня. Разрядка пронзила его как молния. Спина Винсента выгнулась над кроватью, гортанный стон вырвался из груди, когда его член пульсировал в сжатии, густые струи тепла залили костяшки, растеклись по животу. Волна за волной прокатывалась сквозь него, мышцы сводило судорогой, зрение затуманилось по краям. Тело всё ещё подрагивало в остаточных спазмах, грудь вздымалась, пока он переживал пик под неослабевающим взглядом Аластора. Комната снова погрузилась в тишину – Винсент обессиленный, дрожащий, взгляд Аластора всё ещё прикован к нему. — Что ж, надеюсь, тебе понравилось. А теперь одевайся. Винсент не пошевелился сразу. Он лежал и смотрел на Аластора в кресле, и Аластор смотрел в ответ с тем контролируемым выражением, которое работало чуть интенсивнее обычного. — Прошу на выход, — сказал Аластор. Резче теперь, с чёткой гранью в голосе. — Уходи. Винсент оделся. Руки всё ещё дрожали. Пиджак, пальто, он нашёл свои ботинки у кровати и надел их, сидя на краю матраса. Аластор больше не смотрел на него. Он смотрел на свой бокал на столике. У двери Винсент остановился. Он оглянулся через всю комнату. Рука Аластора переместилась на подлокотник кресла. Пальцы лежали там. Он смотрел на бокал. Винсент открыл дверь и вышел. В коридоре было очень тихо. Винсент постоял за дверью с закрывшейся за спиной дверью мгновение. Затем зашагал к лифту. Его отражение двигалось в тёмном зеркале в конце коридора навстречу ему, а затем мимо, образ исчезал за краем поля зрения. Он нажал кнопку. Подождал. Лифт приехал, двери открылись, он шагнул внутрь, и створки сомкнулись. В зеркальной панели напротив он увидел своё лицо – лицо человека, которого он почти узнавал. Он улыбался. Он даже не замечал, что делает это.