Я сильнее

***

      Дверь со скрипом открылась, её дребезжащий звук будто разрывал тишину заброшенного пространства. Квартира встретила Уилла и Мэди едким химическим запахом, который висел в воздухе тяжёлыми, почти осязаемыми волнами. Этот аромат дешёвых чистящих средств смешивался с запахом пыли и затхлости, создавая удушливую атмосферу. — Фу, до сих пор воняет… — скривилась девушка, её нос сморщился от отвращения. Она бросила спортивную сумку с вещами в угол, где та подняла облачко серой пыли. — Пойду окна открою, иначе надышимся и глюки словим. — Не, меня такое лёгкое не возьмёт, — усмехнулся Тёрнер, но его рука непроизвольно потянулась к горлу, как бы отгоняя удушающее ощущение. Он сделал несколько шагов вглубь гостиной, его ботинки гулко отдавались по голому линолеуму.       Парень медленно осмотрелся. Квартира была крошечной, но вопреки ожиданиям, в ней чувствовалась странная, потрёпанная уютность. Гостиная с одним небольшим угловым диванчиком, оббитым дешёвым материалом, имитирующим кожу пудрового оттенка, казалась приютом для одиноких душ. Диван был покрыт сетью мелких морщин, словно хранил отпечатки множества тел. Журнальный столик с поцарапанной столешницей стоял рядом, а чуть поодаль — небольшой обеденный стол с тремя стульями из светлого дерева. Один из стульев покачивался на неустойчивой ножке. Уилл, выросший в просторном доме с высокими потолками, почувствовал, как стены здесь мягко, но неумолимо сжимаются вокруг него. — Я в душ, — сказала Мэди, доставая из старого шкафа со скрипящей дверцей сложенное полотенце. От ткани пахло сыростью и затхлостью. — Я с тобой, — быстро ответил парень, повернувшись к девушке.       О’Нил усмехнулась, и на её губах застыла кривая, усталая улыбка. Молча, она скрылась за дверью ванной, щёлкнув замком. Уилл тяжело вздохнул, его плечи опустились. Взгляд, блуждавший по комнате, внезапно упал на массивный книжный стеллаж, который тяжёлой тёмной громадой упирался в потолок. Стеллаж был практически пуст, и его пыльные полки напоминали рёбра забытого скелета. Лишь на одной, на уровне глаз, лежала одинокая папка из плотного, потертого картона. Такие Уилл видел в архиве библиотеки Сентфора — старомодные, перевязываемые тесёмками.       Любопытство, доставшееся Уиллу от отца, поднялось в нём тёплой волной. Он протянул руку и взял папку. Картон был шершавым, углы помятыми и побелевшими от времени. Снизу расплывалось жирное желтоватое пятно, впитавшее в себя историю какого-то давнего обеда. Пальцы Уилла нашли старый узел на тесёмках; он развязался с тихим шелестом. Внутри лежала стопка пожелтевших документов. Сверху — лист, озаглавленный «Характеристика». Парень провёл ладонью по шероховатой бумаге и начал читать.

Характеристика на Мэделайн О’Нил.

Мэделайн О’Нил — 16 лет, поступила в психиатрическую больницу доктора Освальда в возрасте 14 лет из городской больницы города Балтимора после попытки самоубийства. Через три месяца повторила свою попытку. В 15 лет были поставлены диагнозы «Анорексия» и «Стрессовое расстройство».

      Каждое слово давалось ему с трудом, оседая тяжёлым камнем в груди. Он шумно вздохнул, его пальцы непроизвольно вцепились в собственные волосы, взъерошивая их. Достал из кармана смартфон, и холодный свет экрана осветил его напряжённое лицо. Пальцы дрожали, когда он вбивал в поисковой строке «Стрессовое расстройство». — Затяжная реакция на стрессовое событие… Панические атаки, учащённое сердцебиение, боли… — читал он тихим шёпотом, и каждое слово отдавалось в нём острой болью. — Твою налево…       Уилл продолжил читать, его взгляд скользил по казённым строкам, которые казались такими бездушными.

По характеру вспыльчива. Резка в выражениях, груба. Элементарное воспитание отсутствует.

Препараты, прописанные доктором, на пациентку не оказывали должного эффекта. Напротив, состояние пациентки ухудшалось. В 16 лет был оставлен промежуточный диагноз «Шизофрения». Рекомендация: изоляция пациентки от здорового общества.

      Часть текста он пропустил, чувствуя, как ком подкатывает к горлу. За эти несколько дней, насыщенные адреналином и странным чувством товарищества, он успел привязаться к этой колкой, неуловимой девушке. Читать дальше это холодное заключение и осознавать, через какие муки прошла она, было все равно что предавать её. Погрузившись в тяжёлые размышления, парень даже не услышал, как заскрипела дверца ванной, и не уловил лёгких шагов босых ног по прохладному линолеуму. — Ты уже прочитал? — раздался её голос, тихий и лишённый привычной едкой нотки.       Тёрнер вздрогнул и резко поднял глаза. Мэди стояла перед ним, закутанная в слишком большое, выцветшее полотенце. Её влажные волосы тёмными прядями прилипли к шее и плечам, а от неё исходил лёгкий пар и запах дешёвого мыла. На её бледной коже проступали капельки воды. Он виновато отложил папку с документами в сторону, словно обжигаясь о её шершавую обложку. — Да, прости... — с грустью в голосе ответил Уилл, не в силах выдержать её взгляд. Он отвел глаза в сторону, уставившись на шатающуюся ножку стула, и принялся тереть затылок ладонью, чувствуя, как горит его кожа.       Мэделайн медленно, почти невесомо подошла к журнальному столику. Её пальцы, холодные от воды, коснулись пожелтевшей бумаги. Она взяла характеристику в руки, не глядя, и пробежала по тексту взглядом. Но по её остекленевшим, устремлённым в никуда глазам было ясно — девушка, наверное, знала каждый этот жестокий штамп, каждый бездушный диагноз наизусть. Она вдруг грустно усмехнулась — короткий, сухой, обрывающийся звук — и бросила документ обратно в папку, словно сбрасывая с себя груз. — Детство, моё, увлекательное, — произнесла она, и её голос прозвучал плоско и бесцветно, как стук камешка по пустой консервной банке. Она обвела взглядом убогую комнату, этот временный приют, и Уиллу показалось, что он видит, как по её спине пробежала мелкая дрожь — не от холода, а от чего-то гораздо более глубокого и старого.       Да, это было грустно. Словно ледяная вода, окатило Уилла осознание: пока он гонял с друзьями в футбол на залитой солнцем лужайке, пока спорил с отцом о ночных прогулках и слонялся по школьным коридорам, беззаботно дурачась, — Мэди жила в другом, чёрно-белом и жестоком мире. Её дни были расписаны по часам приёмами лекарств, сеансами у психологов и борьбой с собственным разумом. У неё не было детства. Его украли, подменив казёнными стенами и диагнозами, вписанными в историю болезни чьей-то безразличной рукой.       Сердце Уилла сжалось от острой, щемящей боли. Он молча, бережным движением, притянул девушку к себе и усадил на колени. Та не сопротивлялась, не отшучивалась, как обычно. Она просто обмякла, словно беззащитный котёнок, найденный под дождём, и прижалась к его груди, уткнувшись носом в ткань его футболки. Её влажные волосы были холодными, а тело — хрупким и лёгким, почти невесомым.       Тёрнер крепко, почти до боли, прижимал её к себе, чувствуя, как мелкая дрожь пробегает по её спине. Он ощущал, как с её тёмных прядей капает вода, и тёмные круги медленно расползались по ткани его футболки, но это было абсолютно неважно. Он не знал, что сказать. Никакие слова не казались уместными, все они были пусты и фальшивы перед лицом такой боли. Поэтому он просто молчал. Глотал комок в горле и молча гладил её по спине через грубую ткань полотенца, пытаясь этим жестом передать всё, что не мог выразить словами: «Я здесь. Ты не одна. Всё будет иначе».

***

      За окном уже давно стемнело, и синева ночи густела, сливаясь с чернотой монитора. Через приоткрытую форточку в кабинет вплывал свежий, ни на что не похожий ночной воздух, пахнущий остывшим асфальтом и далекой рекой. В комнате стояла зыбкая, почти осязаемая тишина, которую нарушал лишь ровный, навязчивый гул системного блока — словно механическое сердце, бьющееся в каменной груди.       Дерек откинулся на спинку кресла, тяжелую кожаную скорлупу, устало закрыв глаза. Веки были свинцовыми. Он слушал ночную тишину за стенами, пытаясь уловить в ней тот покой, которого так не хватало в его собственной жизни. Глубоко в душе, в самом ее потаенном уголке, он томился по безмолвию — не этому, временному, а настоящему, конечному, где не будет ни тревог, ни боли, ни этого вечного ожидания.       Но мысль о грядущем визите Человека висела над ним темной тучей, не давая расслабиться. А за ней, как тень, следовали мысли о Саре. Они накатывали внезапно, яркими и безжалостными вспышками. Вот она входит в комнату, и все вокруг будто наполняется светом. Улыбка, резкая и одновременно ласковая, играет на ее губах. Она что-то говорит, и ее голос, такой живой и знакомый, отзывается в нем эхом прошедших бурь. Он ловил эти призраки, и в них была странная, болезненная радость. Он снова обнимал ее, чувствовал под губами тепло ее кожи, вдыхал ее запах — смесь дыма, духов и чего-то неуловимого, только ее. Но каждый раз вслед за этим воспоминанием в душу струилась тяжелая, тоскливая грусть, словно яд.       Дерек резко открыл глаза, разрывая пленку грез. Взгляд упал на монитор, где была открыта полицейская сводка, любезно предоставленная Майклом. Он вновь, уже в который раз, принялся перечитывать сухие строчки отчета, впитывая каждую деталь, каждую случайную пометку. Его пальцы пролистали вниз — и на экране возникла карта местности. Внимание Дерека привлекли несколько точек, отмеченных недалеко от места аварии: пара придорожных кафе, выцветших на солнце и пропитанных запахом бензина и жареной пищи, и немного поодаль — небольшой частный сектор, затерянный в стороне от главной трассы. Два-три жилых дома, стоящих в глубине участков, утопающих в зелени. Возможно, тихих, ничем не примечательных. Или хранящих свои секреты. Его взгляд задержался на этом клочке земли, мысленно примеряя к нему версии, одну за другой.       Неожиданно громкий стук в дверь, от которого вздрогнул даже воздух в кабинете. Дерек взглянул на часы — половина второго ночи. Сердце неприятно ёкнуло. Кому в здравом уме могло прийти в голову ломиться в дверь в такое время?       Стук повторился — уже не просто настойчивый, а яростный, дробный, словно в дверь били не кулаком, а чем-то тяжёлым. Дерек недовольно вздохнул, отодвинул кресло. Скрип полов под его ногами казался неестественно громким в ночной тишине. Он направился к входной двери, и с каждым его шагом стук не умолкал, а лишь нарастал, превращаясь в сплошной грохот, от которого дребезжала дверная коробка.       Но в тот миг, когда его пальцы коснулись дверной ручки, грохот прекратился. Резко, мгновенно, будто его и не было. Воцарилась та самая, давящая тишина, которую он слушал минуту назад, но теперь она была зловещей, натянутой, как струна.       Дерек быстро повернул ключ в замке, щёлкнут засов, и он резко распахнул дверь, готовый к столкновению.       Никого.       На пороге не было ни души. Ночь встретила его лишь ледяным дыханием ветра и густым мраком, поглотившим всё вокруг. Он высунулся, осмотрелся по сторонам. Тротуар был пуст, припаркованные машины стояли неподвижно, в окнах соседних домов — ни огонька. На улице царила уже не тишина, а пустота, зловещая и полная невысказанной угрозы.       И тогда его взгляд упал вниз.       На деревянных досках крыльца, прямо на пороге, лежал свёрток. Тёмно-бордовая ткань, плотная, похожая на бархат или старый плюш, отсыревший от ночной влаги. Она была аккуратно свёрнута, почти ритуально.       Сжав челюсти, Дерек присел на корточки. Пальцы, против воли, дрогнули, когда он взялся за ткань. Она была холодной и слегка влажной. Он развернул её одним резким движением.       И сердце его пропустило удар, замерло, а потом забилось с такой силой, что в ушах зазвенело. Пистолет.       Не просто оружие. Пистолет его отца. Старый, с потёртой рукояткой из тёмного дерева, на которой был выцарапан его собственный, детский инициал «D». Он узнал бы его из тысячи.       Дерек не решался поднять пистолет. Он стоял, облокотившись на ограждение крыльца, пальцы бессильно вцепились в шершавое дерево. В ушах стоял оглушительный грохот того самого выстрела — того, что навсегда разделил его жизнь на «до» и «после». А перед глазами, словно наяву, лежало бесчувственное тело отца, и запах пороха смешивался с запахом крови. Это зрелище, давно похороненное в глубинах памяти, в мгновение ока выбило его из колеи. Он застыл, не смея пошевелиться, пытаясь загнать обратно в темный угол нахлынувшие призраки прошлого.       Человек вернулся. И уже напоминает о себе. Жестоко и цинично.       Из этого оцепенения Дерека выдернул настойчивый телефонный звонок. Глядя на экран, он увидел имя «Бобби». Не медля ни секунды, он ответил. — Дерек, ты спишь? — спросил Тёрнер сонным голосом. — Человек показался, — ровным, нарочито спокойным голосом сказал Дерек, уже пытаясь принять новые обстоятельства. Но не до конца. Рука непроизвольно сжала телефон. — Я только что на крыльце обнаружил пистолет. Пистолет отца, Бобби!       К концу фразы Нильсен уже перешёл на крик. Его схватила паника — но не за себя. За детей Бобби и Кенди. За Мэделайн. Их не должно было это затронуть. Ни в коем случае. — Дерек, у меня всё крыльцо обсыпано морозником! — ответил Бобби, встревоженно, но тихо — наверное, дети и Кенди уже спали. В его голосе слышалась беспомощность. — Я вообще не понимаю, что делать! — Сейчас буду, помогу убрать.       Дерек всё-таки заставил себя поднять холодный металл отцовского пистолета. Он бережно, словно опасаясь ожога, завернул его в ту же бордовую ткань и, стараясь держаться от него подальше, убрал в сейф в кабинете. Закрыв тяжелую дверцу, он почувствовал лишь временное облегчение.       Уже через пару минут он подъезжал к дому Тёрнеров. Бобби метался на пороге, его фигура в свете уличного фонаря выглядела потерянной и растерянной. Он ходил из стороны в сторону, сложив руки за спиной, словно пытался сдержать дрожь.       Трава вокруг дома и само крыльцо были усыпаны сотнями цветков уже знакомого фиолетового морозника. В лунном свете их лепестки казались неестественно яркими, почти фосфоресцирующими, зловещее сияние во тьме. — Кто-то видел ещё? — спросил Дерек, быстро подойдя к другу. — Нет, Кенди с Хлоей спят, а Майкл у Драконов сидит, — ответил Тёрнер, безнадежно проводя рукой по волосам. — А Уилл? — Уильям уже второй день дома не ночует. С Мэделайн в Балтимор сегодня утром уехал.       Дерек кивнул, ещё раз окинув взглядом зловещий цветочный ковёр. В его голове складывался план. — Нужно с утра позвонить им, — твёрдо сказал он. — Пусть там остаются — безопаснее будет. Пока мы не разберёмся, что всё это значит, им лучше быть подальше отсюда.       Она медленно, бесшумно ступая по опавшей листве, приблизилась к нему. Её глаза, такие же яркие и глубокие, как в его воспоминаниях, смотрели на него с безмерной грустью и нежностью. Она была так близко, что он мог разглядеть каждую ресницу. — Дерек, — её голос прозвучал как эхо, знакомо и неуловимо.       Она подняла руку и коснулась его щеки. Её пальцы были холодными, как лёк, и этот холод пронзил его до самых костей. Но он не отстранился. Он замер, боясь спугнуть миг.       Затем она встала на цыпочки и мягко прикоснулась губами к его губам. Поцелуй был таким, о каком он мечтал все эти годы — полным любви и тоски, но лишённым тепла. Холодный, как сама смерть.       Она отстранилась, её ледяные пальцы ещё лежали на его лице. — Уезжай, — прошептала она, и в её глазах стояла неподдельная тревога. — Забери детей Бобби. Забери всех. И уезжайте отсюда. Пока не стало слишком поздно. Вы не в безопасности здесь.       Она сделала паузу, и её взгляд стал еще более напряженным. — И скажи Мэди... — голос Сары дрогнул, — чтобы она была осторожна. Не бросалась в опасность сломя голову. Не пыталась быть героем. Ей нужно быть живой.       Слова о Мэди прозвучали с такой материнской заботой, что сердце Дерека сжалось от боли. Не в силах больше сдерживаться, он порывисто шагнул вперед, пытаясь обнять ее, прижать к себе, ощутить хоть на миг давно утраченную близость. — Сара!..       Но его руки не встретили сопротивления. Они просто прошли сквозь нее, словно сквозь дым. Ее образ задрожал, замерцал, как изображение на плохом приеме, и начал распадаться на тысячи светящихся частиц. В последний миг он увидел ее печальную улыбку и почувствовал, как ледяной холод ее губ коснулся его щеки в последнем, прощальном прикосновении.       И затем... ничего. Только лунный свет, пробивающийся сквозь ветви, и тихий шелест листьев под ногами. Он стоял один, обнимая пустоту, с ледяным пятном на щеке и с тяжелым предупреждением в сердце.