here we are, back again

Уиллу 14, Маку 13

Это было предложение мамы Уилла – привезти Лено и Гейба на мыс. Не то чтобы Уилл был против, если честно. Он любит Гейба. Он любит Лено. Они практически неразлучны в течении школьного года. Они играют в одном звене за "Джуниор Иглз". Коллин озвучивает свою идею Синди Леонард и Джули Перро на вечеринке по случаю окончания восьмого класса. Речь об этом заходит за бокалом белого вина, закусками и в свободных "пейсли" блузках. Синди запрокидывает голову и улыбается, Джули начинает благодарить ее по-французски. Все решено, и мама Уилла ставит его в известность уже тогда, когда все, по большей части, спланировано, поэтому ему остается только выдавить ответную улыбку и сдавленный смех. Что-то вроде: да, мам, конечно я не против, если этим летом ко мне приедут двое моих лучших друзей. Но все же. Это же Кейп-Код. Это другое. Это как взять черепаху из пруда и бросить ее в океан. Как фанат Бостонского колледжа, болеющий за Бостонский университет. Как включить сирену, сигнализирующую о завершении игры, посреди библиотеки. Пицца с ананасами. Бейсбол в морозный день. Бержерон, играющий, ну, за "Лифс". Уилл не знает, как объяснить это. Что здесь все намного тише. Медленнее. Что-то в его груди сжимается, давит, когда он думает об этом. Мыс не создан для хоккейных подколов, Ютуба и полукричащих споров в Фортнайте. Он создан для соленого воздуха, липких ладоней и полураздетых послеполуденных часов, которые кажутся бесконечными. Он создан для Мака. Они приезжают в пятницу. Уилл наблюдает с качелей на веранде, как Гейб вываливается из машины в носках и шлепанцах, таща за собой дорожную сумку, которая больше него самого. Лено следует за ним, уже в солнцезащитных очках и наушниках, светя эмблемой Бостонского колледжа на груди. Оба машут Уиллу, и он машет в ответ, улыбаясь – он счастлив, правда, – но что-то в его улыбке кажется заимствованным из учебного года. Телефон в его руках вибрирует. Это сообщение от Мака. Мак просто проверяю, слышал, что твой дом оккупировали? Уилл оккупация началась. СОС. В ответ Мак просто посылает эмоджи пальца вверх и черепа, Уилл усмехается. Гейб и Лено поднимаются к крыльцу. Лено, как и всегда, ухмыляется от уха до уха. Гейб беспорядочно оглядывается по сторонам, словно пытаясь за один раз осмотреть весь район. Порыв ветра оставляет после себя звон ветряных колокольчиков. Уилл теребит цепочку на шее. Лено, конечно же, снова является главным источником шума: "Смитс!", – кричит он и протягивает свою руку вперед, рука Уилла соединяется с его в хлопке, а после проделывает то же самое и с Гейбом. – Тут так круто, – говорит Гейб, – ты не рассказывал нам, что это место настолько хорошее. Уилл вытягивает свою цепочку из-под футболки. – Это просто дом. – Это просто дом, – пародирует его Лено Гейбу, толкая его своим плечом, – чувак, да тут, типа, собраны все деньги Кейп-Кода. Уилл неловко пожимает плечами. Они ведут себя так же, как и всегда. Говорят всякую херню, создают шум, шутят обо всем. Уилл тоже этим занимается – он никогда не отстает в подколах, летящих по раздевалке. У него довольно длинный язык – может быть, не такой длинный, как у Лено, но почти на том же уровне. Но что-то в этом ощущается неправильно. Словно они кричат в церкви или что-то подобное. Уилл помогает им занести сумки внутрь, смотрит, как они поспешно сбрасывают свою обувь в прихожей и бредут прямиком по коридору. Уилл поднимает обувь и аккуратно расставляет ее, прежде чем отправиться следом, на кухню, где Лено уже засунул свою руку в контейнер с арбузом, а его мама поджаривает хлеб в маленьком синем тостере, подготовив мясную нарезку на мраморной столешнице. Коллин, конечно же, становится инициатором разговоров. Она болтает с Гейбом о его семье и о том, собираются ли они поехать в Квебек этим летом, брови Гейба оживляются при ответе: – Думаю, да. Мне там очень нравится, так что я был бы только рад, – отвечает он, невозмутимо попивая из стакана, полного лимонада, который Уилл заметил только сейчас, – но там, типа, совсем не так. Это место потрясающее. Коллин на это хихикает, плавно передвигаясь по кухне за дополнительными тарелками, украшенными различными узорами, чтобы положить на них готовые бутерброды. Параллельно этому, она достает из холодильника горчицу и майонез. Уилл стоит у столешницы и наблюдает за тем, как Лено разламывает напополам кусочек арбуза пальцами, словно ломает веточку. Брызги слегка разлетаются по сторонам, попадая на кафельный пол. Никто этого не замечает. – Вечером по мороженому, да? – интересуется Гейб, – это же правило семьи Смит? – Естественно, – отвечает ему Уилл. Слова выходят из него совершенно бездумно. Лено издает громкий, противный звук, прихлебывая через соломинку, явно допивая свой напиток. – Я бы сейчас осилил, наверное, рожка три. Гейб утвердительно мычит: – Даже не сомневаюсь в этом, – говорит он и получает несильный удар от Лено. Мама Уилла наслаждается их болтовней, вероятно, просто радуясь тому, что в ее доме стало больше улыбающихся детей. Она смахивает крошки, оставленные ими на столе, в руку и отправляет их в металлическое мусорное ведро. Его мама легко передвигается вокруг них, складывая грязные тарелки и предлагая добавки лимонада. Наверное, она думает, что именно такое лето и должно быть у Уилла: полное друзей, шума и большого аппетита, присущего подросткам. Уилл наблюдает за всем происходящим. Он достает чипсы из пакета, в основном просто чтобы чем-то занять руки. Создается ощущение, будто они находятся в раздевалке – что Уиллу, несомненно, нравится. Он любит хоккей, любит Гейба и Лено, и ему почти всегда нравится их глупый, дерьмовый юмор. Здесь же все как-то не складывается, по крайней мере, так это ощущает Уилл. Он постоянно кидает взгляд на время на микроволновке, затем достает телефон, открывая диалог с Маком. Уилл они едят так, будто не видели еду годами Он пару секунд смотрит на свое сообщение, после чего добавляет: Уилл придешь позже? Мак начинает печатать ответ. Затем это окошко пропадает. Потом появляется снова. Мак может быть. во сколько? Уилл после ужина? мы собираемся за мороженым Возникает новая пауза, после чего приходит ответ: Мак ок От телефона его отрывают голоса: Лено, спрашивающего, где он может найти полотенца, Гейба, уведомляющего, что ему нужно в ванную перед тем, как переодеться в плавки, и мамы, кричащей что-то об ультрафиолетовых лучах. Уилл сует телефон обратно в карман. Здесь не очень-то тихо. Обычно, на мысе все совсем не так.

–

Позже, с обгоревшей и покрасневшей кожей, которая обычно была бы спрятана под потной хоккейной экипировкой, все трое идут в сторону города. Волосы Уилла все еще немного влажные, из-за чего самые длинные пряди касаются шеи – он щедрый хозяин и принял душ последним, пожертвовав теплой водой. Гейб с Лено продолжают подбирать камушки с обочины дороги, соревнуясь, кто дальше их забросит. Они заворачивают за угол, городская суета окружает своей теплой атмосферой, и Уилл уже собирается предложить им прекратить это чертово соревнование, когда замечает Мака, сидящего под зонтом у кафе-мороженого. Его волосы спрятаны под бейсболкой, повернутой задом наперед, кончик языка слегка выглядывает из уголка губ, пока он пристально смотрит в свой телефон. На нем футболка с длинными рукавами, потертые сандалии Birkenstocks. Все как всегда. – Селебрини! – кричит Лено, и лицо Мака тут же вздергивается вверх. Он никак не реагирует, по крайней мере, не сразу, пока не находит глазами Уилла. Смит поднимает руку и слабо машет ему, и Мак, слегка усмехнувшись, встает с места и занимает очередь на вход в кафе. Лишь когда Гейб протягивает руку Маку, чтобы тот ее пожал – немного неловко, но как еще должен это делать четырнадцатилетний подросток, встречая другого такого же подростка? – Уилл понимает, что эти трое еще никогда не встречались. По крайней мере, лично. Были видеозвонки по ФейсТайму: Мак сидел со стороны комнаты Уилла, пока Гейб или Лено на другом конце без умолку рассказывали Смиту о каком-нибудь летнем хоккейном турнире, или же Уилл отвечал на редкое сообщение от Мака в раздевалке между местами Гейба и Лено. Не то чтобы Уилл пытался избежать их встречи – нет. На самом деле, он иногда задумывался о том, как круто бы было собрать такую большую группу друзей вместе. Они все играют в хоккей, смотрят глупые фильмы, играют в видеоигры, пока их глаза не начинает щипать. В теории, все должно быть идеально. На деле же, это... странно. Здесь, в данный момент, в очереди за мороженым, перед еще семнадцатью детьми и их родителями. Когда Мак жмет руку Гейба, все вокруг словно переворачивается с ног на голову, как будто сходятся две разные галактики или на орбиту Земли выходит совершенно новая планета. Но Мак все равно пожимает руку. – Не верится, что ты реальный, – Лено без стеснения уставляется на Мака, отчего тот заметно напрягается, словно какое-то экзотическое животное во временном зоопарке в Лексингтоне. – Могу сказать то же самое и о тебе, – острит в ответ Мак, и Лено смеется, от чего сотрясается и его грудь. Мак присоединяется к ним без особых усилий, без всяких предисловий, незаметно просачиваясь на их орбиту, словно он всегда был там, хоть на самом деле это и не так. Уилл, как и обычно, берет для себя "Роки Роуд", Гейбу и Лено требуется четыре пробы разных вкусов на двоих, чтобы окончательно определиться с выбором. Когда Уилл достает из кармана деньги, он, не задумываясь, заказывает для Мака ванильный вкус, но тот внезапно вмешивается: – Стой, я-, – начинает он, и Уилл тут же поворачивается к нему. Мак чешет затылок, словно обдумывая ответ на какой-нибудь сложный вопрос викторины, а не просто определяется с заказом рожка мороженого. – Я тоже буду это. – Что? – Уилл хмурит брови, – хочешь "Роки Роуд"? Мак утвердительно кивает. Уилл, честно говоря, оказывается немного ошеломлен услышанным, и когда он не сразу поворачивается к сотруднику, все еще пытаясь осмыслить происходящее, Лено говорит что-то вроде: "Просто закажи уже парню его "Роки Роуд"!", и Уилл приходит в себя. Странно. Все четверо неспешно бредут вдоль дороги, теплый вечер окружает их, пока легкий бриз слегка колышет края их рубашек. Небо стало темно-фиолетовым, слегка размазываясь у края: розовым там, где оно переходит к краю горизонта, наверху темнее. Звезды только начинают проступать на его полотне. Это приятно, знакомо. Рожок Уилла уже начинает таять, сладкие капли медленно стекают вниз, но он едва это замечает. Он продолжает поглядывать на Мака, идущего бок о бок с Гейбом. Их кроссовки шаркают по краю тротуара. Уилл не слышит, о чем именно они разговаривают, но Мак выглядит напряженно, будто не уверен, куда деть свои руки, кроме как продолжать перекладывать между ними свой рожок. Гейб невысокий и хрупкий, но каким-то образом Мак выглядит еще меньше. Гейб оживленно рассказывает о чем-то, с наполовину набитым ртом мороженого со вкусом мятного шоколада. Лено, идущий рядом с Уиллом, в нескольких шагах позади двух других, облизывает свой рожок с печеньем "Орео" так, будто одержим им. – Так что, – говорит он с полным ртом, – Мак, типа, довольно спокойный парень? Он как-то… тише, чем я думал. Уилл пожимает плечами: – Ага. Он просто такой. Лено бросает на него взгляд. – Ты супер странно относишься к нему. Уилл толкает его своим плечом: – А ты в целом супер странный. – Справедливо, – усмехается Лено. Они добираются до гавани, возвышающейся над отвесным берегом – небольшим песчаным обрывом с деревянным забором и травой, которая в это время года скорее сухая, чем зелёная. Они взбираются туда один за другим и садятся на песок, свесив ноги через забор и держа в руках свои полурастаявшие рожки и салфетки. Звук плещущейся о гавань воды доносится волнами, смешивается с редкими смешками откуда-то издалека. Смех – это стабильное напоминание о лете на мысе. Гейб, без всякой на то причины, начинает вслух оценивать нападающих "Бостон Брюинз", и Лено попадается на этот крючок, яростно вступая в защиту Джейка ДеБраска, в чем Уилл отказывается участвовать. Мак сначала ничего не говорит. Он просто тихо сидит, медленно и методично облизывая свое мороженое. В какой-то момент Гейб начинает вгрызаться в свой рожок: – Я просто говорю, – начинает он, – что Фредерик – наш мужик. Надо строить франшизу вокруг него. Он может играть в центре с Пастой. В следующем году он забьет, наверное, голов тридцать. Это, по всем признакам, и запускает вспышку в мозгу Мака. Он чуть ли не содрогается, словно озвученное мнение Гейба физически потрясло и оскорбило его. Уиллу на это почти хочется улыбнуться, потому что вот сейчас все и начнется, ведь как только вы его заведете, он уже не остановится. – Но это не так, – категорично заявляет он. Гейб оглядывается на него, безмолвно моргая и облизывая мороженое. – А? Мозг Мака работает, синапсы активизируются, передавая нервные импульсы. Капля его мороженого – "Роки Роуд", едва тронутого – стекает ему на большой палец. Он этого не замечает. – Его процент реализации, – произносит это так, будто все очевидно, – запредельный. Он не будет стабильно набирать очки. Не в НХЛ. Гейб и Лено переглядываются – будто разделяя между собой неозвученное: серьезно? – Молодежный Чемпионат Мира, – вклинивается Лено. – Он там вроде пять забил. – А ты смотрел, сколько он бросков сделал? Ему просто по-глупому повезло. Гейб чешет висок. – В АХЛ он выглядел неплохо. Мак пожимает плечами. – Но это не НХЛ, – он говорит это так, будто это уже вбито в его голову, как когда он забивает грязный гол в уличном хоккее, толкает своим бедром Уилла, празднуя, а Рик просто повторяет ему его же слова. Да, хороший гол, ребенок, но это не НХЛ. Словно Мак и хоккей – ничто без постоянного напоминания о чем-то большем, о чем-то надвигающемся. – Но он же первый раунд драфта, – говорит Лено, и в его глазах вспыхивает нечто такое, словно он только что упомянул найденное лекарство от рака. Мак бросает взгляд на Уилла – серьезно? – и уперто мотает головой. – И что? – в голосе Мака риторика; он дает Гейбу и Лено самим подумать над этим. А после все же добавляет: – Когда он закончит карьеру, у него штрафных минут будет раза в три больше, чем голов. Ни единого шанса, что "Брюинз" оставят его надолго. Наступает тишина, нарушаемая лишь шумом волн и слабым гудением машин со стороны города. Между пальцами ног Уилла застрял песок. Он смотрит на Мака, который оказывается заворожен тем, как его мороженое растекается по ребрам вафельного рожка. – Ну, это твое мнение, – с легким удивлением говорит Лено. Улыбка, однако, понемногу натягивается на его лицо, уголки губ уже приподнялись. Он впечатлен, Уилл узнает этот взгляд. Знает его по тренировкам, когда новичок забивает шайбу в перекладину или вратарь делает невероятный перехват ловушкой. Это высшая похвала, которую можно ожидать от Лено. Он принципиальный в этом плане. Мак, словно в этом нет ничего особенного, просто пожимает плечами. Делает укус от своего мороженого. – И оно правильное. Гейб заливается смехом: – Черт, Селебрини включился в игру! Уилл наблюдает, как это происходит – как Мак еще немного открывается им, вливается в их компанию. С едва заметной ухмылкой. Моргнете – и пропустите, но не Уилл. Все еще неспешно, все еще осторожно, но… оно уже здесь. Это приятно. Это правда так. Рожки с мороженым исчезают быстрее, чем ожидалось, и вечер плавно перетекает в ночь. Кто-то предлагает снова прогуляться к пляжу – всего на минутку, просто чтобы посмотреть на воду ночью. И они идут. Песок под ногами оказывается холоднее, чем ожидалось, воздух наполнен запахами соли и отдаленным дымом костра. Острый месяц низко свисает над головами. На этот раз Уилл шагает рядом с Маком, ближе друг к другу, чем это нужно. Они ждут Лено, который по пути решил быстро забежать в дом Смитов – "Я в туалет!" – и вскоре вернулся с красной сумкой с символикой команды "Джуниор Иглз" в руке. Они находят укромное место на одном из песчаных холмов – не слишком высоком и достаточно ровном, чтобы все могли уместиться рядом друг с другом, скрестив ноги. Сумка Лено была поставлена посередине, словно костер, только без пламени. Единственные источники освещения вокруг них – лунный свет, лучи которого отражаются от волн и подсвечивают их четверых, а еще мягкий свет из окон пляжных домиков, расположенных дальше по тропинке к пляжу. Они все уставились на сумку. Медленно и методично, Лено расслабляет завязки на ней, развязывая мешок полностью. Он засовывает свою руку в сумку, хватает оттуда что-то дребезжащее – возможно, стекло – и медленно начинает вытаскивать, тихонько позвякивая, пока все трое наблюдают за его действиями. Когда рука Лено, наконец, показывается, в ней крепко зажата упаковка из шести бутылок "Бад Лайтс". Бутылки стеклянные, наподобие тех, какие отец Лено берет с собой на послематчевые празднования на парковке у катка в Лексингтоне. Бутылки, которые никогда не разрешают распивать на пляже. Глаза всех четверых не отрываются от открывшейся картинки. Уилл бросает взгляд на Мака, чьи глаза остаются прикованы к коричневым бутылкам с синей этикеткой, белые буквы на которой резко контрастируют в лунном свете. – Не может быть, – прерывает молчание Гейб, – где ты это достал? На лице Лено растягивается широкая горделивая ухмылка. Он явно горд собой. – От моего старика, – отвечает он, поворачивая упаковку к себе лицом, чтобы еще раз взглянуть, насладиться ею, впитать ее вид в себя, – он никогда не узнает о пропаже. У него, наверное, штук пятнадцать таких упаковок. Гейб вытягивает ее из рук Лено. На мгновение он еще раз оглядывает упаковку, после чего вытаскивает одну. Одна из бутылок оказывается свободной, и Лено тут же подхватывает ее, говоря что-то о манерах. Он подталкивает пачку в сторону Уилла и Мака, сидящих рядом друг с другом. Мак так и не отводил свой взгляд от нее. – Дамы? – широко улыбается Лено. – Оно, типа... настоящее? – Мак без всякого стеснения таращится на предлагаемый алкоголь. Лено на это фыркает. Демонстративно щелкает крышкой бутылки, как ни в чем не бывало. Нюхает, как будто бы "Бад Лайтс" может приятно пахнуть, делает глубокий вдох. – О да. Настоящее. Когда Мак так и не предпринимает попытки сдвинуться с места, Лено переключается на Уилла. – Давай, Смитти, – говорит он. Гейб возится с крышкой. Лено делает первый глоток, – ты же хочешь. Уилл не смотрит на Мака, когда берет одну из бутылок. Он никогда не пробовал "Бад Лайтс", но он был с папой на местной пивоварне у побережья, и тот, глядя на кран с этим пивом, сказал: "На вкус как вода". Он доверяет отцу, поэтому и берет бутылку, держит ее в руках некоторое время, открывает, прежде чем что-либо – или кто-либо – в его сознании скажет ему обратное. Предложение Лено снова возвращается к Маку. – Селебрини, – начинает он по новой, театрально прочищая горло, – ты пьешь пиво? Мак на это хмурится, будто бы это самый тупой вопрос, который он когда-либо слышал. – Нет, я не пью пиво, – он хотел прозвучать уверенно, дерзко, с той же интонацией, с которой обычно говорит о хоккее. Но это не хоккей, совсем не хоккей, так что это не его игра. Возможно, думает Уилл, это та другая сторона игры, которую Мак – или он сам – еще не освоил, та самая, состоящая из вечеринок и пьянок, о которой Уилл и не подозревал, пока не обнаружил бутылку в своих руках. – А хочешь? – продолжает давить Лено, делая очередной глоток. Мак пожимает плечами, его рот слегка приоткрыт. Прежде чем он успевает что-либо сказать, взгляд Уилла пробегает между ними двумя – Маком и Лено – и он пытается что-то выдавить из себя: – Ты не обязан, – он останавливается на этом. Гейб на это слышно усмехается: – Сначала мороженое, теперь алкоголь? – его ухмылка виднеется над горлышком бутылки, взгляд скользит на Лено, – он принимает все решения за тебя, Селебрини? – Отвали, – в раздражении стонет Уилл, кидая в его сторону крышечку. Медленно – Мак даже успевает перехватить взгляд Уилла, прежде чем его руки внезапно дергаются – он берет предложенную бутылку. В мягких руках Мака, которые, вероятнее всего, были пропитаны каким-то кремом после загара, тот, что обычно покупает Робин после того, как Мак слишком долго задерживается под солнцем, коричневое стекло выглядит громоздким и неподходящим. Его губы медленно движутся: – Нет, – попытался он изобразить улыбку, – не принимает. Лено победно присвистывает, радостно чокаясь с Гейбом. Мак поднимает взгляд на Уилла, и тот уже готов немного обидеться, но Мак слегка улыбается ему, словно попытка угодить Гейбу и Лено для него – такая же игра, как и для Мака. О, думает Уилл. Так он тоже раскусил это, тоже понял. Они на одной волне. Мак тоже это понимает. После этого все само собой налаживается. Уилл наблюдает, как Мак медленно цедит напиток, открутив крышку, но не делая полноценных глотков, а лишь поднося бутылку к губам для создания видимости. Уилл даже замечает момент, когда Мак случайно проглатывает немного: его лицо морщится, а горло болезненно сжимается, когда жидкость, предположительно, попадает на язык и вкус обжигает рот. Уилл едва сдерживает смех, потому что это, объективно, выглядит немного забавно, но он все же избавляет Мака от безжалостных насмешек, которые тот получил бы от Гейба и Лено. Все четверо легко входят в ритм, свойственный лишь тем, кто слишком долго знает друг друга. Даже Мак, новичок в треугольнике с острыми краями, где не прощают ошибок, состоящем из Гейба, Лено и Уилла, кажется, находит свой уголок, образуя из этого неровный круг. Небо над ними медленно движется – день полноценно уступил свое место ночи, а лунный свет наконец-то стал достаточно ярким, чтобы мягкими серебристыми лучами очертить контуры профилей каждого мальчика. Песок под ними окончательно остывает. Силуэты их теней раскинуты позади них, пропадая в дюне. Лено откидывается назад, располагаясь на локтях, его колени согнуты, а бутылка, зарытая в песок, стоит рядом с ним. Гейб сидит немного прямее, все еще оживленно о чем-то рассказывая, хотя его голос стал чуть более вялым, витиеватым, как леска. Пальцы Мака свободно обхватывают бутылку, больше и не поднося ее край к губам. Уилл чувствует тяжесть жара под коленями, зуд под воротником рубашки. Его собственная бутылка почти пуста. Затем Лено слегка сдвигается. Он немного приподнимается на месте. Чуть прищуриваясь, оглядывает группу, словно обдумывая что-то глубоко философское. – Так что, – говорит он, слова лениво выскальзывают из него, – давайте начистоту. У кого уже был первый поцелуй? Вопрос прилетает в центр их группы, как зажженная спичка. Уилл застывает. Все его тело сковывает, плечи деревенеют посреди действия, когда Уилл пытался их размять, внутренности сжимаются, словно он только что промахнулся по пустым воротам. Игра окончена. Чемпионат? Проигран. Задушен в зародыше. Он, блять, ненавидит серебро, золото намного круче, черт возьми. Он не поднимает своего взгляда ни на кого. Ни на Мака, ни на Лено, ни на Гейба. Он не смущен этим, нет. В смысле, ему всего четырнадцать лет, так ведь? Это нормально. Ведь так? – Ох, началось, – в раздражении ворчит Гейб. – Я просто говорю, – продолжает Лено, сидя уже прямо, его локти опираются о колени, ухмыляясь так, будто у него есть какое-то преимущество, – что мы уже в том самом возрасте. Не говорите мне, что ни один из вас не пробовал. Уилл чувствует, как в ушах начинает звенеть. Громко – океан, ветер, то, как травинки, проступающие сквозь дюны, касаются друг друга при каждом порыве ветра, – но также кровь, приливающая к голове, внезапный статический шум застилает глаза. Он сосредотачивается на песке между ног, закапываясь в него, словно если он будет продолжать рыть, то сможет исчезнуть сам. Но все же, он хочет знать. Он хочет услышать, что скажет Гейб, что скажет Лено, что скажет Мак. Он поднимает свой взгляд – на Мака, который внезапно оказывается сильно озадачен этикеткой на своей бутылке, осторожно поддевая ее края пальцами. Лено постукивает пустой бутылкой о свое бедро: – У меня был. Гейб закатывает глаза: – Так и знал, что это лишь предлог, чтобы ты похвастался. Лено пинается песком в его сторону: – Не тебе говорить, – он кидает на Гейба знающий взгляд, а затем обращается к Уиллу, – парень, которому перепало после нашей летней лиги. Прям за ареной. Уилл не может четко разглядеть Гейба, лишь его силуэт, но Смит уверен, что тот ярко покраснел, как после долгой тренировки или после их длительной шуточной борьбы. Конечно же, Уилл пропустил этот момент. Он никогда не остается в Лексингтоне на летнюю лигу. Лено повторял ему снова и снова, что это оставит его позади них: "Когда мы с Гейбом будем зажигать на шоу без тебя, ты пожалеешь!" – но, честно говоря, Уилл ни за что бы не променял одну ночь на мысе Кейп-Код на бесконечное время на льду или отвратительную еду на катке. Но такова реальность. Он пропускает подобные вещи, но надеется, что Гейб хорошо провел время. А затем глаза Лено останавливаются на Уилле. – Что на счет тебя? Воздух замирает где-то посередине грудной клетки Уилла, наполовину набранный, но так и не выпущенный наружу. Он открывает рот – наверняка, чтобы соврать, может быть, чтобы пробормотать что-нибудь глупое, – но ни единого звука не выходит. Он прочищает горло: – Не особо. Гейб фыркает: – Что значит "не особо"? Уилл пожимает плечами, немного резко. – Просто... не было такого. Но Лено уже развернулся в сторону Мака, будто неопытность Уилла успела ему наскучить: – Что на счет тебя, Селебрини? – Что? – поднимает глаза на него Мак. – Целовал кого-нибудь? Мак, можно отдать ему должное, даже не вздрогнул от прямого вопроса. Но Уилл замечает, как его руки крепче сжали горлышко пивной бутылки. – Не-а, – только небрежно, тихо отвечает тот. Гейб присвистывает: – Вот блин. А я думал, канадцы должны быть более продвинуты или что-то в этом роде. – Видимо нет, – пожимает плечами Мак. Лено качает головой. Он тянется к упаковке с пивом, вытаскивая из нее еще одну. – Чем вы, ребята, занимаетесь здесь все лето? – слышится звук открученной крышки, а затем видно и небольшую ямку, которую она оставляет на песке, когда падает на землю. – Просто играете в пляжные игры целыми днями? Уилл уже был готов подколоть его, когда голос Мака успевает его опередить: – Вроде того. Гейб лишь пожимает плечами, словно обдумывая это. – Честно говоря, звучит весело. И после разговор резко забывается, словно ничего проще и быть не может. Лено напевает что-то бессвязное, растирая песок под пяткой. Гейб откидывается назад, опираясь на локти, глаза полузакрыты, будто бы он вот-вот может заснуть. Мак лениво рисует пальцем восьмерку на земле. Уилл наблюдает за тем, как волны лениво приливают и отливают от берега.

–

Когда наступает час отъезда Гейба и Лено, все вокруг ощущается как фильм, который слишком быстро прокручивали вперед и остановили ровно перед тем, как вернуть на место. Жизнь вновь замедлилась, а еда стала задерживаться на кухне Уилла немного дольше без двух других подростков. Его маме больше не нужно покупать вдвое больше продуктов или запускать посудомоечную машину дважды за день. Диванные подушки больше не сдвинуты с места по умолчанию, телевизор не заставляет резко дернуться в десять вечера из-за оставленной случайно громкости на нем и никто в ванной не брызгает на зеркало трехсекундными струями дезодоранта. Стало спокойно. Таким лето на мысе обычно и бывает. Таким оно и должно быть. Был типичный послеобеденный будний день: один из тех, когда слишком облачно, чтобы идти на пляж, и слишком жарко и влажно, чтобы сидеть на улице. Вместо этого гораздо комфортнее было укрыться дома, распахнув настежь окна и включив вентиляторы, чтобы те гоняли по кругу теплый воздух. В комнате Уилла оба окна приоткрыты на пару сантиметров. Свет янтарными и голубыми лучами проникает сквозь москитную сетку и смягчается цветами медленно садящегося солнца. Слабо пахнет лавандой, как будто мама Уилла заходила сюда ранее и распыляла освежитель воздуха, а колокольчики снаружи тихонько позвякивают на легком ветерке. Уилл расположился на своей кровати, лежа на боку и опираясь на один локоть. Под ним – скомканная наволочка подушки, нагретая солнцем. Шорты немного задрались, а футболка из-за пота, который уже начал скапливаться, прилипла к подмышкам. Мак скрючился на месте у окна, притянув ноги близко к груди, и, облокотившись спиной к стене, лениво листал папку с хоккейными карточками Уилла. Пластиковые страницы с вкладышами потрескивают при каждом перелистывании страниц. Ноги босые, колени розовые от солнца. Одна из старых футболок Уилла висит на нем, как вещь, доставшаяся по наследству, чем, по сути, она и является. Их предыдущий разговор о какой-то глупости, сказанной Гейбом, затих, и его место заняло праздное щебетание соек за окном. – У тебя тут штук семь Бержеронов, – бормочет Мак, и Уилл лениво приподнимает свою голову. – Повторки. Для обменов. – Или же это уже барахольство. Уилл усмехается: – Говоришь так, будто бы это что-то плохое. Мак поддевает и теребит уголок страницы. Что-то беспокоит его, и Уилл это замечает. Его губы подергиваются, и он прикусывает край нижней губы, словно что-то, что он хочет сказать, насильно сдерживается внутри. Так что Уилл просто ждет, возится с торчащей ниткой, выглядывающей из-под шва пододеяльника. В конечном итоге, Мак собирается с духом и говорит: – Они не, ну... – Мак прочищает горло и пробует еще раз. – Типа, они не такие уж и приятные. Он звучит тихо, так, как звучал при разговоре с друзьями Эйдена, когда им было по десять лет. Уилл ковыряет свои ногти. Он не особо хочет смотреть на Мака. И он, естественно, прав. Мак обычно всегда прав. Мак, конечно же, имеет в виду Гейба и Лено. И это имеет смысл – он на самом деле мало что знает о повседневной жизни Мака за пределами мыса, ведь никогда не удосуживался об этом расспрашивать, да и Мак никогда не рассказывал никаких интригующих подробностей. Конечно, сейчас у них есть телефоны, но за целый год они обмениваются всего несколькими сообщениями. С какой-то стороны, так даже приятнее, и Уиллу это нравится, ведь лето – это глоток свежего воздуха, во многом благодаря привычной солености мыса, а также потому, что он может проводить его с Маком. Даже несмотря на то, как мало Уилл знает о компании Мака в Ванкувере, Гейб и Лено, похоже, не те люди, которыми Мак хотел бы себя окружить, несмотря на все раздевалки, в которых Мак неизбежно оказывался на протяжении своей хоккейной карьеры. – Я знаю, – говорит Уилл. Он морщится, когда дергает за кожицу вокруг ногтя и она отрывается. Когда Уилл все же поднимает взгляд, Мак смотрит на него в ответ с задумчивым выражением лица, смешанным с замешательством. Эмоции Мака настолько очевидны, и это одна из его замечательных черт: Уилл может просто взглянуть на него и точно понять, что он чувствует, о чем думает, что ему нужно. Это почти телепатия, но она, как бы... односторонняя. – Зачем тогда тусоваться с ними? – спрашивает Мак, прекращая нажевывать свою губу. Уилл на мгновение задумывается. – Они не настолько уж плохи. Мак отводит взгляд, кратко кивая, словно понимает. Словно не удивлен. Его профиль мягко очерчен приглушенным светом, длинные ресницы выразительно торчат, кончик носа порозовел от нахождения на солнце, губы сжаты в плоскую линию. Грудь Уилла немного сдавливает, потому что сейчас это было не самое удачное, что можно было сказать, но что еще ему нужно было ответить? – Мне же нужны какие-то друзья, пока тебя нет рядом, да? – выдыхает Уилл едва слышный смешок. От этого губы Мака слегка приподнимаются, Уилл широко улыбается, и после Мак уже не выдерживает и сам расплывается в улыбке, освещающей его лицо. Он проводит рукой по волосам, и Уилл наблюдает за этим движением от начала до самого конца: как золотой браслет свободно облегает загорелую кожу, как свет падает на его передние зубы и небольшой промежуток между ними, как мягкие пряди проскальзывают между пальцев, как они укладываются на своем месте, когда рука Мака опускается. Это почти завораживает. – Справедливо, – отвечает Мак, выводя этим Уилла из транса. И затем снова наступает размеренная, привычная тишина, только Уилл чувствует, что внутри него что-то едва ощутимо гудит. Мак переворачивает страницу. Пластиковые вкладыши тихо потрескивают в тишине. Он наблюдает, как Мак расправляет ноги, которые почти слишком длинные для места у окна. В следующем году он уже не сможет этого сделать, учитывая, как быстро он растет. Его ноги вытянулись рядом с ним, открытые и немного исцарапанные после пляжа. Этим летом он выглядит по-другому. Выше, да, но дело было не только в росте. Его челюсть начинает приобретать более выраженные углы. Волосы стали длиннее. У него сейчас тот самый, слегка неуклюжий, промежуточный этап – ему тринадцать, но тело еще не приспособилось к этому. Он все еще мягкий по краям. Все еще Мак. Затем, совершенно неожиданно, Уилл говорит: – Так что, ты и в правду никого не целовал? Мак моргает, не поднимая на него взгляда. – Нет. Уилл обдумывает это. Размышляет. Горло Мака слегка сжимается, когда он сглатывает, палец сосредоточенно проводит по карточке с Овечкиным. – Даже не, ну... Не практиковался? – Что это вообще значит? – Мак перелистывает очередную страницу. Его брови нахмурены. Уилл переворачивается на живот, упираясь подбородком на свое предплечье. – Ну, знаешь. Чтобы знать, каково это. – Нет. Уилл рассматривает профиль Мака, завороженно наблюдая, как белые занавески плавно раздуваются на заднем плане. – Ты когда-нибудь задумывался об этом? – Не особо, – отвечает Мак. Но выходит это слегка поспешно. Уилл растягивает губы в улыбке. – Лжец. Мак, наконец, поднимает на него взгляд. Его щеки слегка порозовели, как это обычно бывает, когда он устает. Либо перегружен. Смущен. Растерян. Да при любой ситуации, в общем-то. – Почему тебя это волнует? – Не знаю. Все вокруг говорят об этом, – пожимает плечами Уилл. Мак прислоняет голову назад к стене, папка остается лежать на его коленях. – Ага. Гейб и Лено не затыкались об этом все выходные. – Они ведут себя так, будто поцелуи – это вид спорта, – выдыхает смешок Уилл. – Наверняка считают, что по ним есть своя статистика. Уилл ухмыляется. – Продвинутая аналитика. Процент владения губами. – Реализация поцелуев выше ожидаемой. Уилл опускает голову вниз и смеется, его плечи сотрясаются от смеха. Когда он вновь поднимает голову, Мак улыбается одной из тех несмелых улыбок, когда приподнимается лишь уголок рта, в готовности распуститься во всей красе. Он снова смотрит вниз, на этот раз не на карточки. Просто как бы… куда-то в сторону. – Думаешь, мы отстаем? – через секунду спрашивает Уилл. – В смысле, если мы еще не занимались таким? – Может быть. Но мне как-то все равно, – пожимает плечами Мак. Уилл кивает. Ему тоже все равно. Его это не особо заботит. Но и… вроде как, все же, немного заботит. Он наблюдает, как пальцы Мака постукивают по вкладышам страницы. На то, как его футболка собралась у ключицы. На бледную полоску на загорелой коже за браслетом, который он никогда не снимает. Внутри что-то медленно и тепло переворачивается, подрагивает. – Ты когда-нибудь думал... попробовать? – спрашивает он. Выходит непринужденно. Почти слишком непринужденно. Тихо. Мак снова поднимает на него взгляд, брови нахмурены. – Что попробовать? Уилл чувствует как его лицо нагревается. – Ну типа... знаешь. Целоваться. Просто чтобы понять, каково это, – он ощущает себя совершенно не в своей тарелке и всерьез подумывает о том, чтобы залезть под одеяло и попросить Мака забыть все, что он только что сказал. Наступает пауза. Не совсем длинная, но ее хватает для того, чтобы Уилл начал подумывать выпрыгнуть с окна. – С кем? – голос Мака звучит тихо. Уилл снова жмет плечами. Не спешит отвечать сразу. Торчащая ниточка аккуратно вырывается из пододеяльника. Мак смотрит на него с нечитаемым выражением лица. Уилл трет заднюю часть шеи. Внезапно она кажется слишком нагретой. – Мы могли бы... – начинает он, а затем запинается. – Ну, просто чтобы понять. – Что? – Мак наклоняет голову вбок. – Неважно. – Нет, – говорит Мак, тут же кладя папку на свои колени. – Что? Сердцебиение Уилла отдается бешеным стуком даже в голову. Он уверен – настолько уверен, как при броске в одно касание в большинстве, когда даже не думаешь, а просто бьешь – Мак это слышит. А если и слышит, то не показывает этого, лишь теребит края папки, сгибает и разгибает колени, словно не может найти себе места. – Я просто имел в виду, – снова пытается Уилл, – мы могли бы, как бы... попробовать. Не знаю. Затем, осторожно, Мак уточняет: – Ты имеешь в виду друг с другом. – Вроде того, – едва уловимо кивает Уилл. Мак ничего не говорит сразу. Его глаза снова скользят по папке на коленях, но взгляд не фокусируется на ней. Одна из страниц слегка оттопыривается, наполовину согнутая там, где лежит его большой палец, и Уилл наблюдает, как пластик слегка изгибается. – Только если ты хочешь, – быстро добавляет Уилл, его горло немного сдавливает. Уилл опускает взгляд на постельное белье. Его голос едва слышен. – Просто. Для практики. Чтоб когда придет время с девочками... Мы не облажались. Рот Мака чуть раскрывается, словно собирается что-то сказать, а затем снова закрывается. Он немного елозит на месте, подтягивает ноги ближе к себе, будто пытаясь сделать себя меньше. Внезапно Уилл желает, чтобы он ничего не говорил изначально. Или желает, чтобы мог сказать больше. Что-нибудь получше. Затем Мак медленно кивает. – Ладно. – Ладно? – глаза Уилла резко поднимаются. Мак пожимает плечами. – Наверное нам нужно знать, как это делается, – он говорит это так, словно просчитывает в голове хоккейную комбинацию, идеально выверенную, приукрашивая логику своего ответа. Уилл смеется, но выходит это чересчур нервно: – Ага. Мак мог бы воспринять это в таком ключе. Чем больше тренируешься, тем лучше становишься. Нельзя довести что-то до совершенства одной лишь практикой – для этого и существует игровой опыт, – но ведь можно очень сильно приблизиться к этому. Мак мог бы отнестись к поцелуям так же, как к тренировке в спортзале, или к бегу по холмам, или к выполнению трехсот кистевых бросков в день, пока он не научится идеально попадать в каждую цель из раза в раз. Мак закрывает папку и откладывает ее в сторону. Воздух теперь ощущается более густым. Похожим на тягучий сироп, словно все происходит в замедленной съемке. Уилл усаживается прямо. Он позволяет зрению восстановиться из-за резкой смены положения, пока не видит лицо Мака перед окном. – Ты хочешь, ну... – Уилл неопределенно жестикулирует, – сейчас? – Ну да, – снова кивает единожды Мак. Он замирает на мгновение. Затем встает – неловко, словно забыл, как работают ноги, – и, бесшумно прошагивая через комнату, садится на край кровати. – Мы не обязаны, – быстро уточняет Уилл, будто бы в испуге от того, как скоро это может случиться. Дает Маку шанс отступить. Но он не отступает. – Знаю, – отвечает Мак, оставаясь неподвижным у края кровати Уилла. Он, наверное, сидел здесь тысячи раз и даже несколько раз спал, когда празднование Дня независимости затягивалось, или когда ему разрешали оставаться на ночевки по выходным, чтобы подарить родителям Мака немного пространства с остальными детьми. Сейчас же Мак сидит на этом месте в ожидании. – Нам не нужно делать из этого что-то странное, – добавляет он, теперь уже давая Уиллу возможность улизнуть из этой ситуации, хоть это и было его идеей. – Просто попробуем. Уилл кивает, но, несмотря ни на что, это все равно ощущается странно. Он не уверен, по-хорошему ли это странно или просто по-новому странно. Все внутри необъяснимо трепыхается. Взгляд Мака мягкий, Уилл чувствует, как его слегка потряхивает от нервов, как когда стоишь в раздевалке перед очень важной игрой – только ты, линолеум под ногами и биение сердца в ушах в ожидании, когда будет вброшена шайба. Одна нога Уилла поджата под него, а другая свисает с края у изножья кровати. Мак теперь скрестил ноги, неловко теребя руки на коленях. Они находятся не так уж и близко друг к другу, на достаточном расстоянии, чтобы им пришлось насильно наклониться друг к другу, если только кто-нибудь из них не придвинется чуть ближе. Мак, наконец, смотрит прямо на него. Его губы дергаются. – Как ты- В смысле. Нам нужно просто..? Уилл еле сдерживает смешок. – Я не знаю. Просто, эм... закрой глаза? – А нам нужно закрывать их? – Думаю, так делают остальные, – пожимает плечами Уилл. Мак раздумывает над этим, а затем прикрывает глаза – слишком быстро, будто одновременно с этим задерживает еще и дыхание. Уилл придвигается чуть ближе. Не касаясь его, но находясь достаточно близко, чтобы разглядеть, как трепещут ресницы Мака, прямую линию его носа. Из-за солнца, на коже проступили еле заметные веснушки, а спинка носа порозовела. Губы выглядят мягко, немного поблескивают, будто бы язык только что прошелся по ним. Руки Уилла подрагивают, когда он наклоняется ближе. В первый раз он промахивается. Их носы неловко сталкиваются. Мак издает удивленный полусмешок, и Уилл отстраняется, его глаза широко раскрыты: – Прости. Дерьмо. Мак трясет головой, теперь уже тихонько посмеиваясь. – Ничего, я просто... Я не знал, когда ты собираешься- – Я тоже не знал, – говорит Уилл. Его голос слегка надламывается, что, вообще-то, унизительно, но Мак ему только улыбается, такой небольшой, смущенной и отчасти позабавленной улыбкой. Уилл чувствует, что тот сдерживает полноценный громкий смех, и ему почти хочется сморщить нос и рассмеяться, чтобы Мак присоединился к нему, и тогда они могли бы просто забыть обо всем этом и жить дальше, пойти на пляж или еще куда-нибудь. Но в то же время Уилл и не хочет этого. Какое-то земное притяжение удерживает его здесь, у изножья кровати, глаза Мака медленно закрываются, он ждет, когда его поцелуют. Поцелуют. Уилл снова наклоняется. Не сильно, может, всего на пару дюймов, но достаточно, чтобы задать Маку безмолвный вопрос. Мак не отстраняется. Уилл едва сдерживает смех, прямо перед тем, как их губы соприкасаются, словно пытаясь немного потянуть время. Но Мак не дает ему отстраниться дальше. – Все в порядке, – говорит Мак. И кажется, что он говорит это совершенно искренне. Уилл кивает. Пробует еще раз, сокращая оставшуюся дистанцию – медленно настолько, будто он движется под водой. В этот раз их губы встречаются – быстро, сухо и едва ощутимо. Проходит секунда. Вторая. Они отстраняются друг от друга практически мгновенно, словно оба прикоснулись к горячей плите. – Это было... – Уилл не находит в себе нужных слов, лишь моргает. – Быстро, – заканчивает за него Мак. – Хочешь попробовать снова? Мак кивает. На этот раз они встречаются на пол пути, Уилл начинает наклоняться, а Мак завершает его движение. Второй поцелуй длится дольше. Все еще сухой, все еще мягкий, но, кажется, немного медленнее предыдущего. В этот раз их губы слегка движутся. В нем нет никакого ритма, никакой координации, в основном только любопытство. Они не думают о том, куда девать свои руки или как должны наклонить головы. Уилл едва заметно отстраняется. Он чувствует, как пульс бьется в его горле, проникает в глаза, а затем, наконец, сотрясает и лоб. – Уже лучше, – говорит он. Не то чтобы у него был еще какой-либо опыт, с которым можно было бы сравнивать, но он думает – думает, – что это было приближенно к тому, как все и должно ощущаться. – Да, – соглашается Мак, теплое дыхание касается Уилла. Его щеки покраснели, разгоряченные настолько, какими их еще никогда не наблюдал блондин. Он больше не ерзает так сильно, словно чувствуя себя немного комфортнее в своем теле, в этом пространстве, рядом с Уиллом. Уилл думает, что, возможно, хочет попробовать снова. Просто еще один раз. Просто чтобы мы знали, думает он. Но он не озвучивает это, и, в конце концов, Мак отклоняется назад, тихо выдыхая через нос. Уилл сдвигается с места, подтягивая одну ногу к груди. Он понемногу начинает приходить в себя, будто бы после тяжелого периода, когда легкие полны воздуха, ноги болят, и телу не терпится снова выйти на каток, чтобы лезвия скользили по льду, разрезая его каждым шагом. Он косится на Мака. – Ну так... эм. Мне начинать записывать нашу статистику? Мак в непонимании приподнимает бровь. – Процент владения губами. Опасные моменты. Это вызывает взрыв смеха, и Мак качает головой. – Ты такой тупица. – Но признай: это тянуло где-то на 0,68 ожидаемого поцелуя, – Уилл расплывается в улыбке. Мак фыркает. – Ожидаемого? Скорее отрицательного. Ты мне зуб стукнул. – Боевые потери, – говорит Уилл и легко тыкает его в плечо, – в плей-офф такое случается. Мак закатывает глаза, но не отсаживается. Скорее наоборот, он теперь находится ближе. Или, может быть, это Уилл. Трудно сказать. Уилл пинает пяткой по матрасу. – Ты голоден? – спрашивает он через мгновение. Мак пожимает плечами. – Всегда. Уилл кивает головой, словно это именно то, чего он и ожидал услышать. – Думаю у нас еще остались Поп-Тартс. Только если Гейб с Лено их не доели. Хочешь клубничные или те странные с коричневым сахаром? – Клубничные, – отвечает Мак. Затем, с показушной серьезностью, добавляет, – но только кинь их в тостер. Если принесешь их сырыми – мы подеремся. Уилл приподнимается на кровати, вытягивает руки над головой и демонстративно хрустит спиной, как старик. – Твои требования слишком высоки. – Ты – тот, кто решил поцеловать меня и накормить, – говорит он. Уилл на секунду застывает. Странно, когда Мак произносит это вслух, но, с другой стороны, он же просто шутит. Уилл спрыгивает с кровати и направляется к двери, ухмыляясь, не оборачиваясь. – Ты прав. Мак лишь мягко качает головой, словно все это совершенно обычно. К тому моменту, как Уилл выходит из комнаты, тихо шлепая босиком по деревянному полу, кажется, что ничего не изменилось. И когда он возвращается спустя несколько минут с двумя чуть подгоревшими Поп-Тартсами на бумажном полотенце, Мак все еще там, теперь уже перегнувшийся через край кровати и рассматривающий пару фоторамок на тумбочке Уилла. Но он все еще находится здесь, поэтому просто молча хватает Поп-Тартс, жует его, позволяя крошкам упасть на простыню. Уилл присоединяется к нему, комментируя фотографию, на которой взгляд Мака зацепился дольше всего. Он облокачивается на изголовье кровати, смеется, когда Мак шутит. Словно теперь это их повседневность.

Уиллу 15, Маку 14

Странно находится с Маком где-то еще, кроме Кейп-Кода. Это ведь просто "Фенуэй". Он находится совсем недалеко: до пригородной железной дороги в Хайаннисе можно легко добраться на машине, до которой их и подбросил отец Уилла, а затем – быстрая пересадка на поезд до Южного вокзала. Он проделывал это, наверное, раз пятьдесят, что является уже чем-то большим, чем одна из ежегодных летних традиций. Однако на этот раз тут нет никаких Рика и Билла, которые привели своих сыновей на бейсбольный матч. Только он и Мак, без родителей, с двумя рюкзаками, болтающимися на их плечах, скомканными в кармане Уилла билетами на поезд и джерси Дэвида Ортиса, которую Мак настойчиво выпросил одолжить у него: "Я же не пойду в бейсболке "Блю Джейс". Уилл бросил ее ему в последний момент перед выходом, пробормотав что-то о том, что это защитит его от насмешек. Они сидели в поезде уже почти два часа, ноги были раскинуты в проходе, пачка Скиттлз ходила из рук в руки, пока Уилл громко смеялся над видео с Ютуба, время от времени подсовывая свой экран Маку. Когда поезд слишком сильно трясло, они почти не замечали, как их колени ударялись друг об друга. Мак сделал так, чтобы это происходило – сидел так близко, словно это не имело значения, как будто близость была лишь едва уловимым намеком. Вклинивался в пространство Уилла, дышал тем же воздухом, тыкал в экран его телефона, позволяя их пальцам соприкасаться. Когда они прибывают в Бостон, стадион "Фенуэй" величественно возвышается над ними обоими, уютно расположившись в тесном пространстве площади Кенмор, словно на рождественской елочной игрушке Уилла из Лексингтона. Он старый, большой, точно такой же, каким его помнит Уилл. Он поправляет кепку на голове, расправляет свою белую джерси Рафаэля Деверса, имя которого красуется на его спине. И все же, несмотря на привычность стадиона, несмотря на то, что Бостон является фундаментальной основой того, что делает Уилла и его семью такими, какие они есть, немного странно видеть рядом с собой Мака, в старой синей джерси Уилла и в этой дурацкой кепке CCM, теребящим свои пальцы, жадно смотрящим на табло. К тому моменту, как они поднимаются по пандусу у входа Б, солнце уже вовсю светит. Кирпичи излучают жар. Мак поправляет воротник майки, пока они проходят мимо продавцов, выкрикивающих: "Арахис, вода, холодное пиво!". – Чувак, – говорит Мак, дергая Уилла за руку, – мы можем взять еду перед тем, как сядем? Я голодный. – Ты съел, типа, четыре злаковых батончика в поезде, – улыбается ему Уилл. – Ага, и теперь я хочу "Фенуэй Фрэнк". – Боже, – стукает его по плечу Уилл, – ты такой турист. – Ты буквально из пригорода. Не веди себя так, будто ты местный. Но Уилл уже направляется к киоскам с закусками, пробираясь через старые туннели главного зала, пропахшие пивом, бетоном и столетним запахом пота игровых дней. Они останавливаются у киоска под "Зеленым монстром" – само собой разумеющееся. Уилл заказывает два хот-дога только с горчицей. Мак берет попкорн и колу, и они стоят в ожидании, прижавшись друг к другу, рядом с ограждением, наблюдая за тем, как мимо проходят люди в одежде с логотипом "Рэд Сокс", словно это их униформа, предназначенная для лета. Они забирают свою еду и начинают пробираться в направлении самых верхних рядов – по правде говоря, к любимому месту Уилла. Оно расположено у правой части поля, у линии первой базы, и там всегда достаточно места, чтобы можно было раскинуть ноги перед собой и сидеть на расстоянии от тех, кто пришел с тобой. Однако он и Мак не идут туда – они находят свой ряд и плюхаются на красные пластиковые сиденья, тут же вытягивая ноги на ряд спереди. Они садятся бок о бок друг к другу, их плечи соприкасаются каждый раз, когда Мак тянется за горстью попкорна из ведра, поставленного между ними. Уилл балансирует с подносом с хот-догами, находящимся у него на коленях. Игра начинается так, как Уилл всегда ее помнит: всплеск аплодисментов, прокатывающийся волной от дагаута к трибунам, приглушенный голос диктора, струящийся из подвешенных сверху динамиков, словно дым. Игроки "Рэд Сокс" выбегают на поле легкой трусцой, и дети выкрикивают их имена, большинство из которых Уилл узнает – он все же не более чем случайный болельщик. Вероятно, так и должно быть, когда его по-прежнему тянет к Чикаго, к "Комиски Парк". В двух рядах позади них сидит чей-то отец, объясняющий количество подач, словно эксперт-аналитик. Для исполнителя гимна расстилают ковер, поле практически мерцает, зеленое, как морское стекло, грунт на его внутренней стороне уже выложен в идеально закругленные линии. – Боже, оно такое зеленое, – низко присвистывает Мак. – Это же "Фенуэй". Чего ты ожидал? Торф? – улыбается в ответ Уилл. Мак на это бросает в него зернышко кукурузы, и Уилл громко посмеивается. Они поднимаются во время гимна, кепки сняты с голов. На последних строчках Уилл бросает взгляд на Мака, улавливая, как тот шевелит губами в такт словам, даже несмотря на то, что он канадец. Уилл никак не комментирует это, только поджимает свои губы и направляет взгляд прямо. Как только они снова усаживаются на места, Уилл легонько его пихает: – Ты жулик. – Чего? – моргает в ответ Мак. – Ты подпевал гимну. – Общественное давление, – Мак лишь пожимает плечами. – Ага, да как же. Первый бросок летит быстро и мимо, вызывая за ним оглушительный крик болельщиков. Мак пододвигается вперед на своем месте, локти упираются в колени, глаза следят за каждым движением, словно в попытке запомнить. Уилл просто откидывается назад и позволяет окружающим звукам нарастать: глухому стуку фастбола в перчатку кетчера, мягкой органной трели, шуршанию пакета с попкорном на коленях у Мака. Когда-то давно Уилл и сам играл в бейсбол, а его отец больше всего на свете любит посмотреть бейсбольный матч в компании холодного пива. Но Уилл толком не знает нужной стратегии, что работает, а что нет, главной механики игры. Да и особого желания знать все это нет – все это ему приходится держать в голове для хоккея: каждый из навыков, кто куда бросает, оттачивать снова и снова один и тот же обыгрыш с касанием шайбы носом крюка клюшки. Что касается бейсбола, то он может просто наблюдать, тихо наслаждаясь со стороны. У него нет нужды знать логику в действиях или их причину, ему нравится не знать этого. Когда он бросает взгляд на Мака, кажется, что тот активно пытается понять, так же, как он анализирует записи хоккейных матчей. Мак, который, скорее всего, родился уже на коньках, а клюшку получил после того, как перерезали пуповину. Конечно же Мак хочет понимать бейсбол – он, вероятно, хочет разбираться в нем лучше всех, лучше, чем Уилл, который просто кусает свой хот-дог и чувствует, как брызги горчицы попадают ему на щеку. Он рассеянно смахивает их. Маленький ребенок перед ними вскрикивает, когда фол-бол взмывает в сторону верхнего яруса, но не долетает до их мест. Мак провожает мяч взглядом, не отрываясь, и выдыхает, когда тот падает в нижние секции. – Этот чуть в тебя не прилетел. – Да ладно, – отвечает Уилл, чуть надвигая кепку на глаза. Внизу начинается суета – мяч не поймали с первого раза. – Я бы его голыми руками поймал. – Ты бы пригнулся и заорал. – Я бы защитил тебя, между прочим. – Это мило, – говорит Мак, едва взглянув в его сторону. К концу второго иннинга солнце уже направляется ближе к горизонту, отбрасывая низкие тени, типичные для послеполуденной игры. "Рэд Сокс" проигрывают с разницей в одно очко, но, похоже, никто не испытывает за это особых переживаний. Уилл слегка морщится, испугавшись, когда мимо проходит продавец, кричащий про арахис голосом, который приглушает все остальное вокруг. Мак не вздрагивает. Парень позади них бормочет что-то о дне буллпена. Мак легонько толкает Уилла: – Что еще за "день буллпена"? Уилл кладет свой хот-дог обратно на поднос. – По сути означает, что у них все плохо. – Отлично. – Просто болей, – говорит Уилл. – Весь анализ оставь на меня. – А ты, будто бы, хоть что-то знаешь о стратегии в бейсболе, – бровь Мака приподнимается при ответе. – Я играл, чувак. На первой базе, – хмурит брови блондин. Мак издает неопределенный звук, словно не убежден его ответом: – Нет никаких шансов, что ты хоть когда-либо успешно выводил в дабл-плей. – Откуда ты вообще знаешь, что это? Ты канадец. – Я спортсмен. Это сказывается. Я многое знаю, – ухмыляется Мак. – Ты играешь в хоккей. – Хоккеисты сделаны из другого теста. – Ты ростом-то сто пятьдесят с копейками и состоишь из одних костей, – фыркает Уилл. – И тем не менее, вот он я – все еще лучше тебя, – Мак приподнимает ведро с попкорном, имитируя своим жестом конец сказанного тоста. Уилл качает головой и улыбается, шум вокруг них нарастает, как сердечный ритм. Игра растягивается перед ними, медленная, освещенная золотом и знакомая. "Сокс" проигрывают еще парочку раундов, но ситуация на поле волнует в последнюю очередь, нежели палящее солнце, бьющее прямо на них; рукава их джерси закатаны настолько, что плечи оказываются поцелованными солнечными лучами. Вторую газировку они покупают у проходящего по рядам торговца, тратя последние деньги, которые были у Уилла в кармане. Он вытирает палец, испачканный горчицей, салфеткой и откидывается назад, щурясь в сторону неба: – Если продолжишь смотреть прямо на солнце, у тебя появятся черные круги у глаз. – На мне кепка, – парирует Мак, будто бы это очевидно. – А смысл? Она все равно перевернута. – Думаешь, я буду одним из тех парней, которые все время носят ее прямо? – с невозмутимым видом спрашивает Мак, хватая еще одну горсть попкорна. – Я что, чей-то отец? – Ты уже превращаешься в одного. Ты, типа, изучаешь игру, – Уилл бросает на него косой взгляд. – Мне нравится техника, – бормочет Мак, продолжая жевать. – Знаешь, после тренировки я всегда наблюдаю, как один из наших защитников наносит щелчки, и как он распределяет вес своего тела... – Никаких разговоров о хоккее, – в протесте стонет Уилл. Мак пожимает плечами, все еще жуя: – Просто говорю. Интересно наблюдать за тем, как двигаются профи. Очень слажено. Пользуются не только силой, но и плавностью. Уилл снова бросает на него взгляд. На щеке Мака заметны крупинки соли, и он сжимает картонное ведерко с попкорном так, будто оно вот-вот улетит, если он хоть немного ослабит хватку. В этом есть что-то почти трогательное – в том, как Мак увлекается чем-то, ведь обычно он сидит тихо, почти не отсвечивает – как рядом со старшими друзьями Эйдена или с Гейбом и Лено. И Уилл мог бы сказать им: "Вы подождите, пока он разговорится". Но этого так и не происходило. А здесь – происходит. С Уиллом – происходит. Мак пожимает плечами и отряхивает пальцы дочиста. Он продолжает свой монолог после того, как "Сокс" выбивают сингл, четкий удар. Они встают, аплодируют вместе с толпой и снова устраиваются на сиденьях, нагретые солнцем. – Это как в хоккее. Сначала собираешься – потом резко выдаешь. Думаешь, я в этом не разбираюсь? – Ну и что, собираешься стать следующим спортсменом, занимающимся двумя видами спорта? – пристально смотрит на него Уилл. – Естественно, – невозмутимо подтверждает Мак. – Хоккеист "Бостонского университета". Бейсболист "Рэд Сокс". Запросто. Уилл на секунду замирает. Мак отпивает от своей содовой, словно даже не заметил, что только что сказал, но затем до него доходит и он едва уловимо дергается, колени робко стукаются друг об друга, кола оказывается поставленной вниз, а пальцы сжимаются в замок. Взгляд устремлен на первую базу. Проходит мгновение. Уилл немного отклоняется на сидении. – "БУ", значит? Уилл никогда не слышал, чтобы Мак говорил о хоккее в таком ключе. Конечно, очевидно, что Уилл должен был догадаться и раньше, что Мак захочет играть в колледже. Уилл тоже хочет, отчасти. В теории. Но что касается Мака, и в чем разница между ними двумя, так это то, что Мак сделает так, чтобы это случилось. Если он что-то задумал, то воспринимает это как единственный возможный исход. Уиллу же нравится идея чего-либо, концепт этого. Увлекательность этого. В конце концов, доведение дела до конца никогда не является главной целью. Мак другой. Мак не оборачивается в его сторону. Просто прослеживает глазами следующий бросок. В этом и заключается еще одна черта Мака – упрямство. Он быстро закрывается в себе, прежде чем вы успеете спросить, что случилось. – Ну, может быть. Однажды. Уилл ничего не отвечает сразу. Просто наблюдает, как питчер возвращается на горку, а бэттер постукивает шипами бутс. Он допивает остатки своей колы, теперь уже теплой и выдохшейся. Может быть. Это мило. На сленге Мака это означает определенно. Конечно же, разговоры о колледже не заставили себя долго ждать. Но Маку всего четырнадцать – это должна быть работа Уилла, думает он. На самом деле он должен был находиться на турнире в Мичигане, где сейчас Гейб и Лено вместе с их командой, о котором они постоянно писали, умоляя приехать и сыграть центровым с ними двумя. Достал билеты на "Рэд Сокс" для нас с Маком, ответил тогда Уилл, получив в ответ кучу смайликов с большим пальцем вниз и агрессивно грубых оскорблений. Потому что, ну, зачем Уиллу ехать куда-то еще и жертвовать тем, что у него есть сейчас, ради чего-то, что даже не гарантировано в будущем? Зачем рисковать днем ​​на пляже или на бейсбольном стадионе ради жалкого шага к мечте, которую он даже не считает своей собственной? – Не самое худшее место, где можно было бы оказаться, – уже мягче добавляет Мак, вырывая Уилла из транса. – Оно и ближе. Ближе к мысу. Уилл только кивает. Горло немного пересушивает, солнце теперь тяжело придавливает своими лучами, развивая головную боль. У него нет слов, чтобы описать, насколько странно представлять будущее, сидя на пластиковом сиденье на самых дальних рядах "Фенуэй", с маслом от попкорна на пальцах и слегка прижатым коленом к колену Мака. – Знаешь, – говорит Мак, звуча чуть иначе, словно проверяет обстановку между ними двумя. – Мы бы оба могли. Мы бы зажгли хоккей на востоке. Уилл наблюдает за едва заметной, расцветшей улыбкой на губах Мака. Конечно, думает он. Мак был бы довольно великодушен зарезервировать рядом с собой достаточно места для этого астрономического путешествия до Коммонвелт-авеню. Мак, всегда думающий о Уилле, возможно, даже в первую очередь, кроме – кроме – может быть, хоккея. Когда как. Прежде чем Уилл позволяет на своем лице появиться еще какому-либо тревожному выражению, он фыркает. Фырканье это получается немного надломленным, слегка фальшивым, но все же слышимым. – Если бы, – говорит он. – У меня внутри течет кровь Бостонского колледжа. Фраза словно успокаивает что-то в Маке – Уилл наблюдает, как опускаются его плечи, до этого прижатые чуть ли не к самым мочкам ушей. Он чувствует легкое прикосновение колена Мака к своему, заземляя, едва ощутимо. – Точно, точно, – мягко посмеивается Мак, на этом оставляя тему. И прежде чем Уилл успевает даже подумать об этом всем еще раз, Мак спрашивает что-то о OPS, и он, наверняка, сам знает, что это такое, подозревает Уилл, но все равно объясняет.

–

Поездка на поезде обратно оказывается тише. Шум стадиона до сих пор остается прилипшим к их коже, будто жар, их майки пропитаны влагой у плеч, предплечья порозовели от солнечных лучей в тех местах, куда не дотягивались рукава джерси. Они выскочили вместе с остальной толпой через узкий коридор, медленно шаркая ногами по лестницам в сторону улицы, натыкаясь плечами на незнакомцев. Мак держался вплотную за Уиллом, вплетя два пальца в ткань на спине его майки, словно в попытке не потеряться. Должен ли Уилл провести Маку экскурсию по Бостону? Хочет ли этого он сам? Был ли он тут вообще? Посещал ли "БУ", не говоря об этом Уиллу? Уилл откладывает все это в своей голове на потом. Сейчас же, они снова оказываются на сидениях, ноги вытянуты в проходе, рюкзаки засунуты под местами. Голова Мака откинута к окну, одно из колен приподнято, а рука перекинута поперек живота, будто бы только это положение удерживает его цельным. Уилл возится в телефоне, вполовину обращая внимание на происходящее в нем, делая паузы каждые несколько секунд, чтобы взглянуть на Мака. – Спишь? – спустя время спрашивает Уилл, голос едва громче тихого шелеста поезда. – Нет, – отвечает Мак, его глаза остаются закрытыми. – Просто думаю. Уилл кивает, даже если Мак этого и не видит. Он отпускает голову назад, на подголовник пластикового сидения, и жует внутреннюю сторону щеки. Из окна виднеется заходящее солнце, отбрасывающее свои длинные, размытые полосы оранжевого и фиолетового света на затылок Мака. Уилл наблюдает за этим изменением, не совсем понимая, на что именно он смотрит. Они не разговаривают какое-то время. В конечном итоге Мак открывает глаза и зевает, слегка вытягивая свои ноги. – Было весело, – бормочет он. – Ага, – бросает на него взгляд Уилл. – Спасибо, что позвал. Уилл пожимает плечами, пальцы теребят торчащую ниточку из шорт. – Ты все равно всегда соглашаешься. – Но все же, – выдерживает паузу Мак. – Есть ощущение, что мы стали старше, да? Делаем всякие подобные вещи сами. Уилл позволяет словам ненадолго повиснуть в воздухе. – Да, – в конце концов соглашается он. – Странно. Так и есть. Что-то тревожное вертится внутри Уилла, что-то, чему он не может дать название. Не сейчас. Мак улыбается, больше самому себе, чем Уиллу: – Но мне все же понравилось. Поезд на рельсах покачивается чуть сильнее, и Уилл чувствует, как нога Мака легко стукается об его. Прикосновение задерживается, никто из них не сдвигается с места. В конечном итоге, когда огни большого города гаснут, а на смену высоткам приходят сверкающие пекарни и кусты гортензий, они выходят на станции Хайаннис, и отец Уилла ждет их в старом универсале, с опущенными окнами, с локтем, высунутым наружу, как и всегда. Он сигналит и машет им рукой. Этот жест добродушный, и Уилл наблюдает, как Мак улыбается и неловко машет в ответ. Воздух здесь прохладнее, океанский бриз приносит с собой едва различимый запах соли и мокрого асфальта. Мак поправляет собравшуюся у талии джерси, пока они идут по парковке. Билл бросает взгляд в зеркало заднего вида, когда они открывают двери: Уилл садится спереди, а Мак – на заднее сидение. – Хорошая игра? – Ага. "Сокс" проиграли, кстати, – кивает Уилл, мягко отвечая. – Так и понял, – усмехается Билл. Уилл, как всегда, скрючивается у двери, прижимаясь щекой к стеклу. Во время поездки они почти не разговаривают. Он чувствует себя выжатым солнцем, так, как это возможно только после бейсбольного матча в середине июля. Билл мычит в такт чему-то, играющему по радио – что-то подобное классическому року – знакомое всем, а фары освещают трассу номер шесть длинными лучами. Уилл следит за деревьями, скользящими за окном, небо темнеет с каждой уходящей секундой, ночь простирается над их головами. Он прислоняет висок к краю окна и позволяет глазам опуститься. Он рассеянно наблюдает, как мимо проплывают уличные фонари. Знакомые магазины и небольшие лавки, переходящие в изящные домики с серой черепицей и теплым светом гостиной. Наконец, после, может быть, нескольких секунд дремы, он чувствует, как машина медленно и плавно въезжает на подъездную дорожку, слышит знакомый хруст шин по гравию. Свет на крыльце горит. Все как всегда. Мак выпрыгивает из машины и потягивается, запрокинув руки вверх, из-за чего его футболка приподнимается следом. Он зевает, на мгновение снова выглядя маленьким ребенком. Уилл задерживается на секунду у двери машины, рассматривая звезды наверху. Он постоянно забывает, как много их здесь, пока не возвращается. Старается отложить это в памяти. – Ты в порядке? – спрашивает Мак через пару мгновений. Уилл соглашается. – Да. Мак кивает в сторону дома, дома Уилла. Будто он принадлежит ему, словно он полностью его. – Пойдем. Уилл идет. Его ноги побаливают, плечи обгорели, а на шортах до сих пор пятно от горчицы. Такое ощущение, что все и должно быть именно так, как будто каждый сантиметр его тела был завернут в одеяло "Фенуэй" и выплюнут обратно домой. Они, наверняка, сейчас возьмут несколько Орео из кладовой, пойдут в гостиную, включат какой-нибудь дурацкий сериал на Нетфликсе, завернутся в одеяла и уснут на диване. Мак без слов придерживает дверь с сеткой открытой для него. Уилл заходит внутрь. По крайней мере, он думает, что так все и будет. Но в действительности, что он вообще знает?

Уиллу 16, Маку 15

Его воротник колется. Это первое, что замечает Уилл, может потому, что легче обратить внимание на это, чем на что-то другое. Ткань прилипает к его шее, как укус насекомого, который нельзя почесать, такая жесткая, слишком плотная и удушающая. Верхняя пуговица сдавливает слишком туго. Он не помнит, чтобы он ее застегивал. Может, это сделала его мама. Может, это сделал и он, но просто забыл. В последнее время все ощущается так: вещи происходят вокруг него, но не с ним. Как будто воздух стал слишком густым, а кислород никак не может найти для себя места; словно дыхание перехватывает, как когда он бежит вверх по лестнице, но никак не может его восстановить – только икает и сглатывает, чувствуя, как от этого сжимается грудная клетка. В часовне в Вест-Харвиче скамьи сделаны из того же дерева, которое шлифовал его дед в гараже. Там пахнет церковью, ладаном и залежавшимися крекерами. Уилл не плачет. Он и не плакал. Горло постоянно сдавливает в позыве, но ничего не выходит. Как будто останавливается где-то на середине, застревает. Священник что-то говорит, но Уилл этого не слышит. Возможно, вся месса просто проходит беззвучно, кто знает. Он наблюдает за пылевым клещом, парящим в свете витража, и гадает, сколько времени ему понадобится, чтобы упасть на пол. Он думает о том, что, вероятно, для этого существуют какие-то научные расчеты. Сопротивление воздуха, аэродинамическое сопротивление, что угодно. Его мама тихо шмыгает носом рядом с ним. Он поглядывает на ее руки, на то, как одна из них обхватывает другую. Ее большой палец продолжает оглаживать ребро ладони. Это что-то новое. Он не знал, что она так делает. Его отец стоит слишком прямо. Слишком официально. Уилл может разглядеть его челюсть в профиль. Крепко сжатая, неподвижная. Мак находится где-то в задней части церкви. Он, в буквальном смысле, самый лучший человек, которого знает Уилл. Мак виделся с дедушкой, может быть, всего пару раз, но он здесь, а Уилл даже слова сказать не может. Программка выскальзывает из его вспотевших ладоней. Его глаза скользят по имени на ней – Фрэнсис Уильям Смит – и затем он отводит взгляд. Он старается не думать о нем. О дедушке. О том, кто научил его насаживать наживку на крючок, завязывать матросский узел. Кто всегда спрашивал, как у него дела с хоккеем, кто всегда с гордостью носил бейсболку "Бостонского колледжа". Зрение Уилла на мгновение затуманивается, внезапно проносится мысль об обеде. Не то чтобы он был голоден. Просто, типа, они будут есть после этого? Едят ли после похорон? Это будут бутерброды? Нужно ли было приносить что-то с собой? Кто-нибудь что-нибудь принес? Кто все это организует? Он сжимает губы. Сосредотачивается на зуде. На своих ботинках. На текстуре дерева у скамьи перед собой. Твой дедушка только что умер, возьми себя, блять, в руки, Смит. Когда приходит время причастия, он подходит ближе, протягивает руки – левая поверх правой – дрожа, поднимает хлеб и кладет его в рот. Перекрещивается. Служба заканчивается. Когда он выходит наружу, все кажется слишком ярким. Уилл часто моргает, и мир вокруг размывается. Тогда люди начинают тихо переговариваться, руки на его плече сменяются одна за другой, лица выражают безнадежность. "Сожалею о твоей потере". "Он был замечательным человеком". "Он так гордился тобой". Гордился ли? Уилл кивает. Улыбается, когда это нужно. Говорит тихо. Кажется, будто он наблюдает за всем этим со стороны, словно тот, кто сейчас кивает и пожимает руки – это проекция, а настоящий он находится на полшага позади, за окном, громко барабаня по нему. В какой-то момент мама берет его за руку. Крепко сжимает. Он сжимает в ответ, потому что это кажется правильным. Ее костяшки холодные. В конце концов, они направляются к машине. Уилл слышит, как отец что-то говорит о том, что нужно заехать домой перед приемом. Голос матери тише, где-то позади него, доносится едва уловимым ветром. Уилл снова отключается, просто смотрит под ноги. На черные туфли на бледной траве. Он думает о запахе мастерской своего деда. О шраме на большом пальце правой руки от небрежной работы с дрелью. Об игре "Бостонского колледжа", которую он обещал Уиллу, прежде чем ему стало хуже.

–

Все это, по сути, походит на вечеринку в саду. Вот что больше всего раздражает Уилла. Типа: "Всем привет! Слышал, где-то здесь неподалеку открылось отличное новое место. Вы что-нибудь знаете о том похоронном бюро?". Кто-то умер – дедушка умер. И теперь все здесь собрались на официозной, со своим строгим дресс-кодом, версии барбекю на заднем дворе, пожевывая жалкие мини-бутерброды и потягивая выдохшуюся газировку из пластиковых стаканчиков. Уилл почти уверен, что кто-то смеется. Честное слово – смеется. Он стоит в стороне от патио, в задней части похоронного бюро, пиджак все еще на нем, его рукава прилипли к рукам. На раскладном столе, покрытом бежевой скатертью, находится самый впечатляющий шведский стол на Кейп-Коде: фаршированные яйца, нарезанный кубиками сыр и бейглы. Он насчитал уже трех человек, которые подходили к фуршету второй раз. Он мертв. Перед глазами до сих пор стоит картина с ним в гробу – неестественно сложенные руки, будто кому-то пришлось насильно уложить их, – Уилл пытался не смотреть на тело слишком долго, но теперь это все, что он может видеть перед собой. Он размышляет, думает ли об этом еще кто-то. Скорее всего нет. Они слишком заняты разговорами о томатах. Кто-то рассказывает историю о том, как дедушка выращивал огромные помидоры классических сортов, размером с голову маленького ребенка, и как они приносили их домой, пока те еще были теплыми от солнца, чтобы нарезать к ужину. Уилл этого не помнит. Он помнит только то, что в последний раз, когда он навещал дом дедушки прошлой весной, сад уже выглядел почти мертвым. Голая земля и сорняки. Пара одиноких колышков. В то время он то попадал в больницу, то выписывался, не смог попасть на первый плей-офф Уилла в старшей школе. Он облокачивается на перила, покусывая внутреннюю сторону щеки. Рядом с ним на высоком столике стоит ваза с цветами, их лепестки уже успели поникнуть от жары. "Праздник жизни", – так они это называют. А у Уилла ощущение, будто его мир сбился с орбиты, и его торопливо обмотали пастельной лентой, словно в попытке заставить вновь вращаться. Ну разумеется – давайте праздновать. Он еще не виделся с Маком с глазу на глаз. Пока что нет. Он знает, что Мак здесь – он был позади толпы на службе, сидел рядом со своей мамой, неловко ерзая в пиджаке, не особо подходящим по размеру. Уилл не ожидал, что он придет. Он и не спрашивал его. Но Мак просто появился. Что, вообще, очень похоже на него. Сейчас же, Уилл замечает его краем глаза – стоящим у столика с напитками, ни с кем не разговаривая. Он держит в руках пустую бумажную тарелку и просто переминается с ноги на ногу. Галстук на нем завязан криво. Он даже и не завязан – вид у него просто туго затянутой петли, узла, который завязывают в пятнадцать лет, едва понимая, что вообще делают. Темные волосы слегка вьются у затылка, местами плоско прижаты из-за того, что, вероятно, сохли в этом же положении. Рукав скатался в складки, а на предплечье, где задралась рубашка, виден едва заметный синяк. Из-за хоккея или неуклюжести – сказать трудно. В строгом костюме он выглядит странно, каким-то образом меньше, чем есть на самом деле. Его руки постоянно дергают рукава пиджака, словно не знает, что с собой делать. Уиллу ужасно не нравится, как сильно ему хочется подойти и поговорить с ним. Он не подходит. Лишь спустя некоторое время Уилл, наконец, находит в себе силы вернуться к шведскому столу и наложить себе на тарелку вкуснейшей похоронной еды. Он берет в руки ложку, собираясь зачерпнуть холодные макароны с сыром, как вдруг к нему кто-то подходит – мужчина в темно-синем пиджаке, с сединой, проступающей у висков. – Твой дедушка, – говорит мужчина, – был хорошим человеком. Уилл кивает. Он не уверен, как на это ответить, должен сказать что-то из разряда: "Спасибо", или "Я знаю", или же "Да, был". – Он приносил мне томаты со своего сада, – продолжает добавлять мужчина. – Говорил, что магазинные ни черта не стоят. В ответ Уилл выдавливает из себя тихий звук. И почти что улыбку. Да что не так со всеми этими людьми и их гребаными помидорами? Затем мужчина слишком сильно похлопывает его по плечу и уходит. Уилл бредет к одному из стульев, стоящих в углу и усаживается. А потом – он толком и не видел, кто именно – но кто-то всучивает ему в руки красный стаканчик. Он не спрашивает, что в нем. Вообще ничего не говорит. Просто молча принимает и ставит рядом со своей тарелкой, позволяя конденсату с пластика впитаться в скатерть стола, образуя на ней влажный круг. На какое-то время он просто оставляет стакан стоять на своем месте. Он даже не уверен, почему ему его предложили – может, тот человек спутал его с кем-то из взрослых или, может, это то, как люди ведут себя на подобных мероприятиях: в небольших дозах, по-тихому. Взрослое одобрение, небольшая милость. В конце концов, Уиллу еще шестнадцать. Но он примет этот жест. Он продолжает пялиться на стакан. Он все еще стоит на том же месте, в ожидании. Его нога скачет на месте. Челюсть крепко сжата. Он тянется к нему медленно, будто если сделает это слишком быстро, кто-то сможет остановить его. Или же, может, он остановится сам. Каждое движение кажется громким: шуршание его пиджака, когда он поднимает руку, треск пластика, когда тот сжимается под подушечками пальцев Уилла, плеск жидкости в стаканчике. Он подносит его к губам. Делает глоток. Жидкость обжигает – что-то крепкое и дешевое, смешанное с содовой, газ из которой уже начал выветриваться. Он не морщится. Никак не реагирует. Только снова опускает стакан и сжимает его между ладоней. Кто-то у дальнего столика начинает рассказывать историю про дедушку и сломанную удочку. Вновь раздается смех – теплый, такой, от которого, как предполагается, должно становиться хорошо. Уилл пытается слушать. Он действительно пытается. Хочет помнить хорошее, потому что его дедушка был хорошим человеком, и Уилл – хороший молодой человек, как и его дедушка, – так ему продолжают говорить. Вместо этого он делает еще один глоток.

–

Все кружится. Мир движется по кругу. Разве не этому учили на уроках естествознания? Или это было на уроках биологии? Уилл не помнит. Он знает только круги, которыми летают чайки, круги, которыми прыгают кролики вокруг кустов, круги, вращающиеся перед ним. Уилл практически растворился на белом раскладном стуле, приютившемся у небольшого птичьего фонтанчика в углу двора. У его ног стоит пара банок, в ладони пластиковый стаканчик с изысканной смесью дешевой водки и домашнего лимонада. Поддерживайте малый бизнес, верно? Ему хочется рассмеяться. Или наблевать. Он не уверен, что именно. Он делает новый глоток, трава щекочет лодыжки сквозь брючины штанов. Воздух слишком влажный для длинных рукавов, потому он давно избавился от своего пиджака, оставив его внутри. Напиток теплый и немного горчит, но он успокаивает что-то внутри него. Ненадолго, но этого достаточно. Он вспоминает, как два дня назад убрали кресло дедушки с застекленной веранды, как скрипело плетение, когда на него садишься, как дедушка ласково называл его "мальцом". Думает о том, что этим летом ничего не будет прежним, и, вероятно, никогда больше. Он допивает оставшееся содержимое тремя большими глотками. Затем поднимается, шагая обратно к дому, и берет еще один бокал с тележки, стоящей внутри. Никто ничего не говорит. Десять минут спустя он сидит на скамейке за гортензиями, рядом с ним на полу стоят два стакана. Левая сторона его рубашки выправлена. Он чувствует себя умиротворенным, словно слился с этими чертовыми птицами. Честно говоря, он бы сам мог стать птицей прямо сейчас. Просто улететь, подальше отсюда, подальше от похорон, подальше от этих чертовых помидоров классических сортов и соболезнований, и– – Господи, Уилл. Уилл откидывает голову кверху, часто моргая. Перед ним стоит Мак – рукава рубашки закатаны до локтей, темные волосы слегка растрепаны, пара солнцезащитных очков бесполезно убрана к макушке. Он до сих пор здесь. Он выглядит опрятно, даже слишком собрано для этой сцены. Как будто его забросило сюда из совершенно другой истории. – Ты пьешь на похоронах своего дедушки? – спрашивает Мак, не со злостью и даже не совсем удивленно. Уилл пожимает плечами, откидываясь на спинку скамьи. – Это вечеринка, – некоторые звуки пережевываются между собой. – Ты что, еще не в курсе последних новостей? Мак прищуривается и подходит ближе: – Ты пьян в стельку. Уилл фыркает, делает глоток из своего бокала с вином – розового, которое, честно говоря, довольно отстойное, – и часть выливается из уголка рта, капли падают на рубашку. – Я восстанавливаю водный баланс, – невнятно спорит блондин. Мак на секунду задерживает на нем взгляд, и Уилл не в состоянии прочитать все семнадцать тысяч эмоций, которые промелькнули на лице Мака, стоящего здесь, под палящим солнцем Кейп-Кода. Этот парень. Такой сложный. – Блять, – ругается Мак, по большей части про себя. Уилл делает еще один глоток. – Да ладно тебе, – бормочет Уилл, ставя бокал на место с большей силой, чем это было нужно. – Ему все равно. Дед бы сам принес выпивку. Мак выглядит задумчивым. Он смотрит на Уилла, но будто бы сквозь него, словно пытается разглядеть его изнутри. Внезапно он чувствует себя голым и беззащитным, машинально хватается за расстегнутый воротник рубашки, чтобы убедиться, что та не исчезла с его тела. Мак не отвечает. Вместо этого, он тянется к руке Уилла. – Воу, что ты... – Уилл немного отдергивается. – Тебе нужно убраться отсюда, пока кто-нибудь не увидел тебя в таком виде. Пошли. Уилл издает смущенный звук: – Я в порядке, мам. Сливаюсь с толпой. – Чувак. Поднимайся, – хватка Мака на его руке сжимается еще сильнее. Каким-то образом ему удается поставить Уилла на ноги. Из этого выходит целая сцена – конечности Уилла слишком расслаблены, его тело клонит так, как обычно бы не наклонялось. Рука Мака тут же обвивает его спину, ладонь укладывается на талию Уилла. Мак направляет его руку вверх и перекидывает через свое плечо, затем хватает другую руку и прижимает ее к своему плечу. Он интуитивно чувствует каждый участок, где он прижат к Маку, и исходящее от него тепло. Они бредут вдоль дома, спотыкаясь, и направляются к его фасаду, почти благополучно добравшись до входа. Вероятно, кто-то из гостей похорон замечает Уилла, но Мак ни с кем не сталкивается, и Уилл никого не может разглядеть, пока Земля вращается с рекордной скоростью, а рука Мака обхватывает его за бедра. Он замечает гравий, ведущий к дороге. Садовая калитка открыта, и если они свернут налево по этой дороге, то окажутся недалеко от города, Уилл это знает. Он кидает взгляд на Мака, на то, как плотно сжаты его губы. Как дорожка пота стекает по его носу. Как жар поднимается к его щекам. Он выглядит сосредоточенным, и Уилл, отчасти, ощущает, будто что-то прерывает. – Уилл? Мак застывает на месте. Уилл спотыкается об свои же ноги, тоже останавливаясь, узнает голос и поднимает вверх руку. – Привет, мам. Мак щиплет его бок, в неозвученном: "закрой, нахрен, свой рот". Коллин стоит рядом с грилем вместе с папой Уилла, Грейс и каким-то соседом, которого Уилл смутно узнает. Ее улыбка мгновенно исчезает. Грейс, до этого переписывающаяся с кем-то по телефону, теперь небрежно прижимает его к своему боку. Взгляд сестры впился в него: – Ты серьезно? – Что? – моргает в ответ Уилл. – Ты пьян, – говорит она. – На похоронах дедушки? Уилл складывает из пальцев жест пистолета незанятой рукой, той, которую Мак не сжимает крепко на своих плечах: – Бинго, сестренка. Грейс выглядит озадаченной. Коллин и Билл находятся в ужасе. – Да ладно, – продолжает Уилл и слышит резкий вдох со стороны Мака. – Думаете, он бы не захотел, чтобы кто-то напился до беспамятства на его похоронах? Я просто приношу себя в жертву. Никто ничего не говорит. Поначалу. Гребаные трусы. – Все могло бы быть пиздец как хуже. Не думали об этом? – продолжает маниакально бормотать Уилл, слова выливаются из него, словно из прорывающейся плотины. Его горло хрипит, слова кажутся мокрыми, как и глаза, которые начинает щипать. – Типа, блять... Я бы вообще мог нюхать кокс в ванной или– дерьмо. Я бы мог трахать какую-нибудь девчонку наверху в– – Что, черт возьми, с тобой не так? – огрызается Грейс. Ее лицо покраснело. Коллин прижала руку ко рту. Его отец выглядит так, будто готов обезглавить любого, кто приблизится к нему. Они все смотрят на него так, будто не узнают его. Уилл сглатывает, но горло остается сухим. Он чувствует, как все внутри леденеет. Это не – Это не – – Я позабочусь о нем, – тихо бормочет Мак, не дожидаясь какого-либо разрешения. Он не смотрит ни на кого из них – ни на Грейс, ни на Коллин, ни на Билла, ни даже на Уилла. Просто продолжает двигаться, рука крепко обхватывает Уилла за спину, словно скоба, удерживающая его на месте. Как стержень, не позволяющий ему полностью развалиться на части. Уилл смотрит на гравий. Голова снова проделывает этот трюк – будто бы он под водой, а поверхность кажется слишком далекой. Он не уверен, происходит это больше от смущения или от головокружения. Мак одной рукой закрывает за ними садовую калитку. Уилл спотыкается на трещине в тротуаре сразу за подъездной дорожкой, и Мак снова поддерживает его обеими руками, на этот раз одной из них подхватывая под локоть, а другую крепко прижимает к пояснице. Они начинают идти. Где-то над головой доносится пение птиц. Уиллу хочется заснуть стоя. – Прости, – мямлит он. Мак ничего не отвечает. Просто... ничего. Тишина. Уилл ненавидит это, ему нужно, чтобы Мак что-то сказал, нужно, чтобы Мак знал, что он не хотел этого, не хотел этого говорить, не хотел ничего из этого. Мак не может ненавидеть его также, как уже ненавидит его семья. – Эй, – пытается Уилл снова, в его тоне слышна паника. – Эй. Мак. Я не хотел– – Я знаю, – чеканит в ответ Мак. Делает глубокий вдох. Уилл позволяет тишине повиснуть между ними. А затем, потому что он ничего не может с собой поделать, продолжает: – Ты злишься. – Нет, – твердо отвечает Мак. – Не злюсь. – Конечно, – слабо фыркает Уилл. Мак шумно выдыхает. – Я не злюсь, Уилл. Я просто– Он обрывает себя на половине фразы. Они огибают угол и на следующем повороте направо они уже окажутся на своей улице. Мак просто трясет головой, движение получается едва заметным и дерганным. – Господи. Ты напугал меня до смерти. Во рту Уилла пересыхает. Ох. Он снова оступается, в этот раз это происходит медленнее. – Ох, – озвучивает Уилл. Хватка Мака на его пояснице становится крепче, будто он удостоверяется, что тот не выскользнет из его рук. – Ты не можешь творить подобное дерьмо, – легко говорит он. Не со злостью, скорее устало. Так, будто пришел к решению. Уилл не знает, что сказать на это. Его горло вновь сжимает, и на этот раз не из-за того, что было в его стакане до этого. Он хочет пошутить, уклониться, сказать что-нибудь глупое. Но слова облепляют его рот, словно вата. – Я не пытался... – начинает он, но Мак прерывает его покачиванием головы. – Но ты сделал, – говорит Мак. – Даже если и не хотел, ты все равно сделал. По итогу они добираются до дома Мака, а не Уилла. Мак молча ведет их наверх, переступая шаг за шагом, к входной двери. Он открывает ее ключом из-под коврика, его руки слегка дрожат, и он несильно толкает дверь ногой. Уилл вспоминает подобный момент с прошлого раза – как Мак постоянно забывал запереть дверь за собой, как они пробирались обратно в дом прошлым летом, поехав в город на велосипедах после полуночи, "по стелсу", как назвал это Мак. Сейчас же, Уилл просто вваливается внутрь, ощущая себя тяжелее, чем когда-либо. Его кожа липкая от пота, вина и чего-то еще, гораздо худшего. От стыда, вероятнее всего. Мак остается немногословным, когда они оба оказываются внутри. Он мягко закрывает за ними дверь, словно боясь кого-нибудь разбудить – хоть в доме тихо и темно, а в воздухе витает слабый, затхлый запах старых пляжных полотенец. Уилл стоит прямо у входа, слегка покачиваясь, не зная, снять ли ему обувь или рухнуть прямо на паркет. Он не выбирает ни того, ни другого. – Сядь, – бормочет Мак, указывая на банкетку. Уилл слушается. Его колени стукаются друг об друга, когда он пригибается. Перед глазами все движется волнами – медленными, широкими дугами, будто он плывет на лодке, находящейся чуть выше уровня воды. Он вжимает ладони рук к глазам. Задняя часть горла снова нагревается, температура только поднимается. На момент Мак пропадает. Уилл слышит открывшуюся дверцу холодильника, стук льда, напор воды из крана. Напротив его ладоней появляется холодный стакан. – Вода, – говорит Мак. Уилл сжимает его обеими руками, словно какой-то священный предмет. – Блять, – бормочет он себе под нос. Мак вздыхает, присаживаясь перед ним на корточки, одной рукой обхватив ножку скамейки. – Просто выпей. Он поднимает стакан к своим губам, думая обо всех вещах, которые он хочет сказать Маку прямо сейчас, обо всем, чего он не хотел делать. Обо всем, что он сделал. Обо всем: как любил своего дедушку и, наверное, никогда ему этого не говорил, как не хотел трахать гипотетическую девчонку в похоронном доме, не хотел быть еще где-то, кроме дома Мака, кроме мыса, как все вокруг будто бы рушится, и он застрял, незащищенный и – – Ох, блять, – говорит Уилл, банкетка со скрипом отодвигается назад, когда он резко поднимается. – Я... черт, я сейчас – Он едва успевает добраться до ванной, ко второй двери слева по коридору, как тут же падает на кафельный пол, чуть не разбив колени в кровь, и его выворачивает в унитаз. Наружу выходит все: каждое слово, каждая обида, каждая капля алкоголя, абсолютно все, что копилось внутри него с утра, с того самого момента, как он вошел в церковь и священник произнес: "Во имя Отца, Сына, и Святого Духа". Аминь. Мак сразу же оказывается позади него, низко склонившись, рука прижимается к его затылку, большой палец аккуратно надавливает на место за ухом Уилла. Выходит все, что он выпил, и даже больше. Звук, отвратительный, человеческий и ужасный звук, отражается эхом от плитки. Уилл кашляет, его тошнит, он стонет. Его плечи трясутся. Он пытается извиняться между приступами рвоты, слышатся надломленные бормотания: "блять", "прости", "я не хотел". Мак просто успокаивает его, поглаживает по затылку. Он чувствует себя младенцем, которого держат на руках, немного похоже на то, как мама легко перебирала пальцами его волосы всякий раз, когда он болел. Нежно шептала ему на ухо, говорила, какой Уилл сильный, что у него все хорошо, что все будет в порядке. Прямо сейчас ничего из этого не ощущается настоящим, он не думает, что хотя бы часть из тех слов может быть правдой. Когда Уилл наконец откидывается назад, с пересохшим ртом и кислым привкусом в нем, чувствуя, что мир уже не кренится в стороны так сильно, он не находит в себе сил даже выпрямиться. Мак все еще рядом. Он тянется к полотенцу, смачивает его в раковине и осторожно прикладывает ко лбу Уилла. Затем к щеке. Потом к затылку. Уилл позволяет глазам закрыться. У Мака есть младшие брат и сестра, потому, наверное, он и знает, что делать в подобных ситуациях. Именно в это Уилл позволяет себе верить. Он не знает, как оказался скрюченным на холодном белом кафеле, прижимая колени к груди, с головой на коленях Мака. Он прислонился к бортику ванны, ноги вытянуты перед ним, пальцы вплетены в кудри Уилла. Время от времени они слегка шевелятся, словно он пытается сделать это незаметно. Они все еще в своих костюмах с похорон. Уилл раздумывает о том, чтобы постараться сесть. О том, чтобы прополоскать рот, оторвать себя от пола, натянуть хоть какое-то выражение лица, которое не будет казаться сделанным из мокрой бумаги. Но одна только мысль об этом изматывает его. Он крепко зажмуривает глаза. – Обычно такого не происходит, – врет он. Мак ничего не отвечает, только позволяет пальцам сжаться. Проходит, может, минут пятнадцать. Может час. В какой-то момент Мак начинает напевать что-то себе под нос – Уилл не может распознать мелодию. Что-то мягкое, не совсем песня, просто несколько повторяющихся нот. Это ощущается как самый безопасный звук в мире. В конце концов, тело Уилла понемногу расслабляется. Волны тошноты отступают. Давление за его глазами начинает опускаться. – Мне кажется я все разрушил, – произносит он в ногу Мака. – Я так не думаю, – немедленно и спокойно отвечает Мак. Уилл смеется, звук выходит пустым. – Ты не слышал, что сказала Грейс. – Слышал, – говорит Мак. Точно, он был там. Он наматывает кудряшку на палец. – Но она успокоится. Она просто расстроена. Как и ты. Это выходит так просто изо рта Мака, так логично. Уилл, по-глупому, хочет ему верить. Жужжание света в ванной сливается с гулом в голове Уилла, и где-то в этом тихом шуме все смягчается. Наконец, Мак под ним движется, и Уилл поднимает голову, глаза липкие и красные. – Пойдем, – мягко говорит Мак, – тебе нужно прилечь. Уилл кивает. Мак помогает ему подняться, рука снова оказывается на его плечах. На этот раз он делает это медленнее, более контролируемо, словно поднимает фарфор и прикладывает все усилия не разбить его. Уилл прижимается сильнее, чем хотел, и Мак не жалуется. Просто отводит его в гостевую комнату, откидывает одеяло с кровати. Помогает ему сесть, помогает лечь. Он быстро поднимается наверх и приносит с собой чистую сменную одежду – мягкую футболку CCM и спортивные штаны. Уилл раздевается, пока Мак уходит в ванную комнату сбоку, возможно, прибирая за Уиллом, и возвращается в мягкой футболке с символикой Кейп-Кода и шортах. Мак находит в углу дополнительное одеяло и накрывает им Уилла, ничего не говоря. Уилл ничего не говорит, когда Мак двигается к краю кровати, садясь поверх одеяла, прижавшись спиной к изголовью. Уилл не помнит, как закрыл глаза. Помнит только Мака рядом с собой, помнит мягкость подушки, ощущение чего-то прижатого рядом с ним. Как бы то ни было, это первое лето, когда Уилл чувствует, что все начинает рушиться.