Ангбандский плен II : Код Бытия

Крики битвы захлебнулись в густом, удушливом пламени. Феанаро метался среди теней, его меч описывал ослепительные дуги, рассекая плоть демонов, но кольцо балрогов сжималось, отсекая его от сыновей. Готмог выждал мгновение, когда ярость Духа Огня заставила того раскрыться, и нанес короткий, дробящий удар обухом топора. Мир для Феанаро лопнул багровой вспышкой и мгновенно погас. Балроги не стали добивать поверженного врага. Подхватив обмякшее, бессознательное тело, они потащили его прочь от догорающего поля боя в сторону черных провалов Тангородрима. Его голова безвольно моталась, а по лицу, испачканному сажей и кровью, ползла липкая темнота. Демоны волокли его, как ценную добычу, через каменистые пустоши, заваленные трупами орков и эльдар, не останавливаясь ни на миг. Голос Хозяина настиг их еще на подступах к глубоким ямам, раскатившись по железным коридорам Ангбанда как тяжелый гром. Моргот не желал ждать. — Этого ко мне! — пророкотал Властелин Севера. — Содрать с него доспехи, раздеть и заковать! Балроги с утробным ворчанием принялись за дело. Благородная эльфийская сталь со звоном и скрежетом полетела на камни. С Феанаро грубо сорвали всё, до последней нити. Тяжелые железные кольца с лязгом сомкнулись на его запястьях и щиколотках, намертво впиваясь в бледную кожу * * * Железные двери скрежетнули, пропуская в тронный зал тяжелую поступь демонов. Феанаро волокли по холодному камню, и цепи, сковывавшие его лодыжки, выбивали искры, смешиваясь с багровым отсветом огненных бичей. Его лишили доспехов и одежды, оставив лишь лохмотья, сквозь которые проступали ожоги и запекшаяся кровь, но даже в таком виде он не склонял головы, пока рывок охранника не заставил его упасть на колени перед черным пьедесталом. В зале стоял густой, тяжелый полумрак, прорезанный лишь всполохами пламени из глубоких ниш. Моргот восседал на своем троне, небрежно откинувшись назад. В одной руке он держал массивный кубок из темного металла, а другая рука покоилась на подлокотнике, выстукивая медленный ритм. Перед ним тянулся длинный стол, заваленный остатками пиршества. Там, среди обглоданных костей, недоеденного окорока в густом жиру и опрокинутых сосудов с вином, стояла невзрачная, щербатая ваза. В ней, словно дешевые сладости или украшения, беспорядочно грудой лежали Сильмариллы. Их чистый свет пробивался сквозь пятна соуса и налипшие хлебные крошки, создавая причудливые блики на засаленной поверхности стола. — Смотри же, безумец, — негромко проговорил Моргот, и голос его пророкотал под сводами, как отдаленный обвал в горах. — Ты пересек море... ради этого мусора? Феанаро поднял взгляд. Его глаза, еще хранившие отблеск Валинора, впились в сияющие Камни. Сердце должно было разорваться от ярости, а язык — исторгнуть самое страшное проклятие, на которое способен был его дух. Он открыл рот, чтобы выплеснуть гнев, но вместо слов из его горла вырвался сухой хрип. Запах жареного мяса, приправленного горькими травами, и аромат крепкого вина ударили в нос, заполняя все сознание. Желудок, пустой с самого рассвета перед битвой, предательски сжался. В тишине зала явственно и громко раздалось урчание, и Феанаро почувствовал, как рот наполняется слюной, а колени слабеют не от ран, а от одуряющего голода. Он смотрел на величайшие творения своих рук, но видел лишь золотистую корочку жирного окорока, лежащего совсем рядом с ними. Моргот пригубил вино, наблюдая за пленником поверх края кубка, и на его губах заиграла тяжелая, лишенная тепла усмешка. Он медленным жестом указал свободной рукой на беспорядок, царивший на столе, словно приглашая гостя разделить с ним скромную трапезу. — Что же ты замер, мастер? — вкрадчиво произнес Вала, и в его интонациях послышалось ядовитое сочувствие. — Твой поход был долгим, а пыл сражения, как я вижу, истощил твои силы. Негоже такому великому духу исходить желчью на пустой желудок. Давай же, угощайся. Не натощак же мне тебя казнить. Один из балрогов, стоящих за спиной Феанаро, грубо толкнул его в спину рукоятью плети, понуждая придвинуться ближе к самому краю столешницы. Закованные руки эльфа дрогнули. Теперь он был так близко, что жар, исходящий от остывающего мяса, коснулся его лица, а сияние Сильмарилей, погребенных под объедками, ослепляло. Запах жира, соли и забродившего винограда стал невыносимым, заглушая даже вонь серы, исходящую от демонов. Феанаро сглотнул, чувствуя, как по подбородку катится капля пота. Его пальцы, привыкшие к тончайшим инструментам и благородному металлу, невольно дернулись в сторону ближайшего куска мяса, который лежал в лужице темного соуса прямо подле одного из его творений. Он видел, как свет Камня преломляется в капле жира, стекающей по кости окорока, и эта картина казалась ему сейчас более значимой, чем вся судьба Арды. — Бери, не стесняйся, — повторил Моргот, и в его голосе прозвучало едва скрываемое наслаждение от зрелища униженного врага. — Здесь всего вдоволь. Мои слуги не отличаются изысканностью, но дичь была свежей. Или, быть может, тебе мешают цепи? Черный властелин чуть наклонил голову, подавая знак, и кандалы на запястьях Феанаро разомкнулись с резким лязгом, упав на камни пола. Свободные руки эльфа тяжело опустились на край стола, впиваясь ногтями в дерево. Он продолжал молчать, но его дыхание стало частым и шумным, а взгляд метался между Сильмариллом, испачканным в подливе, и надкушенным хлебом. Феанаро медленно протянул руку, и его пальцы, еще испачканные в пыли и крови, коснулись жирного края окорока. Он ожидал, что в этот миг молния поразит его за подобное падение, но тишина в зале лишь подчеркивала тяжесть его дыхания. Впившись зубами в мясо, он ощутил вкус соли и дыма, который показался ему в этот миг слаще любого плода из садов Ирмо. Голод был настолько велик, что гордость отступила в темные углы сознания, обещая вернуться позже, когда тело обретет хоть каплю тепла. Моргот следил за каждым его движением с ленивым любопытством. Он придвинул к краю стола кубок, до половины наполненный густым, темным вином, в котором плавала соринка. Жидкость была мутной, но от нее исходил терпкий аромат лесных ягод и старого подпола. — Пей, — небрежно бросил хозяин Ангбанда, подталкивая сосуд ближе. — Сухое мясо трудно глотать, когда горло перехвачено обидой. Эльда схватил кубок обеими руками. Вино оказалось кислым и резким, оно обожгло исцарапанное горло, но почти сразу по жилам разлился вязкий жар. Феанаро ел жадно, не заботясь о том, что жир стекает по его подбородку, пачкая грудь. Он хватал куски хлеба, обмакивал их в соус, в котором тускло мерцал один из Сильмариллов, и запихивал в рот, почти не прожевывая. Каждый глоток возвращало ему ощущение реальности собственного тела, напоминая, что он еще жив, и кровь в его жилах еще способна кипеть. Среди объедков и костей Камни выглядели как случайные осколки льда. В какой-то момент Феанаро, потянувшись за очередной порцией еды, задел ладонью холодную грань своего творения. Камень согрел его кожу привычным, чистым пламенем, и на мгновение рука эльфа замерла над конфетницей. Он посмотрел на свои пальцы — жирные, грязные, держащие кусок недогрызенного хряща над величайшим сокровищем мира. Моргот зашелся тихим, каркающим смехом, видя это замешательство. Он взял с тарелки кость и с хрустом перекусил ее, не сводя глаз с лица пленника. — Вкусно ли тебе, дух огня? — пророкотал он, откидываясь на спинку трона. — Видишь, как мало нужно величайшему из нолдор, когда плоть берет свое. Еще немного вина? Его делали в моих подвалах, там, куда солнце никогда не заглядывало, но, судя по тому, как ты припал к чаше, оно ничуть не хуже напитков Оромэ. Моргот подался вперед, и его огромная тень накрыла стол, погасив блеск Сильмариллов в грязной конфетнице. Он облокотился на тяжелую древесину, и хруст обломков костей под его локтями прозвучал в тишине зала особенно отчетливо. — А знаешь, зачем я на самом деле унес твои стекляшки? — его голос стал доверительным, почти интимным, в нем слышалось ядовитое веселье. — Не ради их красоты, нет. Помнишь ту дверь в Форменосе? Ты ведь мне по носу ею долбанул, мастер. Хлопнул прямо по лицу Валы, синяк оставил. До тех пор только Тулкас рисковал проявлять подобную дерзость, но у него, согласись, были... весомые аргументы. А ты? Эльда, возомнивший себя равным Айнур. Вот я тебя и проучил. Забрал твои блестящие цацки, чтобы посмотреть, как ты поползешь за ними через весь мир. И вот ты здесь — нагой, голодный и грязный, ешь мои объедки подле своих сокровищ. Феанаро замер, сжимая в руке обглоданную кость. Он медленно поднял голову, и в его глазах, до того затуманенных голодом и вином, вспыхнуло то самое неистовое пламя, что когда-то осветило площади Тириона. Он выплюнул кусок мяса прямо на стол и вытер рот тыльной стороной ладони, оставив на лице грязный след. — Ты называешь их стекляшками, Моринготто? — его голос, поначалу хриплый, окреп и зазвенел под сводами Ангбанда, словно сталь о наковальню. — Ты можешь сокрушать горы, можешь разливать по земле гниль и тьму, можешь даже схватить меня и бросить к своим ногам, но ты остаешься нищим. Эти Камни — не просто блеск. В них заперт Свет, который был до того, как ты начал осквернять этот мир. Это Свет, который ты ненавидишь, потому что он напоминает тебе о твоем бессилии. Ты вор, способный лишь красть и портить чужое. Ты можешь держать их в своей вонючей посудине, можешь валять их в жиру, но ты никогда не создашь ничего подобного. Ты — тень, а тень не может родить огонь. Мои Камни жгут твою черную душу одним своим присутствием, и даже здесь, среди твоего смрада, они остаются чистыми, в то время как ты гниешь заживо в своем страхе перед ними. Он резко протянул руку и схватил один из Сильмариллов. Камень вспыхнул в его засаленной ладони ослепительным белым светом, прорезая полумрак зала и заставляя стоящих рядом балрогов отпрянуть. — Смотри, Враг Мира! — выкрикнул Феанаро. — Ты думал унизить меня едой? Но этот свет — единственное, что дает мне силы. Ты никогда не владел им и не овладеешь, даже если сожрешь их вместе со своим мясом. Ты просто сторож при моем величии!