Ангбандский плен II : Код Бытия

В глазах Моргота отразилось нескрываемое насмешливое удивление. Он поболтал вином в кубке, глядя на то, как свет Сильмарилла дробится в мутной жидкости, и вдруг разразился хриплым, раскатистым хохотом, от которого задрожали подвешенные к потолку цепи. Было заметно, что Вала изрядно пьян: его движения стали чересчур размашистыми, а взгляд — тяжелым и расфокусированным. — Ты забываешься, мастер, — отсмеявшись, проговорил он. — Я Айнур, вообще-то. Я видел, как зачинались твои мысли еще до того, как ты научился держать молот. Ты думаешь, я бесплоден? На что спорим, что я могу? Вот... да хоть такой же Камень создать, прямо здесь и сейчас? Он подался вперед, обдав Феанаро тяжелым запахом перегара и старой крови, и осклабился, обнажая зубы. Пьяный азарт горел в его глазах ярче, чем пламя в горнах. — Давай спорить, червь, — прорычал Моргот, ударив кулаком по столу так, что подпрыгнула конфетница. — Спорим, что я смогу повторить твое хваленое чудо? Условия просты. Если не смогу — забирай свои стекляшки, и мою корону в придачу. И иди отсюда нафиг на все четыре стороны, никто из моих слуг и пальцем тебя не тронет, слово Валы. Но если проспоришь... если я создам Камень... тогда ты дашь и в рот, и в зад каждому орку Ангбанда. Всем до единого, пока последний задохлик из моих ям не утолит свою нужду в короле нолдор. Предложение было настолько диким и чудовищным, что воздух в зале, казалось, застыл, а балроги в тенях замерли, ожидая взрыва. Лицо Феанаро побелело, став подобным мрамору, а в глазах застыло такое бесконечное, ледяное презрение, что оно граничило с безумием. Он посмотрел на пьяное чудовище перед собой, на свои Камни, испачканные жиром, и на грязную ораву тварей, копошащихся в темноте за порогом. Уверенность в неповторимости своего труда перевесила всякий страх и здравый смысл. — Спорим, — коротко и жестко бросил Феанаро, не отводя взгляда от горящих глаз врага. Моргот громко и продолжительно икнул, прикрыв рот тыльной стороной ладони, и его плечи мелко затряслись от беззвучного смеха. Небрежным движением он схватил конфетницу и вывернул её содержимое прямо на середину стола. Три Сильмарилла со звоном покатились по дереву, расталкивая кости и пролитое вино, и замерли, сияя нестерпимо чисто на фоне общего разорения. Затем Вала взял массивную, глубокую чашу, из которой до этого пил, перевернул её и накрыл Камни, полностью скрыв их свет под черным металлом. В зале воцарилась противоестественная тишина. Моргот уставился на дно чаши, навалившись на стол грудью. Его взгляд стал неподвижным и тяжелым, а вокруг пальцев, сжимавших края сосуда, начал клубиться едва заметный серый дым. Так продолжалось несколько минут; слышно было лишь, как где-то в глубине коридоров капает вода и потрескивает пламя на факелах. Наконец, он с резким, скрежещущим звуком отставил чашу в сторону. На столе, среди мусора и объедков, лежало четыре Камня. Они были абсолютно идентичны. Каждый из них горел тем самым внутренним пламенем, которое невозможно было спутать ни с чем в подлунном мире. Те же грани, та же идеальная прозрачность, та же глубина, в которой, казалось, все еще теплился свет Древ. Феанаро подался вперед, впиваясь взглядом в четверку огней. Он пытался найти изъян, неточность в огранке, тусклость в сиянии — хоть какой-то знак подделки, но его глаза, видевшие суть вещей, не находили зацепки. — Ну, пощупай, — довольно пророкотал Моргот, вытирая рот ладонью и откидываясь на спинку трона. — Проверь работу мастера, великий кузнец. Все ли на месте? Феанаро медленно протянул дрожащую руку. Он закрыл глаза и позвал их сердцем, как звал всегда, ощущая тонкую связь между своим духом и материей Сильмариллов. Камни ответили. Все четыре. Мощный, чистый импульс пронзил его пальцы, заставляя душу содрогнуться от узнавания. Это была его магия, его пот, его свет. Дикая, пугающая мысль промелькнула в его сознании, заставив похолодеть. А точно ли он создал три? В памяти всплыли бесконечные часы в кузнице, жар горна и шепот заклятий. Неужели в том исступлении, в том бреду творения, он мог создать еще один и просто забыть об этом? Нет, этого не могло быть. Он помнил каждый удар молота, помнил три законченных кристалла, легших в ларец. Но четвертый Камень лежал перед ним, и он был таким же живым, таким же родным, как и остальные три. Моргот не спешил звать стражу. Он замер в своем кресле, словно огромный черный паук, наблюдающий за мухой, запутавшейся в собственной гордости. Его тяжелый взгляд был прикован к лицу Феанаро, ловя каждое изменение в мимике эльфа: от первоначального недоверия до ледяного ужаса, который постепенно проступал сквозь маску величия. Вала молчал, наслаждаясь тишиной, которая становилась невыносимой, давящей на уши сильнее, чем грохот обвала. Феанаро долго не мог отнять руки от Камней. Его пальцы судорожно перебирали их, касаясь граней, и каждый раз ответный зов был одинаково чист. Внутри него всё кричало о невозможности происходящего, но чувства, его тончайшие чувства творца, предавали его, подтверждая подлинность всех четырех Сильмариллов. Лицо его осунулось, глаза расширились, а по спине пробежал озноб, не имеющий отношения к холоду подземелий. — Не может быть... — наконец выдавил он, и его голос сорвался, превратившись в едва слышный шепот. — Этого... этого просто не может быть. Я помню... три... их было только три... Он поднял на Моргота взгляд, полный смятения и скрытой мольбы о том, чтобы это оказалось лишь наваждением, фокусом, дурным сном, порожденным вином и голодом. Но Черный Властелин лишь медленно облизнул губы, и в его глазах вспыхнуло торжествующее ехидство. — Удивил, ага? — Моргот подался вперед, и его лицо оказалось совсем рядом с лицом пленника, так что Феанаро почувствовал его ледяное, пахнущее тленом дыхание. — Ты проспорил, мастер. По-крупному проспорил. Видишь, как бывает? Твой свет, твоя душа... а я просто добавил немного своей воли, и вот их уже четыре. Он выдержал паузу, любуясь тем, как побледнел эльф, и как задрожала его нижняя челюсть. — Ну что? — вкрадчиво продолжил Вала, и в его тоне послышалась предвкушающая угроза. — Чего теперь стоит слово величайшего из мастеров и короля в изгнании? Будешь расплачиваться, как обещал, или попытаешься отпетлять? Мои орки уже заждались за дверью, они ведь тоже проголодались, а тут такая редкая возможность... приложиться к высокому искусству. Имей в виду, я ведь помню слово нашего уговора. Каждому, Феанаро. Каждому до единого. Феанаро застыл, не в силах отвести взгляда от четырех сияющих Камней, чье ровное горение теперь казалось ему светом погребальных костров его чести. Каждое слово уговора, произнесенное в пьяном угаре спора, теперь возвращалось к нему, обретая плоть и вес. Он сам, по собственной воле и в безумной гордыне, поставил на кон не только свою жизнь, но и саму суть своего достоинства. Он, король нолдор, некогда давший Клятву именем Эру, и прошедший сквозь нее кровь и огонь, теперь стоял перед выбором: стать тем, кто не держит данного слова — перед лицом Врага — или пойти на немыслимое унижение, от которого померкли бы сами звезды. Его охватил ледяной, парализующий ужас, когда он начал осознавать истинный масштаб сказанного. «Каждому», — эхом отозвалось в голове. Он вспомнил бесконечные черные шеренги, которые видел со склонов Эред Ветрин, тысячи и тысячи искривленных лиц, жадные глаза и когтистые лапы. Весь Ангбанд. Это были не десятки и даже не сотни тварей. Это были легионы, копошащиеся в недрах земли, бесчисленное множество оскверненных существ, каждое из которых теперь имело право на него по условиям этого безумного пари. Сердце Феанаро забилось так сильно, что удары отдавались в висках, заглушая капанье воды в зале. Мысль о том, что эти руки, создавшие свет Сильмариллов, будут прижаты к грязному полу под тяжестью орочьих тел, вызвала у него приступ тошноты. Он посмотрел на свои ладони, все еще испачканные жиром с хозяйского стола, и понял, что ловушка захлопнулась. Если он откажется, он подтвердит слова Моргота о том, что его слово — ничто. Если согласится... от него не останется ничего, кроме пустой оболочки, из которой вытравили даже память о свете Амана. — Сколько их? — его голос прозвучал чуждо, словно принадлежал мертвецу. Он не хотел спрашивать, но губы сами повиновались ужасу. Он представлял себе бесконечную очередь, тянущуюся из самых глубоких подземелий, тысячи зловонных глоток и склизких тел, ожидающих своего часа. Гордость, которая вела его через льды Хэлкараксэ, сейчас медленно рассыпалась в прах, оставляя его один на один с чудовищной ценой его собственной самоуверенности. Новый ужас, куда более острый и ядовитый, чем страх перед физической болью, пронзил сознание Феанаро. Он увидел не просто бесконечные часы унижения в сырых подвалах, он увидел то, что последует за ними. Эти твари, эти рабы Моргота, чьи руки и рты познают плоть короля нолдор, не унесут тайну с собой в могилы. Напротив, они будут лелеять её, обсасывать каждое мгновение его падения в своих вонючих казармах, а затем выплеснут эту грязь в лицо его сыновьям и его народу. Он отчетливо представил себе поле битвы: сверкающие шеренги эльдар, знамена дома Финвэ, гордые кличи витязей — и встречный вал черных орд. Он услышал, как кривляющиеся орки, захлебываясь от хохота, выкрикивают позорные подробности этой ночи в лицо Маэдросу и Маглору. «Эй, вы, — будут орать они, размахивая зазубренными мечами, — а ваш король-то оказался слаще меда! Хотите знать, как он изгибался под нами в пыли? Спросите его, чьё семя ему понравилось больше!» Каждое слово, каждый грязный намек, каждая издевательская шутка о сочности его губ и податливости тела ударили по нему сильнее, чем бич Готмога. Он увидел, как его воины опускают глаза, как бледнеют лица его детей под грузом невыносимого стыда, который он сам, своей рукой и своим языком, навлек на их род. Его гордость, его священная ярость, его клятва — всё это будет втоптано в навоз и выставлено на посмешище последним из рабов Ангбанда. Скулы Феанаро залила густая, темная краска немыслимого, жгучего стыда. Он чувствовал, как этот жар распространяется по шее и груди, словно по жилам пустили расплавленный свинец. Он стоял перед Морготом нагой, и теперь эта нагота казалась ему окончательным приговором. Он больше не был великим творцом; он был ставкой в игре, которую проиграл пьяному богу, и цена этого проигрыша должна была эхом разноситься в веках, превращая его имя в синоним высшего позора. Моргот лениво потянулся, и суставы его пальцев хрустнули, как сухие ветки. Он подпер щеку рукой, не сводя с Феанаро взгляда, в котором пьяное веселье мешалось с ледяным расчетом. Он видел, как краска стыда заливает лицо эльфа, и это зрелище доставляло ему едва ли не большее удовольствие, чем обладание самими Камнями. — Ну, мастер, я ведь не совсем лишен милосердия, — проговорил он, и в его голосе послышалось вкрадчивое, змеиное шипение. — Ты можешь откупиться. Камни и так лежат на моем столе, в моей власти. Но если ты сейчас, здесь, перед лицом моих слуг, признаешь мое полное и неоспоримое право владеть ими... если ты отречешься от своих притязаний и назовешь меня их истинным хозяином, я забуду о нашем споре. Я откажусь от того, что ты мне задолжал. Мои орки останутся в своих дырах, а ты сохранишь... ну, то, что ты называешь своей честью. Вала сделал паузу, давая словам проникнуть в самую глубь истерзанного сознания пленника. — Ну или плати по-честному, — добавил он с внезапной жесткостью, выпрямляясь на троне. — Ртом и задом, как договаривались. Слово короля или право обладания — выбирай. Времени у тебя — пока не догорит вот эта кость в очаге. В голове Феанаро воцарился хаос. Выбор был страшен. С одной стороны — бездна позора, вечная грязь, которая покроет его имя и заставит содрогаться каждого эльфа в грядущие эпохи. С другой — добровольный отказ от Сильмариллов. Отдать их Врагу? Признать, что Свет, который он вырвал из небытия, теперь по праву принадлежит Тьме? Это значило предать не только себя, но и саму суть своего существования, предать Клятву и тех, кто пошел за ним через льды. Он посмотрел на Камни. Четыре огня мерцали среди объедков, и в каждом из них он видел частицу своей души. Отдать их значило умереть по-настоящему, превратиться в пустую тень еще до того, как плоть истлеет. Позор... позор можно было перетерпеть, его можно было выжечь из памяти последующей местью, его можно было скрыть за стеной ярости. Но отдать Сильмариллы было выше его сил. Это была единственная святыня, оставшаяся в его разоренном мире. — Нет, — прохрипел Феанаро, и его пальцы судорожно сжались в кулаки. — Я не признаю твоего права. Никогда. Камни мои. Они принадлежат мне по праву творца, и никакая ложь Айнур этого не изменит. Он поднял голову, и хотя в его глазах всё еще плескался ужас перед грядущим, голос его зазвучал с обреченной твердостью. — Я проспорил. Я заплачу твою цену, Моринготто. Зови своих тварей. Но знай: даже когда они будут рвать мое тело, моя воля останется приклеенной к этим Камням, и ты никогда не услышишь от меня слова отречения. Лучше я стану подстилкой для твоих рабов, чем признаю вора хозяином моего света.