Мститель

Говорят, что первая ночь должна быть особенной. Свечи, шёлковые простыни, слова, которые остаются в памяти навсегда. Но кто сказал, что «особенная» значит «правильная»? Иногда особенная — это когда ты отдаёшь себя не тому, кого выбрало общество, а тому, кого выбрала та часть души, о которой ты сам не подозревал. Некоторые тайны слишком хороши, чтобы их раскрывать. Но одно я знаю точно: этой ночью Золотой Омега перестал быть просто образом. Он стал чем-то гораздо более опасным. Настоящим. XOXO, Мститель. Спальня Тони Старка была огромной. Питер заметил это краем сознания, когда дверь мягко закрылась у них за спинами, отрезав приглушённые басы вечеринки. Пространство тонуло в полумраке, единственным источником света были панорамные окна, занимавшие всю дальнюю стену. Бостон лежал под ними золотой россыпью огней, и этот свет заливал комнату мягким, янтарным сиянием, в котором всё казалось не совсем реальным. Кровать — он видел её, не мог не видеть, — стояла в центре, на небольшом возвышении. Низкая, широкая, с белоснежным постельным бельём и подушками, разбросанными в художественном беспорядке. Рядом — стеклянный столик с одиноким стаканом воды и каким-то гаджетом, похожим на пульт управления всей квартирой. Стены были частично кирпичными, частично стеклянными, и где-то в углу мерцала голограмма — недоделанный проект, застывший в воздухе, как светящаяся паутина. Питер впитывал эти детали медленно, с той неестественной отчётливостью, какая бывает в моменты, когда мозг пытается зацепиться за что угодно, лишь бы не думать о главном. О том, что сейчас произойдёт. О том, что он собирается сделать. — Эй, — голос Тони прозвучал мягко, совсем не так, как раньше, на балконе. — Ты дрожишь. Это была правда. Питер не замечал этого, пока Тони не сказал, но его пальцы действительно подрагивали, а плечи были напряжены так, словно он готовился к удару. Он сглотнул и заставил себя выпрямиться. — Я не дрожу. — Дрожишь. — Тони подошёл ближе, но не коснулся. Просто встал рядом, достаточно близко, чтобы его запах окутал Питера полностью. — Это нормально. Я тоже нервничаю. — Ты? — Питер фыркнул, и звук получился более резким, чем он хотел. — Ты — Старк. У тебя была, наверное, сотня... — Меньше, — перебил Тони, и в его голосе не было ни бахвальства, ни смущения, только спокойная констатация факта. — Но дело не в этом. Дело в том, что я здесь, с тобой, и это... другое. Питер поднял на него глаза. В полумраке лицо Тони казалось высеченным из камня — острые скулы, тёмные брови, глаза, которые смотрели на него без обычной насмешки, а с чем-то, что он не мог назвать. — Почему другое? — спросил он, и его голос прозвучал почти вызывающе. — Потому что ты — не случайный трофей, Паркер. — Тони сделал ещё полшага, и теперь между ними оставалось не больше ладони. — Ты — то, чего я хотел с тех пор, как увидел тебя на той школьной конференции два года назад. Ты стоял у доски и расписывал квантовый алгоритм с таким лицом, будто объяснял детям таблицу умножения. И я подумал: «Чёрт. Вот это мозг». А потом ты обернулся, и я увидел твои глаза, и подумал: «Чёрт. Вот это всё остальное». Питер не знал, что сказать. Комплименты он слышал часто, но этот был другим. Этот звучал не как лесть, а как признание, которое Тони, возможно, сам не планировал произносить вслух. — Ты никогда не подходил ко мне, — сказал он наконец. — Ты был с Роджерсом. — Я был с ним только последний год. — До этого ты был неприступен, — Тони улыбнулся уголком губ. — А я, как бы сказать... Я не привык получать отказы. И ты был единственным человеком, отказ которого я бы не пережил. Питер моргнул: — Ты боялся отказа? Ты? — Я не идеален, Паркер. У меня есть слабости. — Он помолчал. — Например, ты. Это было так нелепо и так неожиданно искренне, что Питер чуть не рассмеялся. Тони Старк — бабник, гений, плейбой, альфа, который мог заполучить любого омегу щелчком пальцев, — говорил ему, что боялся его отказа. Это было абсурдно. Это было трогательно. Это было именно то, что нужно было Питеру, чтобы плечи наконец расслабились. — Ладно, — сказал он. — Хватит разговоров. И поцеловал его первым. Этот поцелуй был не похож на тот, на балконе. Там был вопрос — здесь был ответ. Питер вложил в него всё, что не мог сказать словами: ярость на Стива, боль от предательства, усталость от бесконечного контроля и ещё — острое, почти болезненное желание. Тони ответил сразу, сильно, притягивая его за талию, углубляя поцелуй с той уверенной настойчивостью, которая была его второй натурой. Его руки скользнули по спине Питера, сминая ткань смокинга, и Питер почувствовал жар его ладоней даже сквозь слои одежды. — Ты всё ещё уверен? — прошептал Тони, оторвавшись на секунду. — Я же сказал: хватит разговоров. — Хорошо. — Тони отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть ему в глаза. — Тогда несколько правил. Первое: ты говоришь «стоп» — и я останавливаюсь. Сразу. Без вопросов. Второе: тебе может быть больно, но не должно быть слишком больно. Если что-то не так, ты скажешь. Договорились? — Договорились. — И третье: я хочу слышать тебя. Не сдерживайся. Питер кивнул, не доверяя своему голосу. Тони снова притянул его к себе, на этот раз медленнее, и поцелуй стал глубже, тягучее. Тони целовался, как делал всё в жизни, — со знанием дела, с вниманием к деталям, с той уверенностью, которая граничила с высокомерием, но каким-то образом не становилась им. Его пальцы нашли пуговицы смокинга Питера и начали расстёгивать их одну за другой, не спеша, давая время привыкнуть. — Ты пахнешь, — пробормотал Тони, его губы скользнули от уголка рта Питера к подбородку, к шее, — как гроза в летнем саду. Сладкий и опасный. Я сходил с ума от этого запаха весь вечер. Питер не ответил — не мог, потому что дыхание перехватило. Когда губы Тони коснулись чувствительного места у основания его шеи — того самого, где у омег была особенно тонкая кожа, — по телу пробежала дрожь совсем иного рода. Не страх. Не холод. Что-то более первобытное. Его собственный запах усилился, и он знал, что Тони это чувствует. Смокинг упал на пол. За ним последовала водолазка — Тони стягивал её медленно, проводя ладонями по обнажающейся коже, и каждое прикосновение отзывалось электрическим разрядом. Питер стоял перед ним, обнажённый до пояса, и чувствовал себя странно уязвимым — не из-за наготы, а из-за того, как Тони смотрел на него. Не оценивающе, не потребительски, а так, будто видел что-то драгоценное. — Ты красивый, — сказал Тони просто. — Ты это знаешь? — Мне говорили. — Говорили, но ты не верил. Я вижу. — Он провёл ладонью по груди Питера, по животу, по выступающим рёбрам. — Ты думаешь, что красота — это просто ещё один актив. Что-то, что можно использовать. Но это не так. Красота — это когда кто-то смотрит на тебя так, как я сейчас. Когда он не может оторваться. Питер прикусил губу. Слова Тони делали что-то странное с его сердцем — заставляли его биться быстрее и одновременно замирать. Это было невыносимо. Это было именно то, ради чего он пришёл. — Теперь ты, — сказал он, потянувшись к рубашке Тони. Тони усмехнулся и позволил ему расстегнуть пуговицы. Под рубашкой обнаружилось тело, которое не ожидаешь увидеть у гения-миллиардера: мышцы, проступающие под загорелой кожей, старый шрам на груди — Питер не стал спрашивать откуда, — и светящийся в центре груди круг. Реактор. Он видел его на фотографиях, но вживую тот выглядел совсем иначе: не холодной технологией, а частью Тони, пульсирующей мягким голубым светом. — Это... — ARC-реактор, — сказал Тони. — Держит осколки подальше от сердца. Долгая история, расскажу как-нибудь потом. — Осколки? — Потом, — повторил Тони, и его голос стал ниже. — Сейчас я хочу думать только о тебе. Он шагнул вперёд, и Питер попятился, пока его ноги не коснулись края кровати. Тони подтолкнул его мягко, но настойчиво, и Питер опустился на простыни. Они были прохладными, гладкими — египетский хлопок, как и у него дома. Эта мысль почему-то успокаивала: даже в чужой постели он оставался в мире, который понимал. Тони навис над ним, опираясь на локти, и на мгновение замер, просто глядя. — Ты нервничаешь, — сказал он. — Я чувствую. — Я в порядке. — Ты напряжён, как струна. — Он провёл рукой по плечу Питера, и мышцы под его ладонью дрогнули. — Давай так: сначала я просто сделаю тебе приятно. Без всего остального. Просто расслабься. — Я не умею расслабляться. — Тогда я научу. Он начал с плеч. Его пальцы — сильные, но удивительно бережные — разминали узлы напряжения, которые Питер носил так долго, что забыл об их существовании. Медленно, дюйм за дюймом, Тони двигался вниз по спине, по лопаткам, по позвоночнику, оставляя за собой дорожку из поцелуев. Питер лежал на животе, уткнувшись лицом в подушку, и чувствовал, как напряжение покидает его тело против воли. — Вот так, — прошептал Тони. — Умница. Его губы коснулись загривка — места, где у омег концентрировался запах, — и Питер тихо, сдавленно застонал. Это было неожиданно сильно. Тони замер на секунду, потом повторил движение, на этот раз с лёгким нажимом, и Питер почувствовал, как по телу разливается тепло — густое, тягучее, превращающее мысли в кисель. — Тебе нравится, когда трогают здесь? — спросил Тони, и его голос вибрировал у самой кожи. — Да, — выдохнул Питер. — Хорошо. Я запомню. Дальше одежды стало меньше. Тони снимал оставшиеся вещи с Питера с той же неторопливостью, с какой делал всё в эту ночь: словно у них было всё время мира. Когда ткань скользнула по бёдрам, Питер инстинктивно напрягся, но Тони провёл ладонью по его бедру и сказал: — Тш-ш. Ты в безопасности. Смотри на меня. Питер повернул голову и встретил его взгляд. В полумраке спальни глаза Тони казались почти чёрными, но в них не было ни жадности, ни животного голода. Только сосредоточенность. И что-то ещё, тёплое. — Ты пахнешь так, что у меня крышу сносит, — сказал Тони, его голос был низким и хриплым. — Но я не сделаю ничего, чего ты не захочешь. — Я хочу, — ответил Питер. — Я здесь. Я хочу. Тони кивнул, и его рука скользнула ниже, к пояснице, к ягодицам. Прикосновение было лёгким, почти невесомым. Питер зажмурился, пытаясь справиться с дрожью, которая снова вернулась — но теперь это была дрожь не страха, а предвкушения. Тони был терпелив. Его пальцы двигались медленно, изучая, подготавливая. Питер чувствовал прохладную смазку — когда Тони успел её достать, он не заметил, — и потом осторожное, нежное давление. Он задержал дыхание. — Дыши, — напомнил Тони. — Медленно. Вдох через нос, выдох через рот. Питер попытался послушаться. Первое проникновение было странным — не больно, но непривычно. Его тело сопротивлялось инстинктивно, и он сжал в кулаках простыни, заставляя себя расслабиться. — Умница, — снова сказал Тони, и это простое слово, произнесённое низким, вибрирующим голосом, отозвалось где-то глубоко внутри. — Ты делаешь всё правильно. — Я ничего не делаю, — выдавил Питер. — Ты позволяешь мне. Этого достаточно. Прошло, наверное, несколько минут, прежде чем Тони счёл его готовым. Всё это время он продолжал ласкать Питера: поцелуи в плечи, в позвоночник, в поясницу; шёпот, который был то ободряющим, то откровенно грязным, и от каждого слова у Питера загорались щёки; пальцы, которые двигались внутри него с той же точностью, с какой Тони, наверное, собирал свои изобретения. — Сейчас, — выдохнул Питер наконец, когда ожидание стало невыносимым. — Пожалуйста. Сейчас. — Сейчас, — согласился Тони. Он приподнялся и накрыл тело Питера своим. Питер чувствовал жар его кожи, давление его груди на своей спине, и этот вес был странно успокаивающим — как якорь. Тони вошёл в него медленно, очень медленно, давая время привыкнуть, и Питер закусил губу. Это было по-другому. Совсем не как пальцы. Больше. Горячее. Давление, которое распирало изнутри, заставляя его хвататься за простыни так, что побелели костяшки. На мгновение он запаниковал — слишком много, слишком глубоко, — но Тони замер, давая ему секунду. — Расслабься, — прошептал он прямо в ухо Питера, и его дыхание было горячим и неровным. — Я держу тебя. Просто дыши. Питер попытался вдохнуть. Получилось не сразу — тело всё ещё сопротивлялось, сжимаясь вокруг Тони, — но постепенно, с каждым новым вдохом, он чувствовал, как мышцы уступают. Боль была — тупая, тянущая, распространяющаяся от поясницы вверх по позвоночнику, — но она была не такой, как он боялся. Скорее, странное ощущение наполненности, которое было почти невыносимым, но в то же время... правильным. — Хорошо? — спросил Тони. Его голос звучал напряжённо: он сдерживался, и Питер понял это с запоздалой благодарностью. — Да, — выдохнул он. — Продолжай. Тони начал двигаться. Медленно, плавно, почти осторожно. Каждое движение отзывалось волной ощущений — от тянущей боли до чего-то другого, более острого, что заставляло Питера всхлипывать в подушку. Тони целовал его плечи, его шею, его загривок и шептал что-то успокаивающее вперемешку с комплиментами: — Ты такой тугой... такой сладкий... чёрт, Питер... ты даже не представляешь... ты сводишь меня с ума... Питер не отвечал — он не мог. Он потерял способность формировать слова где-то между третьим и четвёртым толчком. Всё, на что его хватало, — это вжиматься лицом в подушку и стонать, не сдерживаясь, потому что Тони просил его не сдерживаться, а Питер Паркер держал своё слово даже в постели. — Перевернёмся, — сказал Тони через какое-то время. Он вышел из него — Питер тихо застонал от потери наполненности, — и аккуратно перекатил его на бок. Теперь они лежали лицом к окну, к огням Бостона, и Тони прижимался к его спине, одной рукой обнимая за грудь, другой — скользя по бедру. — Так лучше? — спросил он, и его голос был интимным, как прикосновение. — Да, — ответил Питер, и это было правдой. В этой позе он чувствовал себя не так уязвимо. Тони был вокруг него, окутывал его, но не давил. И когда он вошёл снова, Питер не напрягся, а подался навстречу. Движения стали глубже, ритмичнее. Тони задавал темп — не быстрый, не медленный, тот самый, при котором каждое движение посылало волны удовольствия по всему телу. Питер закрыл глаза и позволил себе просто чувствовать. Запах Тони смешался с его собственным — виски и озон, кожа и карамель, — создавая что-то новое, пьянящее. Рука Тони на его груди была якорем, а шёпот в ухо — маяком. — Ты такой красивый, — говорил Тони, и его голос срывался от напряжения. — Такой... чёрт... Питер... я хотел этого так долго... ты не представляешь... — Представляю, — прошептал Питер, сам не зная почему. Толи входил в него снова и снова, и боль постепенно уходила, сменяясь чем-то другим — острым, как электрический разряд, сладким, как первый глоток виски. Питер чувствовал, как внутри него нарастает напряжение, скручивается в тугую спираль, и он потянулся к себе, но Тони перехватил его руку: — Позволь мне. Его пальцы сомкнулись там, где Питер нуждался в прикосновении больше всего, и двигались в такт толчкам. Питер застонал громче, срываясь на всхлип. Это было слишком. Это было недостаточно. Это было всё. Разрядка накрыла его внезапно — яркая, ослепительная, выбивающая воздух из лёгких. На мгновение он перестал существовать, растворился в ощущениях, в запахах, в жаре тела позади него. А через несколько секунд он почувствовал, как Тони вздрагивает, как его движения становятся резкими, почти судорожными, и как он глухо, прерывисто стонет ему в плечо. И потом наступила тишина. Они лежали в той же позе — Тони всё ещё внутри него, его рука всё ещё на груди Питера, — и пытались отдышаться. За окном мерцали огни Бостона. Где-то далеко внизу всё ещё гремела вечеринка, но здесь, наверху, мир сузился до этой кровати, до этого дыхания, до этих двух тел. Тони пошевелился первым. Он медленно вышел из Питера — и тот поморщился от тянущей боли, — и сел, глядя на него сверху вниз. Его лицо в полумраке было непривычно серьёзным. — Как ты? Питер перевернулся на спину и посмотрел на него. — Я в порядке. — Правда? — Да. — Он помолчал. — Было больно. Но не так, как я боялся. — Хорошо. — Тони провёл рукой по его животу — лёгкое, почти собственническое прикосновение. — Ты был идеален. Питер не нашёлся, что ответить, и просто закрыл глаза. Тело ныло, но эта боль была странно успокаивающей. Он чувствовал себя... другим. Не Золотым Омегой, не королём МИТ, не образом с обложки. Просто человеком, который только что пережил что-то важное. — Я пойду в душ, — сказал он, садясь. Тони не удерживал: — Ванная комната вторая дверь налево. Там есть всё, что нужно. Питер встал с кровати. Ноги немного дрожали, но он удержался на них и пересёк спальню, не оборачиваясь. В ванной он включил воду и встал под горячие струи, позволяя им смыть следы того, что произошло. Запах Тони уходил с его кожи, оставляя только его собственный — и это было почти грустно. К тому времени, когда он вернулся в спальню, завёрнутый в полотенце, Тони уже спал. Он лежал на животе, зарывшись лицом в подушку, и дышал глубоко и ровно. Свет реактора мягко пульсировал в полумраке. Питер постоял несколько секунд, глядя на него. Потом оделся — медленно, стараясь не тревожить ноющее тело. Смокинг, водолазка, туфли. Каждая вещь возвращала его в реальность, напоминала, кто он такой и куда ему нужно вернуться. Он не должен был оставаться здесь до утра. Это была не та ночь. Это был не тот тип отношений. Он вышел из спальни, закрыв дверь бесшумно. Прошёл через тёмную гостиную к лифту. Двери открылись, закрылись, и лифт понёс его вниз, прочь от пентхауса. В вестибюле Башни его ждал Генри. Питер сел в «Мерседес» и откинулся на сиденье, глядя, как Бостон уплывает за окном. Он чувствовал себя странно: пустым и переполненным одновременно. То, что произошло в спальне, было не ошибкой — он знал это. Но он также знал, что завтра утром всё станет сложнее. Впрочем, завтра будет завтра. А сегодня он сделал то, что хотел. И никто — ни Стив, ни «Мститель», ни весь этот чёртов светский круг — не мог у него этого отнять. Квартира встретила его тишиной. Он разделся, лёг в свою кровать — простыни пахли домом, а не Тони, — и закрыл глаза. Через несколько минут он уже спал. --- Субботнее утро. Солнце встаёт над Бостоном, и те, кто не спал этой ночью, просыпаются с вопросами. Где был Золотой Омега после приёма? Почему его машину видели у Башни Старка? И самое главное — чем теперь ответит Капитан, чья репутация разбита вдребезги? Я знаю ответы. И скоро их узнаете вы. XOXO, Мститель.