Мститель

Говорят, что месть — это блюдо, которое подают холодным. Бред. Месть — это десерт, который едят при всех, не скрывая удовольствия. Аплодисменты, дорогие мои. Наш Золотой Омега только что преподал мастер-класс. Вы видели? Видели, как он смотрел на Капитана? Видели, как Капитан задыхался в собственном унижении? А теперь — бонус. Завтрашний вечер. Особняк Уотсонов. Благотворительность, шампанское и, конечно, неизбежное столкновение. Интересно, Капитан осмелится прийти? Интересно, Золотой Омега снова будет танцевать на его могиле? И самый интересный вопрос: кто ещё окажется на этом вечере? Следите за новостями. Я обещаю — вы не разочаруетесь. XOXO, Мститель. Утро пятницы началось не с будильника. Оно началось с сообщения от ЭмДжей. «Он придет. Только что видела его в списке гостей. Стив будет на вечере.» Питер прочитал сообщение дважды, отложил телефон и посмотрел в потолок. Вчерашний день был бурей. Сегодняшний обещал стать ураганом. Но странное дело — он не чувствовал страха. Только холодное, почти спортивное возбуждение. Как перед финалом турнира по дебатам, когда ты знаешь, что твой оппонент вот-вот скажет глупость, и ты уже заготовил убийственный ответ. Стив осмелился прийти. Что ж. Тем интереснее. Питер поднялся с кровати и прошёл в гардеробную. Сегодняшний наряд требовал особого подхода. Благотворительный вечер Уотсонов был главным светским событием зимнего семестра, и каждая деталь его образа будет изучена, оценена, растиражирована в сторис и обсуждена в чатах. Он не просто омега, которого предали — он Паркер, и он выйдет из этого скандала с короной, сияющей ярче прежнего. Час спустя он стоял перед ростовым зеркалом. Бордовый смокинг от Тома Форда сидел как влитой. Чёрная водолазка под ним — никакой рубашки с воротником, никакой бабочки, только строгая линия горла и острые ключицы. Брюки с безупречными стрелками, туфли из лакированной кожи. Запонки с изумрудами — те самые, которые мать подарила отцу на их пятнадцатую годовщину. Он надевал их только в особые дни. Сегодня был особый день. ЭмДжей заехала за ним в семь вечера. Когда Питер спустился к машине, она высунулась из окна лимузина и присвистнула: — Ты выглядишь как омега, который только что похоронил врага и собирается заказать шампанское за его счёт. Божественно. — Я выгляжу как обычно, — Питер сел в салон, поправляя манжеты. — Нет. Обычно ты выглядишь как король, который снисходит до простых смертных. Сегодня ты выглядишь как король, который знает, что у него в рукаве туз. — Она улыбнулась, и в её зелёных глазах заплясали дьявольские искорки. — Рассказывай. У тебя есть план. — У меня всегда есть план. — Нет, у тебя есть особый план. На Стива. На вечер. На всё. Я тебя знаю, Паркер. Ты не спал ночью, просчитывал ходы. Выкладывай. Питер позволил себе лёгкую улыбку: — Стив будет извиняться. Публично. Он попытается вернуть меня при всех, чтобы я не смог отказать. — И что ты сделаешь? — Посмотрим. Всё зависит от того, как далеко он зайдёт. ЭмДжей хмыкнула и откинулась на сиденье. Лимузин плавно катился по заснеженным улицам Бостона в сторону особняка Уотсонов, который находился в сорока минутах от кампуса — в элитном пригороде, где особняки стояли на гектарах земли, отгороженные от мира вековыми дубами и чугунными воротами. Особняк Уотсонов сиял. В буквальном смысле. Тысячи огней, развешенных по фасаду и вдоль аллеи, превращали трёхэтажное здание в стиле неогрек в нечто сказочное. Белые колонны, мраморные ступени, живая музыка, льющаяся из открытых дверей. Лимузины и спорткары выстраивались в очередь вдоль подъездной дорожки. Девушки в вечерних платьях, юноши в смокингах, сверкание бриллиантов и запах денег. Питер вышел из машины, подал руку ЭмДжей, и они вместе поднялись по ступеням. На входе их встретили вспышки камер: кто-то пригласил прессу, или это были просто студенты, вообразившие себя папарацци. Питер не обратил на них внимания. Главный зал особняка был превращён в бальный. Хрустальные люстры, живой оркестр, фуршетные столы, заставленные тарелками с канапе и бокалами шампанского. Гостей было не меньше двух сотен: вся элита, от старшекурсников до свежеиспечённых первокурсников, допущенных в круг. Благотворительный вечер был не просто вечеринкой — это была ярмарка статуса. Здесь завязывались союзы, рушились репутации и плелись интриги, которые потом обсуждались месяцами. Питер вошёл в зал, и разговоры на мгновение стихли. Он чувствовал сотни взглядов на себе: оценивающих, любопытных, восхищённых, завистливых. Бордовый смокинг горел в море чёрных костюмов. Он был мишенью. Он был королём. — Питер! — к ним тут же подлетела хозяйка вечера, Амелия Уотсон, мать ЭмДжей. Высокая, величественная альфа в серебристом платье, она расцеловала сына и с искренним сочувствием сжала руку Питера. — Я так рада, что ты пришёл, дорогой. Как ты? — Отлично, миссис Уотсон, — Питер улыбнулся той самой улыбкой, которой улыбаются не жертвы. — Спасибо за приглашение. Всё прекрасно организовано. — Ты настоящий джентльмен, — сказала она с тёплой ноткой в голосе. — Твои родители гордились бы тобой. Он не дал себе задержаться на этой фразе, только кивнул и прошёл дальше, в центр зала, где уже формировался круг избранных. Через полчаса вечер набрал обороты. Шампанское лилось рекой, оркестр играл что-то из Гершвина, гости смеялись и танцевали. Питер двигался по залу, как шахматная фигура по доске: остановился поговорить с профессором Чо и её мужем, перекинулся парой фраз с сенатором, который был партнёром Уотсонов по бизнесу, вежливо отшил назойливого альфу-второкурсника, который явно решил, что раз Питер теперь один, у него есть шанс. Нед крутился рядом, иногда подбрасывая короткие реплики в ухо: «Стив у бара», «Стив смотрит на тебя», «Стив выглядит так, будто сейчас лопнет». Питер не смотрел на Стива. Он знал, что Стив смотрит. Пусть смотрит. Пусть видит, что он потерял. — Он идёт сюда, — процедила ЭмДжей сквозь зубы, внезапно материализовавшись рядом. Питер поднял глаза. Стив действительно направлялся к нему сквозь толпу, прямой, как натянутая струна, в чёрном костюме, который сидел на его атлетической фигуре идеально, но лицо — лицо было бледным, а глаза красными. Он был трезв, и это было плохим знаком. Пьяный Стив мог наломать дров, трезвый — приготовил речь. — Питер, — он остановился в двух шагах. Вокруг них сразу начало образовываться пространство: люди отступали, образуя круг, доставали телефоны. — Я знаю, ты не хочешь со мной говорить. Но я прошу — дай мне шанс. Один шанс. В зале повисла тишина, нарушаемая только приглушёнными звуками оркестра. Питер медленно поставил бокал на поднос проходящего мимо официанта и посмотрел Стиву прямо в глаза. — Шанс на что? — Всё исправить. Я знаю, что виноват. Я был идиотом. Но я люблю тебя. — голос Стива дрогнул. — Ты — лучшее, что случилось в моей жизни. Я не могу потерять тебя из-за одной ошибки. Питер, пожалуйста. — он сделал шаг вперёд, и в его глазах блеснуло что-то похожее на слёзы. — Выходи за меня. Зал ахнул. Кто-то охнул, кто-то зааплодировал, кто-то зашептался. ЭмДжей схватила Питера за локоть. Стив опустился на одно колено и достал из кармана маленькую бархатную коробочку. Открыл. Внутри сверкнуло кольцо — золото, бриллиант, слишком большой, слишком кричащий, слишком Стив. Питер смотрел на него сверху вниз. Он ждал чего-то подобного, но не такого масштаба. Публичное предложение. Классический ход: поставить омегу в положение, в котором невозможно отказать. Давить на чувства, на репутацию, на толпу. — Ты серьёзно? — спросил он. Его голос звучал ровно, но внутри всё кипело. — Я никогда не был более серьёзен. — Стив смотрел снизу вверх, и его лицо было маской раскаяния. — Я хочу прожить с тобой всю жизнь. Я хочу детей, дом, всё, о чём мы мечтали. Эта ошибка… она ничего не значит. Ты значишь всё. Питер помолчал. Тишина в зале стала звенящей. Он видел, как ЭмДжей сжимает кулаки, как Нед замер с телефоном в руке, как гости затаили дыхание. — Встань, — сказал он наконец. Стив не двинулся. — Встань, — повторил Питер, и в его голосе появилась сталь. Стив медленно поднялся. Коробочка всё ещё была открыта в его руке. — Ты изменил мне, — сказал Питер, и его голос разнёсся по залу, — с девушкой, которая была на нашей общей вечеринке. Ты целовал её, пока я планировал наше будущее. Ты не сказал мне ни слова. Я узнал об этом от анонимного аккаунта в Инстаграме. — он сделал паузу. — И теперь ты, при всех, ставишь меня в положение, в котором я должен либо простить тебя, либо выглядеть бессердечной стервой. Это твой план? Стив открыл рот: — Я не… — Замолчи, — бросил Питер, и Стив умолк на полуслове. — Ты не извиняешься. Ты манипулируешь. Ты думаешь, что публичное предложение заставит меня забыть о том, что ты сделал. Ты думаешь, что громкий жест заменит искреннее раскаяние. Но знаешь, что я думаю? Он шагнул вперёд и взял коробочку из рук Стива. Зал замер. Питер посмотрел на кольцо, повертел его в пальцах и положил на ближайший столик. — Я думаю, что ты жалок, — сказал он негромко. — Ты потерял не только меня. Ты потерял право стоять здесь и просить что-либо. Ты потерял свою репутацию, своё лицо и свою команду — потому что я сделаю всё, чтобы о твоих стимуляторах узнал весь мир. — Стив побледнел до цвета мела. — Ты никто. Пустое место в дорогом костюме. И теперь каждый в этом зале это знает. Он повернулся к залу и сказал громче: — Вечер продолжается. Не дайте этому недоразумению испортить вам аппетит. — Он кивнул оркестру. — Маэстро, если можно, что-нибудь из Равеля. И оркестр заиграл. Стив стоял посреди зала, не в силах двинуться. К нему подошли двое его бывших друзей из команды по плаванию, что-то зашептали, потянули за рукав. Он вырвался. Его лицо исказила ярость — не раскаяние, не боль, а именно ярость, обнажённая, страшная. Он огляделся, и Питер увидел, как его взгляд заметался по залу в поисках того, на ком можно сорвать злость. И нашёл. Локи Лафейсон стоял у колонны, с бокалом шампанского, в элегантном изумрудном костюме, и смотрел на происходящее с выражением холодного, почти научного интереса. Он был один — Тор отошёл к группе своих друзей, отец разговаривал с кем-то из политиков. Локи был идеальной мишенью. — Ты! — голос Стива разрезал зал, перекрывая музыку. Локи поднял бровь: — Прошу прощения? — Ты снял то видео. — Стив шагнул к нему сквозь толпу. — Ты, неудачник, всегда шныряешь по углам со своим чёртовым телефоном. Это ты слил! — Капитан, — голос Локи был мягким, почти сочувственным, — вы пьяны или просто глупы? Может, и то и другое? Я поступил в МИТ по заслугам, а не по спортивной квоте. Но не будем отвлекаться. Ваше унижение и без того слишком зрелищно. Стив бросился на него. Это было не изящно. Это было грубо, уродливо, как драка в баре за пятнадцать долларов. Стив схватил Локи за лацканы его безупречного пиджака и толкнул к колонне. Бокал шампанского разбился о мраморный пол. Кто-то вскрикнул. Тор, заметивший, что его брата атакуют, рванулся через зал, но не успел. Стив замахнулся для удара, но Локи — неожиданно гибкий, быстрый — вывернулся из захвата и сам ударил снизу в челюсть. Не сильно, но достаточно, чтобы Стив отшатнулся. — Стив, остановись! — закричала ЭмДжей, но было поздно. Двое друзей Стива оттащили его, пока Тор схватил Локи за плечи и удержал от продолжения. На несколько мгновений в зале царил хаос: крики, звон стекла, топот ног. Стива поволокли к выходу, и он вырывался, крича: — Ты пожалеешь! Ты, чёртов неудачник, ты пожалеешь! — Он обернулся к Питеру, и в его глазах горело бешенство. — И ты пожалеешь! Вы все пожалеете! Двери захлопнулись за ним. В зале повисла звонкая, звенящая тишина. Оркестр замолк. Сенатор Уотсон что-то тихо сказал жене, охрана засуетилась у входа, гости зашептались. Локи поправил воротник и поднял с пола осколок бокала. Он посмотрел на него, потом — на дверь, за которой скрылся Стив, и улыбнулся едва заметной улыбкой. — Ну вот, самый интересный момент вечера, а у меня даже шампанского не осталось, — заметил он и направился к бару, провожаемый сочувственными и восхищёнными взглядами. Питер остался стоять в центре зала. Сердце колотилось где-то в горле. ЭмДжей подошла и взяла его за руку: — Ты в порядке? — В полном, — сказал он и удивился тому, что это правда. — Оркестр, музыку. И оркестр заиграл снова. Час спустя Питер стоял у панорамного окна в дальней гостиной, куда не долетал шум танцев. ЭмДжей была занята гостями, Нед уехал сразу после скандала — сказал, что у него появилась ниточка по взлому, и он хочет её проработать, пока «Мститель» не замел следы. Питер был один. Он смотрел на своё отражение в стекле. Бордовый смокинг, острые скулы, глаза, в которых больше не было ни боли, ни ярости — только пустота. Он сделал то, что должен был. Он публично уничтожил Стива. Он должен был чувствовать триумф. Но вместо этого была только усталость и странная, необъяснимая неудовлетворённость. Чего-то не хватало. — Эффектное представление. Голос прозвучал откуда-то сбоку, низкий, с хрипотцой, и Питер обернулся. Тони Старк стоял в дверях гостиной. Он был одет в тёмно-синий костюм от Армани, белую рубашку с расстёгнутым воротом и никакого галстука. Волосы были взъерошены, как будто он только что провёл рукой по голове, откидывая их назад. В одной руке он держал бокал с чем-то янтарным, в другой — телефон. — Старк, — сказал Питер без выражения. — Не знала, что ты здесь. — Я приехал поздно. Пропустил публичную казнь, но видел запись. — Тони покачал телефоном. — Весь кампус уже пересматривает твою речь. Ты в топе трендов, поздравляю. — Это не было представление. — Нет? — Тони шагнул ближе. — А по-моему, очень даже. И я прожил достаточно долго среди лжецов, чтобы узнать хорошую актёрскую игру, когда вижу её. Ты был великолепен. Но сейчас… — он прищурился и посмотрел на Питера так, будто читал его мысли, — …ты не выглядишь как победитель. Питер отвернулся к окну. — Тебя это не касается. — Вероятно, нет. — Тони подошёл и встал рядом, так что их плечи почти соприкасались. — Но я пришёл сюда не для того, чтобы обсуждать Роджерса. Я пришёл напомнить, что вечеринка в Башне всё ещё в силе. — Я не приду. — Правда? — Тони сделал глоток виски. — А мне кажется, что это именно то, что тебе нужно. Никаких благотворительных приёмов, никаких оркестров, никаких «а что подумают люди». Просто музыка, выпивка и люди, которым плевать на твою репутацию. Тебе нужно выпустить пар, Паркер. Питер повернулся к нему. Их глаза встретились. Тони был выше на полголовы, и его запах — древесный, с нотами виски — окутывал Питера плотным облаком, заглушая даже запах шампанского из зала. Альфа. Опасный. Непредсказуемый. — Почему ты меня приглашаешь? — спросил Питер. — Мы не друзья. Мы даже не знакомы толком. — Может, именно поэтому. — Тони улыбнулся той самой ленивой улыбкой, которая так раздражала людей и так притягивала их. — Мне скучно, Паркер. Вокруг меня — толпа людей, которые либо хотят моих денег, либо боятся моего имени. Ты не хочешь ни того, ни другого. И, судя по сегодняшнему вечеру, ты умеешь удивлять. — Он сделал ещё глоток. — Приходи. Или не приходи. Выбор за тобой. Он развернулся и пошёл к выходу, оставив Питера стоять у окна с колотящимся сердцем. Зал постепенно пустел. Часы пробили полночь. Благотворительный вечер подходил к концу, и гости расходились, обмениваясь последними сплетнями. Питер держался до последнего, помогая ЭмДжей с организационными мелочами, а потом вызвал машину. — Ты домой? — спросила ЭмДжей, когда они стояли на ступенях особняка. — Нет, — Питер застегнул пальто. — Мне нужно… проветриться. ЭмДжей посмотрела на него долгим, изучающим взглядом, но ничего не сказала. Только кивнула и обняла на прощание. — Будь осторожен, — сказала она. — Я всегда осторожен, — ответил Питер и сел в машину. Башня Старка сияла. Она возвышалась над Бостоном, как маяк из стали и стекла, и огни на верхних этажах пульсировали в такт музыке, которая была слышна даже через закрытые окна лимузина. Питер вышел из машины и запрокинул голову. Небоскрёб уходил в ночное небо, растворяясь в облаках, подсвеченных городскими огнями. Он не знал, зачем приехал. Не знал, что скажет, когда войдёт. Но что-то внутри требовало этого шага. Что-то внутри отказывалось возвращаться в пустую квартиру на Лонгфелло-плейс, где его ждали только тишина и холодные простыни. Лифт поднял его на пентхаус-этаж за сорок секунд. Двери открылись, и на него обрушилась музыка — громкая, басовая, пульсирующая в груди. Внутри было море людей. Сотни студентов, которые никогда бы не попали на приём к Уотсонам, но прекрасно чувствовали себя здесь. Вечеринка Тони Старка была другой — здесь не было оркестров и бриллиантов, здесь были неоновые огни, диджеи, бармены, разливающие коктейли в бесконечном потоке, и ощущение вседозволенности. Питер прошёл сквозь толпу. Его замечали, на него пялились, но никто не останавливал. Здесь его статус не имел значения. Здесь он был просто ещё одним гостем. Тони он нашёл на балконе, выходящем на город. Тот стоял, облокотившись на перила, с бокалом в руке, и смотрел на огни Бостона. Музыка здесь звучала тише, приглушённая стеклянными дверями. — Ты пришёл, — сказал он, не оборачиваясь. — Ты был прав. Мне нужно было выпустить пар. Тони обернулся. Его глаза блеснули в полумраке. — Я часто бываю прав. Это проклятие. — Или защитный механизм. Тони улыбнулся, и улыбка была другой — не ленивой, не снисходительной, а почти… тёплой. — Идём, — он протянул руку. — Я налью тебе выпить. Настоящего, не того разбавленного пойла, что подают у Уотсонов. Питер взял протянутую руку — не потому, что нуждался в поддержке, а потому, что хотел проверить, как это ощущается. Ладонь Тони была горячей, сухой, надёжной. Они прошли через зал к отдельному бару в углу, где Тони сам встал за стойку и налил им обоим по стакану янтарного виски. — Двадцать пять лет выдержки, — сказал он, подавая стакан. — Мой отец купил эту бочку, когда я родился. Сказал, что мы выпьем её вместе, когда мне исполнится двадцать один. — Он не дожил, — сказал Питер. — Нет. — Тони помолчал. — Но я всё равно открыл её. В день рождения. Пил один, но это было лучшее виски в моей жизни. — Он поднял стакан. — За отцов, которые не доживают до того, чтобы увидеть, кем мы стали. Питер чокнулся с ним, и виски обожгло горло, оставляя после себя тепло, которое расползалось по всему телу. Они выпили ещё. И ещё. Разговор потёк странный, обрывочный, но лёгкий. Тони спрашивал о его родителях, и Питер — внезапно для самого себя — рассказывал. О том, как отец учил его программировать на старом ноутбуке в их нью-йоркской квартире. О том, как мать читала ему лекции о биотехнологиях на ночь, и он ничего не понимал, но засыпал под звук её голоса. О том, как они уехали в последнюю командировку и не вернулись. Тони слушал. Не перебивал, не вставлял дежурных сочувствий. Просто слушал. А потом рассказал о своём отце — о том, каким он был холодным, требовательным, гениальным. О том, как он умер в автокатастрофе, оставив Тони компанию, которую тот не хотел, и пустоту, которую не мог заполнить. — Мы оба — сироты при живых деньгах, — сказал Тони, и в его голосе была странная смесь горечи и иронии. — Красивые, богатые, гениальные — и абсолютно одни. — Не абсолютно, — возразил Питер. — У меня есть тётя. У тебя — компания. — Компания — это не семья. Тётя — это не родители. Ты знаешь это не хуже меня. Питер промолчал. Потому что знал. В какой-то момент они переместились на диван в углу балкона, подальше от шума. Виски закончился, но тепло осталось — не только от алкоголя, но и от близости. Тони сидел рядом, и его плечо касалось плеча Питера. — Зачем ты пригласил меня? — спросил Питер. — На самом деле. Тони повернул голову. Их лица оказались ближе, чем положено. Питер чувствовал его дыхание — пахнущее виски и чем-то ещё, сладким, дымным. Его сердце забилось быстрее. — Потому что ты интересный, — сказал Тони. — Потому что ты — единственный человек в этом городе, который смотрит на меня не как на чековую книжку и не как на трофей. Потому что в тебе есть что-то… — он замолчал, подбирая слово. — Настоящее. — Ты меня совсем не знаешь. — Я знаю достаточно. Я знаю, что ты умнее половины моих инженеров. Я знаю, что ты держишь лицо даже тогда, когда мир рушится. Я знаю, что ты только что уничтожил своего парня, не пролив ни слезинки. И я знаю, что ты приехал сюда, хотя тебе наверняка советовали держаться от меня подальше. — Кто советовал? — Все. Весь кампус. «Тони Старк — бабник», «Тони Старк — эгоист», «Тони Старк разобьёт тебе сердце». — Его губы изогнулись в улыбке. — Может, они правы. — Может, — сказал Питер. — Но я устал слушать, что мне делать. И тогда Тони поцеловал его. Это был не тот поцелуй, которым Стив целовал его на публике — собственнический, демонстративный. Это был поцелуй-вопрос. Мягкий, пробующий, с привкусом виски и опасности. Тони не давил, не требовал — просто давал понять, что хочет этого. И Питер ответил. Он сам углубил поцелуй, запустив пальцы в волосы Тони, чувствуя, как альфа притягивает его ближе. Запах Тони окутал его целиком — виски, кожа, раскалённый металл, что-то ещё, тёмное и пьянящее. Это было неправильно. Это было безумие. Это было именно то, чего он хотел. — Ты уверен? — прошептал Тони, оторвавшись на секунду. — Я здесь, — ответил Питер. — Разве этого недостаточно? — Более чем. Тони встал и подал ему руку. Питер взял её и позволил увести себя с балкона, мимо танцующей толпы, к лифту. Двери закрылись, отрезая шум вечеринки. Они поднимались в тишине. Сердце Питера стучало где-то в горле. Он знал, что сейчас произойдёт. Знал и боялся — не Тони, не боли, а того, что после этого он больше не сможет быть тем Золотым Омегой, которым был раньше. Лифт остановился. Двери открылись в личный пентхаус Тони Старка. Огромная гостиная с панорамными окнами, кожаные диваны, бар с подсветкой и дверь в спальню. Тони подвёл его к этой двери и остановился: — Последний шанс передумать, Паркер. Питер вдохнул. Выдохнул. И шагнул вперёд. — Не называй меня Паркером, — сказал он. — Когда мы здесь. Не сейчас. — Как тогда? — Просто Питер. — Питер, — повторил Тони, и его голос стал ниже, мягче. — Хорошо. Дверь спальни закрылась за ними. --- Вот это поворот. Золотой Омега и Плохой Альфа. Никто не видел этого приближения — точнее, почти никто. Благотворительный вечер окончен, но вечеринка только начинается. И я не могу дождаться, чтобы увидеть, чем это закончится. Спокойной ночи, мои дорогие. Или, может быть, не такой уж спокойной. XOXO, Мститель.