О цветах погубивших

«Бережно нес я к тебе это сердце прозрачное»

Владимир Набоков

После того серого, промозглого дня, когда гонец нарушил привычный покой и привёз известия о смерти отца на бесчестной дуэли, день Святого Фабиана однозначно должен был занять второе “почётное” место как самым худший в его жизни. Это Ричард понял, когда ударила полуденная пушка и на черно-белом прямоугольнике их осталось шестеро. Его предупреждали и он честно старался сохранить остатки спокойствия, не опуская головы и не позволяя ослабить плечи. Он, сын и наследник великого Эгмонта, не имеет права посрамить свой род. Но, видит Создатель, как же тяжело давалось ему это спокойствие. Ричард, нарочито высоко задрав подбородок, стоял на залитой весенним солнцем площадке среди слабаков и уродцев. Слабость в теле давала о себе знать, но он из последних сил старался стоять, нахально подняв взор, дав себе вольность не подчиняться последнему приказу Арамоны; теперь, когда гордость — то единственное, что у него осталось, Ричард был намерен сохранить каждую ее крупицу — пусть это и было похожим на знамя побежденной, но не поверженной армии. Он знал, что его ни за что на свете не вызовут туда, наверх, но всё же знать и проходить через это воочию, чувствовать свою никчемность — это несопоставимо разные вещи. Все, через что пришлось пройти в Лаик оказалось бессмысленной насмешкой, маленькой ступенькой на пути к ещё большему унижению, большему одиночеству. В душе клубилось странное, страшное — боль, гнев, детская, глупая обида. Он медленно впадал в тихое отчаяние, стараясь дышать глубже, не обращать внимание на сотню мыслей и, как пить дать, столько же презрительных взглядов. О, Эр Август, стоящий так близко и сделавший для него столь многое, сейчас был до безобразия бессилен, как сам Ричард. Волею других людей его судьба давно определена и как же это несправедливо! Создатель дарует испытания, чтобы закалить каждого из своих детей, но он ведь совсем не каменный, не железный или металлический. Вот он — живая плоть и кровь, дышит часто-часто, кусает щёку до крови и крепче сжимает кровоточащую серыми каплями ладонь. Наверное, друзья бросают на него сочувственные взгляды, но Ричарду не до того, да и на них нет никаких сил смотреть вовсе. Бессонная ночь заявляет о себе пульсирующей болью в висках. Перед глазами медленно начинает плыть, смазывая оттенки серого в одно большое пятно. Чужие лица едва ли можно различить и Ричард старается держаться, смаргивает эту пелену. В голове шумит мягко, почти что нежно — похоже на то, как нянечка тихо пела колыбельную маленькому тану, прогоняя все дурные сны, долго шептала в шелковые волосы свои придумки и сказания. Ах, если бы он мог вернуться туда, где всё было хорошо! Пусть он не видел цвета, но он в них тогда и не нуждался – ему было достаточно тёплых рук отца и его улыбки, тихих ночных сказок, весёлых игр с сестрой, а серое небо дарило счастье каждым лучиком. Тогда можно было дышать без опаски и верить-верить-верить… Здесь, в самом центре плаца, словно распятый под каждым взглядом, веры Ричард не находил — казалось, даже Создатель оставил его. Им всем не суждено его понять. Уставший взор медленно скользит по галерее, куда ему никогда не взойти, не стать тем достойным. И пускай! Он, Ричард, герцог Окделл, всё равно лучше их, лучше каждого из них. Они сочувствуют его роду, так говорил кузен, но сочувствие это совсем пустое, раз никто не имеет ни сил, ни смелости взять его в оруженосцы. Да и какая сейчас разница – он едва ли видит чётко, тяжело дышит, ощущая, как горит всё его тело, как нет возможности прямо стоять и он легко покачивается дурацким болванчиком, лишь бы не упасть прямо в центре плаца. Помогает это мало, скорее уж лишний раз подтверждает насколько он слаб и жалок. В последний раз пропела труба, когда Ричард начал свой медленный отсчёт до сотни. Надо вынести этот унизительный день и отправиться в Надор, а может… Может, оставить всё, забыть обо всех и броситься в бега к Альдо Ракану, подставив под удар семью. Третьего выхода у него нет. Раз — это хвостик проклятой крысы, заставивший его медленно сходить с ума в агонии, словно величайшего позора недостаточно в этот серый, солнечный день; Два — это близнецы, отпущенные в Торку, смешные счастливцы, названные первыми; Три — это его милые, чудесные сестрицы, которых он обрекает на погибель; Четыре — это демоны, которых славят иноверцы; Пять — это благородные люди, стоящие там, на галерее, среди мерзавцев; Шесть — ровно столько лет назад отец бесславно погиб от руки бесчестного и отвратительного… — Ричард, герцог Окделл, — глаза распахиваются до странного широко, тело пронзает вспышка дрожи. Сознание, до того медленно покидающие слабое тело, возвращается к Дикону. Голос, красивый, ленивый и властный, был ему незнаком. — Я, Рокэ, герцог Алва, Первый маршал Талига, принимаю вашу службу. Кэналлийский Ворон, убийца отца, потомок предателя собственной персоной, за все годы не взявший никого, сейчас буравит Ричарда недобрым, странным взглядом. Удивительно, но даже слова клятвы звучат иначе — не прошу, не выбираю; вот так просто — принимаю. Словно тот, кто их произносит, всегда берет своё — и не привык, что ему отказывают. Словно тот, кому фраза предназначена, всего лишь вещица, глупая безделушка, или, того хуже, доступная дева в публичном доме. Зачем он ему? Негодный ни на что по мнению каждого из Совета, он, Ричард Окделл, отправляется на худшую участь, чем унижение на этом плацу — на службу к собственному кровнику. Сейчас, после мимолётной вспышки страха, тело ведёт пуще прежнего. В голове нарастает странный шум, непохожий на тот мягкий и баюкающий, заставляет прерывисто вздохнуть сквозь сжатые зубы. Не упасть, не споткнуться, дойти до того, кого ненавидел последние годы, кто уничтожил всё столь любимое, столь ценное. Разрушил его, разбил на маленькие кусочки и сейчас забирает себе жалкие ошмётки, вероятно, чтобы добить. Ричард мысленно обещает найти в себе силы заглянуть в чужие недобрые глаза — уже только для того, чтобы дать понять — ему не удастся сломать его так легко. Серый пол с темно-серым ковром плывут перед глазами. Дрожь в руках отдаёт покалыванием и Ричарду кажется, что воздуха становится отвратительно мало — душно, жарко, противно до жалобного скулежа. Это всё просто дурной сон, он спит в Надоре, в детской постели и сейчас его обязательно разбудят, а потом дадут горячий тизан… Нет, его дом остался далеко — как и детство, потерянное раз и навсегда. Шаг, второй, ещё один. Резко задрать голову, пошатнувшись, тут же дрожащими пальцами коснуться рукояти клинка. Его невозможно сломить, это не удастся ни блядской крысе, ни не менее блядскому Ворону. Он твёрд, он незыблем, даже если весь мир сейчас стоит против него, сам Ричард им в этом не поможет. Идея воткнуть остриё поглубже в своё бренное, выжатое до предела тело, кажется крайне заманчивой. Мысль бьётся в воспалённой сознании недолго – его ведёт от дурноты и тошноты, поднимающейся комом откуда-то из живота. Жарко, жарко до удушья, ещё и Алва смотрит так презрительно… Веки становятся тяжёлыми, кажется, он начинает падать. Создатель сегодня не проявляет и толику милосердия к честнейшему из своих сынов. Может, потерять сознание, упав на холодный пол будет куда лучше унизительной службы Первому Маршалу, ведь не произнеся слов клятвы он не станет чужим оруженосцем. Его точно отошлют в Надор, матушка долго и громко будет кричать, запрётся в часовне, вознося молитвы Святому Алану, проклянет “ужасный плод чрева её” и жизнь пойдёт своим чередом, унося в далёкое прошлое все ужасные дни. Холода нет. Нет и боли, зато есть странное тепло чужих рук. Его успели поймать, но кто? Распахнуть бы налившиеся тяжестью веки, только чтобы увидеть, кто же мог, набравшись невиданной смелости, подхватить его. Даже сама мысль об этом кажется до странного нелепой. Тело прошибает искрой, мир вспыхивает где-то за пределами понимания. Противный серый свет от солнца, пробившего свои лучи сквозь витраж, кажется ужасно ярким, слепящим даже так, когда Ричард легко хмурится, зажмурившись. Может, это знак от Создателя – конец мирским делам, все те, кто не понимал его, претерпят те же унижения, ощутив кару Всевышнего и сейчас он, наследник Надора, коему воздастся по делам его, будет вознесён и удостоен чести подняться туда, на Небеса, соединив тело с духом воедино?.. Непослушное, измотанное тело поддаётся контролю всего на мгновение и глаза удаётся распахнуть. Правда, это не помогает ни капли — всё яркое до пронзительного вскрика, застревающего в глотке. Пёстрая белиберда плывёт перед глазами, в горле встаёт противный ком, который никак не сглотнуть и Ричард вновь безвольно прикрывает веки, последним ощущая лишь едва уловимый аромат морисских благовоний. *** Больно. Больно, душно, оглушительно жарко. Это точно не Рассветные сады, скорее уж изощренные пытки. Одежды и ложе были мокрыми от его, Ричарда, пота, а может и крови. Чужая сильная ладонь сжимала загривок, приподнимая непослушную голову и вливала в горло что-то, что сравнилось бы лишь с жидким, раскаленным огнём, от которого становилось только жарче. — Захочешь кричать — кричи! Голос доносится откуда-то издали, словно из-под водной толщи. Он уже слышал его однажды, но не может вспомнить когда и кому он принадлежит. Ясно только одно — кричать ему нельзя. Нужно покрепче сжать зубы, не позволить и единому звуку вырваться сквозь них. Ни за что нельзя, даже если в глазах плывёт и двоится, даже если спёрло грудь и он не может сделать вздох, даже если мир дрожит ровно как и его никчёмное, слабое тельце, к которому Ричард испытывал отвращение так много лет. Он не соображал. Веки были всё так же тяжелы, хотелось выть, скулить, плакать и молить о пощаде — кого угодно, хоть самого Леворукого, пусть на ум приходил лишь Святой Алан. Муки, которые он испытывал предыдущей ночью, пока никак не мог уснуть, и только лишь проваливался в лихорадочные, бессмысленные сновения, и неясно было, что хуже — они, или боль в ноющей руке, оказались жалким, тоненьким отголоском того, что испытывал он теперь. Стоило лишь понадеяться на секунду — вот сейчас отпустит, и станет хоть чуточку легче; однако новый спазм боли вновь и вновь скручивал тело в тугой клубок. То знобит, то бросает в жар. Всхлип, смешанный с протяжным стоном и вскриком, всё же вырывается из него против собственной воли и Окделла подбрасывает на постели — он видит чужие глаза. Огромные, пронзительного… цвета? Нет, такого даже в бреду нельзя представить — Ричард не мог видеть серости, лишь раз за разом тонул, захлебываясь в ужасе, страхе, удивлении и бесконечной боли. В нос ударил резкий отвратительный запах, мир затрясло и противный ком снова подкатился к горлу — его затошнило, тело вновь повело, а собственной руки он предпочёл бы не ощущать и вовсе. Перед тем, как обессилено упасть на пропитанные влагой ткани без чувств, Ричард увидел потрясающие глаза вновь — яркие, насыщенные, восхитительные. Он нагрезил, точно нагрезил их в агонии — ведь они просто не могли быть реальными. Да и как, ведь цветов он всё ещё видеть не мог… **** Всю свою жизнь, сколько он себя помнил, Ричард любил предаваться грезам, хоть это и не было достойно Человека Чести, который не словом, а делом должен доказывать свою правоту. Поначалу он пытался гнать от себя эти мысли — ведь у него есть и без них имелось все, о чем мог только можно мечтать. Умеренность в делах и помыслах, повторяли ему, вот ключ к праведной жизни. И все же он никак не мог остановиться. Часами думал о Надорских горах, присыпанных пушистым снегом, полях, что зарастают летом луговыми цветами и зеленью, старых книгах отца с мягкими корешками, разросшейся яблоне, том самом вереске из старинной баллады, перламутровом утреннем солнце и небе в багряных полосках заката, и все гадал, какими они будут, стоит обрести наконец возможность видеть по-настоящему, видеть правильно. Он никому не рассказывал об этом, особенно матушке и отцу Маттео — меньше всего на свете Дикону хотелось оставаться одному в промозглом пустом зале, где нет ничего, кроме серого алтаря. Он спросил отца однажды — и тут же пожалел об этом, когда узнал, что его родители так никогда и не увидели цветов. Отец лишь улыбался грустно, покачивал головой, подумаешь, мол. “Тебе повезет”, говорил он, заметив, как расстроило его признание маленького Дикона, “тебе обязательно повезет — и ты найдешь его, встретишь однажды. Главное — верь в вашу связь, верь ему, как себе. Верь ему больше, чем себе, ведь Создатель, будь он реален, (на этих словах отец оборачивался, проверяя, нет ли матушки за спиной), никогда не ошибается, выбирая для тебя предначертанного.” Матушка же с самого его детства повторяла бессчетное количество раз - долг превыше всего. “А если вы, сын мой, увидите цвета, стоит коснуться какой-нибудь мещанки или служанки в трактире, или вашим спутником, не приведи Создатель, окажется мужчина? Выберите в супруги ту, к кому будете испытывать сердечную благосклонность, но не идите на поводу у демонической силы, искушающий сердце и плоть твою греховную, не питай тело своё нечестивым духом.” “Не отдавай души твоей блудницам, чтобы не погубить наследства твоего“, читал отец Маттео эсператистиские заповеди и рассказывал о предателе Рамиро, который встретил деву безродную в трактире, и был околдован ей, ведьмой и блудницей, что изменила не только восприятие Рамиро, дав ему цвета и краски, но и толкнула на предательство, захватив чужой разум, — и все ради того, чтобы взойти на трон, околдовав позже Марагонца. Ричард не знал никого, кроме парочки слуг, кто видел бы цвета. Это оставалось частью легенд и сказок — он даже не мог представить всё то, что могла подарить связь, но всё продолжал отчаянно грезить о чем-то невообразимо волшебном, прекрасном и удивительным, задаваясь сотней вопросов. Может, это будет тонкая, северная эреа? Может кто-то с юга, а может с запада? Какие у дуала руки? А характер? Раз все говорят, что глаза имеют цвет как и всё вокруг, то какие подарит ему Судьба? Думает ли дуал о нём так же часто, как думает Ричард? Будет он, как сам Дикон, искать их встречи? Полюбит ли он его так, как Окделл уже его любил? Ричард пытался верить — и в происки Леворукого с закатными тварями, и в опасность связи с его дуалом, и в испытания, посланные Создателем, освобождение от грехов, и все шептал про себя слова молитвы, даже выйдя из старенькой часовни Надорского замка, и губы его повторяли монотонное “ибо страдающий плотью перестает грешить”. Он говорил себе, что не поддастся соблазну, исполнит свой долг — ради памяти отца, ради Талигойи, вот только… только у него никак не получалось. Он все не мог перестать думать. Когда-то давно, в прошлой жизни почти, старая Нэн добавляла стручки ванили в подогретое молоко, и приносила ему на ночь втайне от матери, когда юного графа Горика мучали кошмары, мешающие уснуть, брала толстый томик из библиотеки, и читала ему сказки про воссоединившихся возлюбленных, про нареченных, что приходят в жизнь, как в “царство, где все реки ждали твоего отраженья, все дороги — твоих шагов”, а он вслушивался, впитывал в себя каждое слово, и все просил: “еще одну, ну пожалуйста”, пока глаза его не слипались окончательно, и сон не окутывал его плотным одеялом. Из приятной дрёмы выбираться не хотелось и поутру, поднять его могла лишь милая Айри, с грохотом распахивающая дверь спальни. Когда в их замок ворвалась свора Олларовских мародеров, разгромившая то немногое и столь дорогое сердцу, что оставалось от отца и делало его живым, когда рассвет окрашивал небо в яркие, оранжево-розоватые оттенки, а он не мог этого увидеть, и сидя на подоконнике, вглядывался в бесконечную серость, — в каждый миг несправедливости и одиночества он все возвращался мыслями к тому единственному, его дуалу, его суженому, нареченому и предназначенному только ему одному. Сердце его сладко млело от мыслей об их встрече. ”Я жду тебя“, шептал Ричард в подушку по ночам, когда замок казался ему особенно холодным, ветер пробирал до самых костей, и жалко тлеющие угли в камине совсем не давали тепла, “я так сильно, так сильно жду тебя”. “Я буду любить тебя, — звучит набатом, когда матушка, не снявшая траура, вновь и вновь заставляет заучивать ненавистные отныне фамилии, — буду любить крепче прочих и никогда не буду кричать.” Ведь Создатель не ошибается, выбирая предначертанного. *** Сознание возвращается к нему странными урывками, тело отдаёт вымотанностью и болью, глаза приходится открывать через силу. В комнате — полумрак, лишь бледный луч рассветного солнца настойчиво проскальзывает в щелку меж занавесок, бросает ленивый отсвет на разворошённую постель. Видимо, это он метался во сне, пока мучала его лихорадка. Глазам, непривычным к таким ярким краскам, все равно немного больно — приходится сморгнуть выступившие слёзы, сощуриться немного, потереть кулаками. Он совершенно теряется в окружающих его тонах, предметах интерьера, не представляя, как называется даже малая часть того, что видит он сейчас. Панику, подкатывающую удушливым комом, Ричард давит на корню, не силясь даже встать. Правая ладонь остаточно ноет и он поднимает её вверх, осторожно всматриваясь из-под полуприкрытых век. Бинт — явно не тот, что он сам старался приладить в Лаик — пах чем-то лесным и свежим, а рука не выглядела столь распухшей. Значит он попал в руки к лекарям и за укус крысы можно больше не переживать. Снова тянет прикрыть глаза, но уже не для сна, так, скорее для дрёмы и лёгкой потуги понять, что же такого могло произойти. В висках вновь начинает пульсировать боль, стоит ему только попытаться воссоздать в памяти произошедшее. Но все, что он помнит, сливается в одно сплошное пестрое, едкое марево. Ясно лишь одно — раз он обрел способность видеть цвета, значит, пока он был без сознания, кто-то дотронулся до него, и оказался его судьбой, тем самым. Кто же мог прикоснуться к нему? Вспоминается вдруг, что в том же самом зале, где потерял он сознание, была ее Величество. Ведь именно цвета Ариго мог носить Ричард, если бы только не Дорак. К своему стыду, он никак не может вспомнить Её лица — наверняка милого и прехорошенького, лишь странные серые пятнышки, толком даже без черт. Он столько раз слышал о Катарине Ариго, что пожертвовала своей честью и своим счастьем ради других, согласившись выйти за узурпатора — не может ли быть, что эта самоотверженная и благородная девушка испугалась за него? Ричард почти воочию видел, как это могло произойти — вот королева, увидев, что случилось с ним, позабыв о приличиях и этикете, вспархивает белой голубкой с трона, подбегает к нему, касается горячего лба тонкими пальчиками, чтобы только проверить его состояние, и оба они в этот миг обретают цвета и краски, и открывается для них весь мир. Вот она, та самая сказка, о которой он читал в книжках и слышал из чужих рассказов… Почему только он совсем не помнит подобных деталей — в мыслях только черный с белым мундир его эра, к которому, пошатываясь от слабости, все пытался дойти Дикон, слабый запах, отдающий спокойствием и противным щегольством, а после этого — лишь звенящая, всепоглощающая пустота. А ведь это был самый важный миг в его жизни, миг, когда он обрел наконец свою судьбу, о которой он думал так долго, и так отчаянно мечтал, и теперь, когда все уже случилось, он даже не знает, кто коснулся его, может лишь строить зыбкие предположения, пытаться вспомнить, выяснить, понять. Если это ее Величество — признается ли она ему, захочет ли найти, поговорить, вновь коснуться, или решит оставить все в тайне, готовая вновь пожертвовать любовью, как сделала это уже однажды? Посмотрит удивленно - “мой супруг и есть мой истинный возлюбленный, вы что-то перепутали”, смущенно опустит глаза, а сама спрячет от мира свое разбитое, истекающее кровью сердце. В горле, оказывается, удивительно сухо — до странного и царапающего кашля. Нужно встать, раздобыть воды и понять где он. Может, отродье Леворукого решилось забрать его к себе, пусть Ричард и не успел произнести клятвы? Если не успел, то может быть его отпустят? Убранство, даже пестрящее странными цветами, не походило ни на одно из возможных комнат в Лаик, а значит его оттуда забрали. Да и одёжка на нём явно не унарская — белая ночная рубаха ниже колен. Стыд легко обжигает щеки и уши, кто-то раздевал его и одевал вновь, а Ричард не может вспомнить даже этого, куда там до прикосновений дуала! Стыд и позор, герцог Окделл, стыд и позор, приходят на ум слова, столько раз произнесенные матушкой и отцом Маттео. Выходит, правы они были на его счёт. Голова кружилась до одури сильно — едва встав, Ричарду приходится резко вцепиться в изголовье постели и выждать с добрую минуту, прежде чем он снова обрёл возможность ровно стоять. Зато ходить получается куда лучше и, немного проморгавшись ещё раз на всякий случай, Дикон неспеша обходит комнатушку. Комната кажется пустой — нет ни остатков бумаги, на которых неизвестный писал свои письма, ни небрежно скинутого на пол колета. Интересно, кому принадлежит эта комната, почему он оказался именно в ней? Единственное, что привлекает внимание — картина на стене, явно нарисованная искусным художником. Ричард рассматривает ее пару мгновений — в глазах вновь начинает рябить от обилия ярких красок. Если это место — не плод воображения художника, сотканное из самых потаенных грез, и существует на самом деле — разве можно не ослепнуть от такого зрелища? И как не слепнут от него другие? Выходить в таком наряде не имеет ни малейшего смысла и в Надоре за такое ожидал бы как минимум долгий разговор. Ричард пробегается по комнате взглядом раз за разом, пока не замечает длинный шнур… Для вызова прислуги? Какая вызывающая роскошь — ничем таким дома не пользовались так давно, что тот и позабыл, но делать нечего. Лучше уж показаться кому-то из прислуги таком нелепом виде, походя на хромого и убогого, чем щеголять по чужим владениям Создатель знает в чем! Над вопросами тоже стоило изрядно подумать. Не скажешь ведь ты, мол: “доброго дня, подскажите пожалуйста, где я нахожусь и как давно?” Разобраться бы со всем по порядку, только как, если порядка нет вовсе?.. Пара кругов по комнате ответа не дали — пришлось собрать всю смелость в кулак и вызвать кого-то из слуг, затем опустившись на постель. Ричард откидывается на мягкие подушки, закрывает глаза. Не представляет, сколько прошло времени — минуты тянутся бесконечно, кажется, что миновала целая вечность, прежде чем он услышал, как провернулся в замке ключ, дернулась ручка, и дверь распахнулась, впуская в комнату смуглого мужчину средних лет. — Добрый день, дор Рикардо. Хорошо, что вы очнулись. Соберано приставил к вам лекаря — он зайдет через пару минут. Пока можете отдохнуть.