О цветах погубивших

Я иду по серой мостовой,

под небом серым и водой, я словно яркое пятно

в мире, где всё красят в серый цвет.

Смайлик — Animal Джаz

О том, что мир он видит иначе, неправильно, он узнал в одиннадцать, когда Карлос вернулся домой после Лаик. Его в оруженосцы взял кто-то жутко важный с противным, по мнению Рокэ, именем Рудольф. Брат переменился — Рокэ замечал все чаще, как мелькает иногда на его губах мимолетная улыбка, появляются на щеках ямочки, стоит тому погрузиться в свои мысли. Карлос часами рассказывал ему про цвета, оттенки, тона. Тыча пальцем в очередную серость, он говорил о красном, фиолетовом и зелёном так, словно всё это должно иметь смысл, словно Рокэ мог разобрать хоть что-то в этой бесконечной одинаковой каше. “Когда ты встретишь того или ту, кого подарила тебе Судьба, ты должен держать его, держать крепче, крепче прочих, даже крепче самого себя. Он покажет тебе весь мир таким, какой он есть на самом деле, а мир у нас, Росио, волшебный.” И он верил. Верил в волшебство чужого касания, в горящую, пламенную любовь чужих глаз — Карлос нашел Своего Дуала и был совсем иным, ну как тут не поверить? Он учил цвета словами: синеватое небо, черепаховых кошек, шартрезную траву и одежды домов, раз за разом повторял то же, что делал брат, водя пальчиками по картинам и переплётам старых книг. Маменька начала видеть цвета после свадьбы, когда заботливые руки Алваро поймали её у алтаря, Карлос увидел цвета после легкого касания губами костяшек своего Эра и Рокэ отчаянно, до боли в рёбрах, спешил стать старше — детям в любви катастрофически не везло, зато везло в разбитых коленках, ссадинах и приключениях. В четырнадцать всё оставалось серым, но цветов он видеть и не желал. Серым был гроб, цветы вокруг усыпальницы, лицо Карлоса, лучи солнца. В глазах ужасно жгло, но слёзы, наверняка такие же серые, лить было нельзя и Алва, ставший вдруг наследником, до серых, кровавых пятен впивался в собственную ладонь, прощаясь с братом. После смерти Карлоса, сидя на сером подоконнике, глядя в такую же серую бескрайность, он вдруг подумал — быть может, никого не обрести и не потерять и есть благосклонность? Дуала надо держать крепче себя — Карлос и держал, заслонив эра-с-противным-именем своим телом и лежал теперь холодной глыбой, которая никогда больше не увидит синевы небес, оранжевых всполохов заката, морской лазури и пестрых пятен, цветущих в их саду. Глухим отчаянием клубилась в сердце горечь утраты, и Рокэ казалось — если ему так мучительно больно сейчас, то каково было бы потерять того самого, его второго, его дуала, которого несомненно захотят отобрать, стоит только Рокэ обрести его? Он увидел эту боль, когда начала таять матушка, не выдержавшая потери пяти своих воронят. Рамон, Рубен, Инесс, Антония-Каэтана и Карлос. Разве могли они с отцом заменить хоть кого-то из них, столь любимых, желанных воплощений их, Долорес и Алваро, союза? Отец терял сон и аппетит ровно вслед за ней, обретал вид смертельно уставшего человека, обзавёлся дрожью на кончиках пальцев и усталым хрипом с утра. Герцог Алва терял то, что потерял противный Рудольф — часть себя, и терял столь стремительно, что делил с супругой место в могиле, стоя там одной ногой, дёргаясь каждый раз, когда Долорес спала слишком долго или исчезала из вида. Отец стал призраком в его шестнадцать. Ни желания жить или делать следующий вдох, ни желания видеть сына, сосланного в Лаик к семнадцати, на год позже, попрощайся с матушкой, Росио, ни-че-го. “Может быть, — думал Рокэ, снова сжимая руки до кровавой серости, — со мной будет иначе? Может, моё счастье не ускользнёт, не сможет ускользнуть и вместо него не уйду и я? Не может быть так, что бы все, кто видит цвет, страдали из раза в раз. Это просто… трагическое совпадение.” Уже в Лаик, новоиспеченным унаром, окидывая скучающим взглядом черно-белый плац, среди толпы мальчишек Рокэ случайно заприметил двоих, что были похожи, словно две росинки, и в тот день, пока остальные представлялись попеременно, переступали нервно с ноги на ногу, мог смотреть лишь на них, чью близость он заметил сразу, и в чьей истинной связи у него не осталось сомнений, стоило увидеть, как те ищут любую возможность — перехватить взгляды друг друга, прикоснуться украдкой, лукаво щурясь или улыбаясь уголком губ. Рокэ сблизился с ними стремительно быстро, не представляя совершенно, как пережил бы эти месяцы без них, не умерев со скуки. Он между делом изводил ментора Арамону, чуть не ввязался в парочку дуэлей, — и все слушал, слушал истории, которыми делились с ним Савиньяки. Лионель и Эмиль рассказывали ему, что видели цвета всю жизнь, сколько себя помнили. Глядя на них Рокэ начинал верить, что мысли, посетившие его около усыпальницы матушки, были не так уж и обманчивы, ощущал, как в груди расползается странное, тёплое. То, что зовут надеждой. Пару раз Рокэ ненароком пытался коснуться чужого запястья, заправить непослушную прядку за ухо прекрасной эреа, — вдруг вот сейчас мир окрасится цветами, вдруг он — или она — это именно тот, кого он так отчаянно, так сильно ждет, ждет, когда тот появится в его жизни, перенесется в реальный мир из зыбких сновидений Рокэ, и смутный, неясный силуэт его дуала обретет форму, нальется жизнью. Надежда тлела, затухала с каждым годом, когда он становился старше и окончательно оставила его сразу после Винной — его девочки в окошке, которую Рокэ даже не силился выпустить из рук, и все не мог понять — почему мир никак не обретет краски, вот же она, он нашел ее, — и лихорадки, в которой бился он, полумертвый, больше недели, истекая серой кровью и не помня себя, едва переступил порог дома Савиньяков. Мучаясь от мыслей, гоняя их по кругу, Алва ругал себя за мелкую ошибку, стоившую едва ли не всего. Подумаешь, не сразу обратил внимание на слова — мне нужно переодеться в другое платье, голубое, — его нежная девочка проговорилась нечаянно, а он и не понял ничего, наивный, непозволительно глупый и пронзительно юный для того, кто уже два года как соберано, для того, кому целых двадцать шесть. “Не судьба.” Может, оно и к лучшему? Если у вас нет дуала, то вам его не потерять и если вы не живёте, то вам и не умирать. Он отбросил любые мысли о связи после того дня, и даже в случайных разговорах избегал этой темы, ссылался на что угодно, уводил диалог, топил дыру в сердце литрами вина. Подумаешь, какая мелочь — нет того, из-за кого все сходят с ума тут и там. За тридцать он понял, что это очередная насмешка судьбы — никогда он не обретет того единственного, предназначенного ему Создателем, или старыми Богами, или любой другой магической силой, которую так яро воспевал Дидерих в своих сонетиках. Рокэ их терпеть не мог — полных красок и бесконечных цветов, всевозможных оттенков, ни один из которых Рокэ не силился даже представить или вообразить. Был он тем самым несчастливцем, что “не дивился белизне лилии и не превозносил глубокий багрянец розы”, и одна единственная краска на палитре художника, та самая краска любви, была для него лишь далеким образом, метафорой из книжицы, которая исчезнет, стоит только закрыть потрепанный томик. Он пытался тогда сочинять свои стихи — больше в отместку, чем искусства ради, — о белом и чёрном, чёрном и белом, что были вечными его спутниками, и с глухой яростью разрывал на части белые листки, бросал в разожженный камин, с ленивым отчуждением следя, как расплываются черные чернила под натиском черного огня. Рокэ просто потерял эту робкую, наивную детскую мечту — узнать, каков мир вокруг. Глупо было надеяться, что однажды все переменится. Он превосходно научился различать всевозможные оттенки серого, часами мог рассуждать о полутонах, всевозможных «подоттенках» чёрного — смоляной, врановый, цвета безлунной ночи, лакричный, холодный черный, тёплый черный, и так до бесконечности, с мелькающими угольным, каменным, серебряным (без блестящего перелива), оловяным, стальным, пыльным. К тридцати шести у Рокэ не осталось ни мыслей, ни надежд. Он начал игнорировать чужие свадьбы, чужое веселье, чужое счастье. Не заметил бы и День Святого Фабиана — во дворце были привычны к его выходкам и не посмели бы возразить ему, захоти он провести этот день в компании гитары и вина, но слишком уж рьяно Дорак пытался запретить взять на службу северного Надорского герцога, и в Рокэ вдруг проснулся опасный, живой интерес — посмотреть на юнца, по вине собственного отца ставшего изгоем. Серые парадные плащи, шляпы с перьями, лица, лучащиеся самодовольством, кичащиеся своей выдуманной важностью, собственноручно созданным величием — его охватывает брезгливое раздражение, приходится перевести взгляд, лишь бы не становиться свидетелем торжества тех, кто не находил в жизни большей радости, чем чужое унижение. Рокэ лениво рассматривает светло-серую макушку единственного несчастного на плацу. Удивительно, но даже сейчас, оставшийся в одиночестве, — чего иного стоило ждать от подобных союзников, — мальчишка словно лучится гордостью, надменностью, у любого другого смотрящихся неуместными в сложившихся обстоятельствах. Окделл изо всех сил старается держать осанку, смотрит в одну точку, не моргая, словно он давно уже не здесь, и нет ему никакого дела до собравшихся на этой площади — он выше их всех, даже если те не сознают этого из-за собственного скудоумия. Он пробегается по Рокэ мимолетным взглядом, не останавливаясь на его лице дольше, чем на пару секунду, и Рокэ кажется вдруг, что он не лучше этих напыщенных индюков, не отличается ничем от них в глазах Ричарда. Поразительная дерзость, если так подумать, ведь Алва был единственным из всех, кому ничего от мальчишки не нужно, в отличии, в чём Рокэ был уверен, от остальных шаек придворных собак. Что-то не так. Ворон понимает это, стоит присмотреться повнимательнее, вглядеться в черты лица. Окделловский отпрыск совсем без сил — взгляд поплывший, полуобморочный; он еле стоит на ногах, покачивается неспешно, как колосья на летнем ветру, сводит лопатки. Какая-то мысль бьется на краешке сознания, заполошная, судорожная, эфемерная почти, «забери, не оставляй его», оглушает, лишает рассудка — он так близок сейчас к образу того безумца, каким рисуют его благородные радетели отечества. Это даже не его слова, нет. Он слышал их много лет назад, так много, что уже и не вспомнить голоса из детства, звучащего в мире радости и сказок. “Ты должен держать его, держать крепче, крепче прочих.” В висках нарастает, пульсирует боль, толкает куда-то за грань и ему почему-то кажется, что есть только один способ ее остановить. Шаг, второй, ещё один. Цепкий, короткий взгляд из-под нахмуренных бровей, короткий выдох. — Ричард, герцог Окделл, — услышав свое имя, юноша неожиданно вздрагивает. Пугается, как же он пугается от одной простой фразы, словно юный воробушек под ужасным пеклом в песках. — Я, Рокэ, герцог Алва, Первый маршал Талига, принимаю вашу службу. Рокэ смотрит с толикой жалости на то, как мальчишка пытается подойти к нему — пораженный, оглушенный его словами ровно так же, как сам Рокэ собственными мыслями, нетвердым шагом двигается вперёд, боясь не устоять, потерять равновесие. Алва гадает — что за рана его мучает, можно ли ему ещё помочь, спасти. Мальчишка пытается опуститься на колени, тянется зачем-то к кинжалу, — неужели воображает себя святым Аланом, — и все таки не выдерживает, спотыкается на ровном месте; тело само тянется вперед, на чистом инстинкте, чтобы подхватить, удержать от падения; хватит с него унижений, достаточно их для одного дня. Руки смыкаются вокруг тонких, юношеских предплечий, жмут к себе. Теплая щека безвольно касается шеи Рокэ, вес чужого, ослабленного тела заставляет застыть ровно перед тем, как непонятная вспышка пронзает всё естество. Мир взрывается бесконечными огнями. Яркий свет, яркие краски бьют в глаза, ослепляют на мгновенье — Алва рассмеялся бы от той нелепости, произошедшей с ним сейчас, не поглоти его ощущения, которых много, мучительно и оглушающе много. Самому бы на ногах удержаться — сознание мутится; слишком много, слишком ярко вокруг, до рези в глазах, до новой, плавящей, пульсирующей боли в висках. Не выдать своего состояния, не сейчас, не перед толпой оголодавших до зрелищ стервятников. Рокэ переводит взгляд на мальчишку в его руках — осознает, что сжимает его слишком сильно, до побелевших костяшек. На сомкнутом кулаке проступают голубоватые ниточки вен — он точно знает, запомнил из медицинских трактатов; волосы у мальчишки, хоть и были острижены небрежной рукой лаикского цирюльника, извивались упрямыми кудрями — тихое, капризное непослушание. Скорее всего их можно назвать русыми — все Окделлы походили друг на друга, и сын наверняка перенял у Эгмонта все его черты. До того прикрытые, распахнулись подернутые болезненной дымкой глаза — серые, единственный знакомый цвет, и вместе с тем — такой непохожий на всю ту, былую серость, что видел он до этого. Зрачки слабо двигаются — мальчишка, наверное, пытается сфокусировать на нем взгляд; туманная рассеянность у самой границы радужки, влажный блеск, поалевшие уголки глаз. Тихонько оглядеться вокруг — лучи весеннего солнца бросают отсветы на пестрый витраж, галерея оплетена зеленоватыми кедровыми ветвями и пунцовыми гвоздиками. Надолго оторвать взгляд всё равно не выходит, Алва снова вглядывается в черты юного, хрупкого, того, кого наконец-то заполучил, того, кого нужно так сильно прижимать к себе. Алый — его родовой цвет, и как же много его на Ричарде, хоть и облачен он в белые унарские одежды. Алый, лихорадочный румянец на щеках; алые губы, искусанные от бессонной ночи; алая кровь проступает через тонкие полоски бинта. Он никогда не видел алого прежде — но это был именно тот цвет, что так любили воспевать поэты, терзать, разрывать на бесконечные метафоры, и даже если бы Рокэ хотел — не смог бы вытравить его из памяти. Ричард в его руках наливается тяжестью, его сознание ускользает окончательно, и Рокэ вдруг осознает, что не одному ему довелось испытать все то, что свалилось на них сегодня. Тело его, и без того измотанное, совсем теряет волю, не справившись с потрясением. Колени подгибаются, спина складывается неестественной дугой, дыхание меняет ритм. Он заваливается на Рокэ, утыкается лбом в плечо, и Рокэ держит его, держит так крепко, как только может, как никогда не держал никого другого. О том, что делать им теперь, он подумает позже — сейчас главное: не отпускать.