Бессердечная

      Платье сидело хорошо. Оксана придирчиво осмотрела его со всех ракурсов, на которые была способна в рамках собственного тела и небольшого пространства в примерочной. Разрез до середины бедра красиво подчеркивал ноги. Как минимум одну. Нежная ткань белого цвета переливалась в свете потолочной лампы, струилась по коже — девушка сразу отмела в сторону все кружевное, излишне детализированное, розочки, рюшечки и прочий бред для молоденьких наивных невест, выскочивших за первого встречного.       Ее скорая свадьба — не акт скрепления двух любящих душ, а сделка. Оксана не забывала об этом ни на секунду.       Она еще раз стряхнула с платья невидимую пыль и вышла к своему сопровождению. Вета, мило обсуждающая что-то с двумя консультантками, заметив ее, невесомо спорхнула с мягкого пыльно-розового диванчика и улыбнулась, раскинув руки в стороны.       Ее звали Елизавета. Для Оксаны это имя — путеводная звезда. Но привычную для многих версию сокращения подруга терпеть не могла, потому представлялась всем Ветой. Она и не похожа была совсем на ту Лизу, оставшуюся за стеной между прошлым и настоящим, где-то на грани сна и яви. Жизни и смерти.       Вета — молочная река с кисельными берегами. По ее хрупким плечам рассыпались волнистые пряди, светлые и теплые, вся она воздушная, будто полупрозрачная, и плавная настолько, что самой ровной рукой не нарисуешь, а в глазах у нее высушенные цветы бадьяна, корица вместо вишенки на торте. И голос ее — спокойный и густой, — растворялся в воздухе, как сливки в ароматном утреннем кофе.       — Ксюш, его будто для тебя шили, — заявила она, а Оксана смотрела лишь на движение ее губ. Они блестели, благодаря бальзаму из той длинной изящной упаковки, и будто становились еще розовее, хотя он был абсолютно бесцветен.       Оксана бы попробовала их на вкус. Вету в целом бы попробовала. Еще раз. На трезвую голову.       Но теперь она должна была выйти замуж за ее отца. По этой причине их знакомство сначала не задалось, если ультиматум «или уходишь сама, или он узнает, что ты трахалась с его дочерью» можно так назвать. Потом новоиспеченная падчерица сменила гнев на милость, и ради этого даже напрягаться особо не пришлось. Достаточно было предложить пари — кто быстрее. Кто больше боится лишится его поддержки. А через какое-то время они даже подружились, и тайна о парочке пустяков стала их общей.       Оксана скользнула взглядом по своему отражению в очередном зеркале. Остановилась на собранных в растрепавшийся пучок волосах цвета тягучей смоли. Она теперь редко видела себя с такой неаккуратной прической.       Иногда она скучала по временам, когда была просто Ксанаксом, чем-то бесполым и бестелесным по ощущениям, кем-то, кому не нужно тренировать улыбку, чтобы та не превращалась в оскал, не нужно держать лицо и составлять расписание на неделю. Кем-то, кто живет удовольствием, не думая, как выглядит в этот момент, не думая о завтрашнем дне, ни о чем не думая, кроме дорожки белого порошка перед собой. Сейчас же все это казалось долгим сном. Теперь она сбалансированно питалась, расхаживала в дорогих пиджаках и подкрашивала корни каждый месяц, а то и чаще. И звалась пока еще Смирновой Оксаной Валерьевной.       Лиза, ее Лиза, узнав об отчестве называла ее Валерьянкой, смотрела в недовольное лицо своими глазами-оливками и смеялась так звонко, что, кажется, эхо можно услышать до сих пор. Наверное, этот смех всегда будет скакать между стенок черепной коробки, как логотип DVD в экране телевизора. Больше всего она бы хотела услышать его снова.       — Ты записала меня в парикмахерскую? — спросила Оксана, взглянув за плечо собственного отражения.       — Я не обязана, — напомнила спутница в который раз, посматривая в экран телефона, — но да, записала. За три часа.       — Спасибо, — она выдавила натренированную улыбку и повернулась к зеркалу спиной, чтобы обратиться к консультантке: — Мы берем его.       Вернувшись в примерочную, она выбралась из платья, повесила его на плечики и передала персоналу, сдвинув шторку в сторону. В образовавшийся зазор совершенно случайно, не преследуя никаких целей, заглянула Вета, и от внимания Оксаны не ушла мелькнувшая в чужих глазах искра. Пойманная с поличным девушка очаровательно поджала губы и отошла в сторону, скрылась из вида, сделав вид, что не произошло ничего особенного. А может быть действительно не произошло.       Но Смирнова знала, что хороша. Тут ведь столько зеркал. ***       Он называл ее Сашей. А она каждое утро пыталась удержаться и не воткнуть вилку ему в глаз. Потому что ненавидела это имя. Или слишком любила.       Смирнова ни к кому не привязывалась, не знала жалости — лишь выживание и умение подниматься по чужим головам без колебаний и эмоций. Встанут ли их обладатели, втоптанные в землю — плевать. Но всегда находилось исключение из правил, кто-то, кто намертво впивался в ахиллово сухожилие и застревал меж стенок артерии. Кто-то, кого она тащила за собой, но не позволяла подняться к сердцу. Потому что там было лишь одно место, занятое навсегда. Или потому что там ничего не было.       Саша, самая сильная из всех, кого она знала, поселилась в ее крови еще тогда, когда Оксана бросила ее в тотальном одиночестве. Она не ожидала, что встретит ее спустя столько лет, точнее не ожидала, что встретит ее взрослой и похорошевшей, холодной и острой, как лезвие ножа. Ленская выжила. И Смирнова ее за это ненавидела. А когда появилась возможность утопить — спасла.       Оксана долго считала, что ее будущий муж свихнулся к полтиннику и называл ее чужим именем. Если бы они были обычной парой, ее бы наверняка это обижало, но фиктивные браки на то и фиктивные, что чувств в них нет, только сухая выгода и личные корыстные цели. К тому же возвращаться туда, где он ее подобрал, как блохастого котенка с помойки, она не горела желанием. Потому терпела.       А потом нашла в своем имени слог «сан», и все встало на свои места.       Андрей любил ее какой-то странной нетипичной любовью. Как женщина она его не интересовала, вероятно, потому что являлась именно женщиной. Генералу полиции, к сожалению, не положено засматриваться на мужские задницы, но если он женат — легче доказать, что всем показалось. Но будь брак нужен ему только для прикрытия — он бы подобрал для этой роли абсолютно любую молоденькую девушку с симпатичной мордашкой и непомерной страстью к деньгам.       Но ему по какой-то неизвестной причине нужна была законченная наркоманка по прозвищу Ксанакс, чтобы превратить ее в Озерцову Оксану Валерьевну.       В первые недели в реабилитационном центре где-то на отшибе Германии, она страшно его ненавидела. А потом поняла, что он ее спас. Она бы умерла, когда-нибудь точно. Во время ломок она слышала как скрипят полы под слишком тяжелыми ногами, как гремят друг о друга кости и как коса царапает потолок. Когда-то они все умирают, раньше, чем обычные люди, если не находят в себе сил завязать. Она бы не нашла. Сама — никогда. Она не самая сильная из всех, кого знала.       Потом она вернулась. Ей впервые не хотелось дозы. Желание вяло скреблось где-то в горле, но подавить его уже не составляло большого труда. И тем не менее, ее иссохшая до изюма душа хрипло шептала, что оно — ее вечное заслуженное наказание.       Андрей не остановился на одном только лечении — он создал из поломанных осколков новую личность. Оксана не сказала бы, что ей не нравился его вкус. Он придумал ее имидж — контраст черных волос с белой кожей, деловой стиль одежды с нотками драмы, красный маникюр как неизменную фишку образа. Он не купил ей диплом, а зачислил на третий курс, с которого она когда-то и вылетела, только не в ее прежний никому не известный питерский ВУЗ, а в РАНХиГС.       А потом в честь получения диплома подарил «Малахит». Ночной клуб. Вот так просто. Раньше ей дарили разве что три грамма вместо двух, поэтому столь широкий жест был для нее чем-то невозможным. Учитывая, что на учебу она каждое утро приезжала на одной из генеральских машин — именно невозможное с ней и случилось. Права, к слову, были все-таки купленные.       Чувствовать себя главной Оксане нравилось страшно, но в первое время вокруг нее творился хаос, все валилось из рук и глаза разбегались от всего, за что она ответственна. И дабы бизнес не нес убытков, с небес к ней снизошел ангел — Вета. Она успевала заочно учиться, вести блог, состоять в отношениях, общаться с друзьями и держать малахитовое небо на своих плечах. Ей было легче — она готовилась к этому всю жизнь, пока Оксана свою тратила на получение дешевого дофамина любыми способами.       Потом втянулась. И осознала причину щедрости будущего мужа.       Ночь понемногу сменялась утром. Девушка наблюдала за очередным рейдом издалека, потирала запястья, расположившись на одной из верхних ступенек лестницы. Они всегда узнавали Вету, Оксану — ни разу. Клуб чем-то напоминал ей старую добрую Венеру, только в столичном дизайне. Любимое место торчков, место, где счастливая жизнь под кайфом заканчивалась для одних на пятнадцать суток, для других — лет. Подумать только, Смирнова перешла на сторону борьбы с наркотиками.       Люди в погонах расхаживали между диванчиков, по танцполу и мимо бара, топтали ковровое покрытие с угрюмыми лицами, изредка поглядывая на владелицу заведения. В ушах у всех еще шумела музыка, а вокруг стояла тишина, изредка прерываемая всхлипами двух особо эмоциональных подружек. Еще какой-то парень пытался убедить полицейских, что его родители самые влиятельные люди в мире, и завтра на уши тут все поднимут. Оксана усмехнулась.       Потом боковым зрением уловила где-то сбоку, около туалетов, яркое сине-бирюзовое пятно, и повернула голову. Пятном оказалась копна растрепавшихся волос. Обладательница необычной внешности пару раз моргнула, глядя на развернувшуюся за время ее отсутствия картину, сглотнула и юркнула обратно за дверь с большой буквой «Ж». Смирнова, поразмышляв с полминуты, двинулась за ней, разумеется, только потому, что у девушки был уж очень напуганный вид. И потому что знала, что если здесь еще ничего не проверили — значит, скоро обязательно исправятся.       Конечно, своим появлением она напугала девушку только больше — та вжалась в стенку кабинки, прижав к себе сумку с множеством значков, как самое важное в своей жизни, и смотрела на нежданную гостью округлившимися неестественно голубыми глазами.       На любезности не было времени. Или желания. Оксана преодолела расстояние между ними и, не ожидая разрешения, обхватила чужие плечи.       — Зовут как?       — Кристина, — выпалила девушка, явно собираясь научиться проходить сквозь стены.       — Принимала что-то, Кристина? — спросила Смирнова, внимательно вглядываясь в лицо напротив. Кристина энергично завертела головой. — Верю. Пойдем, если хочешь ночевать дома, а не в участке.       Она сцепила пальцы вокруг тонкого дрожащего запястья и потащила за собой. Уверенно провела мимо зала, пряча за своей высокой фигурой от лишних глаз, отпустила и подтолкнула на лестницу. Они быстро поднялись на второй этаж, использовавшийся для зоны отдыха персонала, что, надо сказать, редко здесь присутствовал, различных технических помещений и кабинета владелицы. Оксана сняла с общей башни бумажный стаканчик — Вета считала, что такие выглядят лучше пластиковых, и меньше вредят экологии, — и поднесла к кулеру. Потом протянула Кристине, что изо всех сил старалась сдержать подступающие слезы.       Та схватила воду обеими руками и спрятала лицо за округлой картонной стенкой, вероятно, желая забраться в стакан целиком. Осушив его едва ли не залпом, выбросила в урну неподалеку, обратила внимание на стоящий посреди темной комнаты диван и неуверенно села на краешек. В ее глазах слишком ярко отражались проникающие в неприкрытые панорамные окна огни столицы.       — Тебе восемнадцать-то есть? — нарушила тишину Оксана, расслабленно приземляясь рядом.       — Уже… — Кристина включила телефон, тут же щурясь и понижая яркость. Посмотрела в экран. — Со вчерашнего дня.       — С днем рождения, — старшая улыбнулась, как делала это обычно, в полутьме притворяться смысла не было.       Ее вынужденная спутница поблагодарила за поздравление еще тише обычного, принялась разглядывать значки на сумке, которую расположила на своих коленях, ковырять их ногтем с потрескавшимся черным лаком. Уголки ее губ дернулись, будто сражаясь с чем-то, что не позволяло им подняться.       Смирнова огляделась, ногой подтянула ближе журнальный столик, на котором расположилась одинокая пепельница с парой окурков внутри. Пачку открыла, не доставая из кармана пиджака, вытянула длинную тонкую сигарету. Послышался щелчок, и огонь от зажигалки осветил ее профиль — контур красных губ и острого подбородка, горбинку на носу и глаза, по цвету близкие к черному, по настроению — к усталости.       — Зажигалка красивая, — подала голос Кристина.       — Бери, — Оксана протянула мелкую вещицу, и девушка, не забыв немного поотказываться, взяла подарок бережно, будто он был хрустальным.       Кристина вызывала что-то вроде умиления. В таких местах она явно находилась не часто, а уж произошедшее в эту ночь, вероятно, стало для нее потрясением. И настроение, конечно, испорчено, все-таки восемнадцатый день рождения, долгожданное совершеннолетие, а тут такое. Не повезло. Смирнова бы нашла пару способов ее утешить, но что-то подсказывало — не получится.       Она докурила, потушила сигарету о стенку пепельницы, и небрежно бросила туда же. Нехотя отклеилась от мягкого дивана и вышла в зал, оставив спутницу в одиночестве. Решив все формальности с полицией и с радостью распрощавшись, вернулась.       — Ты с друзьями тут? — обратилась к дожидавшейся ее девушке, что заметив ее, резко выпрямилась, как по команде «смирно».       — Они… — Кристина замялась, крепко сцепив между собой пальцы и уставившись на них. Решилась: — Их, скорее всего, увезли.       Оксана хмыкнула.       — Будешь общаться с людьми, которые катаются на полицейских машинах — скоро тоже покатаешься, — заверила она будничным тоном. И плечами пожала. Вспыхнувшие гневом и недовольством глаза Кристины наконец-то посмотрели на нее.       — Я сама решу, с кем мне общаться, — бросила та обиженно, хотя явно надеялась, что прозвучит ее реплика, как грубость. Добавила себе под нос, снова отведя взгляд: — И на каких машинах кататься.       — Есть у меня одно предложение, — после этих слов послышалось звяканье. В темноте, провернувшись вокруг указательного пальца Оксаны, сверкнула связка ключей. Где-то в середине горела красная точка. — Но ты, конечно, сама решай.