Лётчик должен думать

Июль 1941 года. Линия фронта с каждым днем откатывалась всё дальше на восток, а у ног отступающей Красной Армии путались гарь порохового дыма и кровь павших товарищей. Небо Украины пылало, словно бесконечное поле в огне. Александр Иванович Покрышкин из 55-го истребительного авиационного полка чудом выжил в самом пекле сражения и спустился на землю, но лицо его было бледнее, чем когда на хвост ему садился «Мессершмитт». Это был первый «цикл» с начала войны. — Черт возьми… Покрышкин присел рядом с самолетом, обхватив руками затылок. Жар поднимался по позвоночнику, затуманивая рассудок. Советский Союз был великой державой. Страной, сокрушившей мировые предрассудки вместе с провозглашением гендерного равенства, когда сам хозяин Кремля, товарищ Иосиф Сталин, объявил себя омегой. «Каждый может дать отпор врагу народа» — эта идеология позволила омегам вступить в ряды этой закрытой военной касты. К сожалению, из-за стереотипов о тонком чутье, терпении и выносливости омег, они чаще направлялись на штабные должности или в политруки. Подавители, блестяще развитые при полной поддержке государства, были гордостью страны. В цивилизованном Союзе было немыслимо терять рассудок и вести себя подобно животному из-за течки. Проблема заключалась в этой самой «эффективности». Подавление течки лекарствами было похоже на управление естественными циклами у женщин. Если принимать таблетки, можно было обойтись без физической близости, но ценой была легкая лихорадка на протяжении всего периода. Кости ломило, скорость реакции едва заметно снижалась — неделю приходилось проводить в состоянии полного упадка сил. В мирное время можно было взять легкую работу или уйти в отпуск, но сейчас была середина войны, где каждая секунда была на счету. «Одна ошибка — и я труп». Покрышкин видел, как мелко дрожат кончики его пальцев. В небе решение, принятое за 0,1 секунды, определяло всё. Должен ли он провести смертельно опасную неделю с тяжелой головой, пытаясь выжить на таблетках? — Варианта «не вылетать» не существовало в принципе. Проще было один раз «разрядиться» и принять холодный душ. Ответ был очевиден. Проблем с последствиями не предвиделось: контрацептивы, наряду с подавителями, входили в список приоритетных военных поставок. Он поднялся и обвел взглядом аэродром. С кем это сделать? Пилоты исключались сразу. Лишние эмоции или неловкость после близости только помешали бы боевому братству. К тому же, у него не было сил возиться с этими полными энергии парнями. В этот момент его взгляд упал на одного человека. Копылов, старший инженер полка, альфа. В отличие от молодежи, он вел себя соответственно возрасту и был человеком аккуратным во всём, как и в обращении с механизмами. Покрышкин откинул пропитанную потом челку и направился к мастерским. — Копылов. Копылов, проверявший двигатель в испачканной маслом робе, обернулся. Его брови дрогнули, когда он уловил едва заметный, сладкий и тяжелый аромат, исходящий от бесстрастного лица Покрышкина. — Саша, что с тобой? Проблемы с машиной?.. — Нет, проблемы с моим телом. Началась течка. Покрышкин продолжал ровным тоном, каким обычно объяснял тактические маневры. — Жаль тратить время на таблетки. Поможешь мне? Контрацептивы я уже принял. Копылов ошеломленно уставился на него. Даже в прогрессивном СССР, где права омег уважались, предложения переспать в столь деловой и сухой манере встречались редко. Однако ни один альфа не отказал бы омеге, который сам просит о помощи, обещая при этом полное отсутствие хлопот. — ...Хорошо, пойдем. В полумраке казармы Покрышкин лег на кровать. Копылов навис над ним, тяжело дыша. Сверху линии тела омеги казались неожиданно тонкими и мягкими. «Так посмотреть — типичный омега». Копылов проглотил эту мысль и стянул с Покрышкина брюки. Как только феромоны альфы заполнили комнату, тело Покрышкина инстинктивно отозвалось. Когда Копылов вошел в него, уже влажного без всяких ласк, горячее нутро омеги плотно обхватило альфу. Под хлюпающие звуки трения сок омеги пропитал простыни. Но было кое-что странное. Копылов грубо двигал бедрами, следя за реакцией Покрышкина. Снизу омега явно извергал влагу, заглатывая плоть Копылова, а его внутренние стенки судорожно сокращались, будто в поисках наслаждения. Однако лицо Покрышкина оставалось пугающе спокойным. Он просто смотрел в потолок с холодным, ничего не выражающим лицом, не издав ни единого стона. «Что это? Там внизу всё буквально горит, так почему он не издает ни звука? Сдерживается от стыда? Это само по себе поразительно...» От замешательства у Копылова начало пропадать возбуждение прямо перед развязкой. Он остановился и крепко сжал плечи Покрышкина. — Саша... ты в порядке? Я так плох? Или тебе что-то не нравится? В голосе Копылова прозвучала растерянность мужчины, чье самолюбие было задето. Тогда Покрышкин равнодушно разомкнул губы, словно забыл о какой-то мелочи: — Ой, прости. Забыл сказать, что у меня нечувствительность. Я ничего не чувствую. — ...Что? Ты имеешь в виду фригидность? — Нет, всё гораздо серьезнее. Никакие ощущения снизу не доходят до мозга. Так что не ищи моей реакции, просто кончай быстрее. Покрышкин слегка подтолкнул застывшего Копылова ногой, поторапливая его. У Копылова в голове всё помутилось от самого факта существования «нечувствительного омеги», которого он встретил впервые в жизни. Глядя в эти холодные, прозрачные глаза, контрастирующие с горячей влагой внизу, Копылов почувствовал необъяснимую дрожь и застыл. В конце концов Копылов излился внутрь Покрышкина. Это стало результатом того, что Покрышкин сильно сжал бедрами талию Копылова, который замялся после признания, и насильно притянул его к себе. После пика Копылов лежал в поту, бессмысленно глядя в потолок. Покрышкин же поднялся с кровати, убедился, что легкий жар с лица сошел, и удовлетворенно кивнул. — Хорошая работа. Стало легче. Спасибо. Покрышкин буднично оделся, взял полотенце и ушел умываться. Оставшись один, Копылов лишь спустя долгое время вышел из казармы и дрожащими руками прикурил сигарету. Диссонанс между телом, которое только что горячо сжимало его, и этим ледяным, бесстрастным лицом не давал ему покоя. На рассвете следующего дня состояние Покрышкина было идеальным. Тяжесть в теле исчезла без следа, а зрение стало острее обычного. Когда он, готовый к вылету, направился к взлетной полосе, к нему подошел не выспавшийся Копылов с тревожным лицом. Вчерашний странный опыт не давал ему покоя, и он не мог не прийти проводить его. — А, Копылов! Покрышкин ярко улыбнулся и похлопал его по плечу. От вчерашнего холода не осталось и следа — это был его обычный, уверенный в себе образ. — Спасибо за вчера. Благодаря тебе за сегодняшнее задание я не беспокоюсь. Тело очень легкое. Глядя на это лучезарно улыбающееся лицо, Копылов горько усмехнулся. Сложные, запутанные мысли развеялись с почти нелепой скоростью. Да, это Покрышкин. Для этого человека секс был лишь вопросом эффективности, как обслуживание истребителя или прием витаминов. Копылов махнул рукой на прощание, пообещав себе больше не забивать этим голову. * Это случилось ровно через месяц. Сразу после полета, выбираясь из кабины, Покрышкин оступился. В глубине груди возникла неприятная тошнотворная вибрация, а по затылку разлился липкий жар. Он был в ужасе. Его цикл всегда составлял три месяца. Почему же сейчас всё началось всего через месяц? Он поспешил к военврачу за рецептом на подавители, но ответ был неутешительным. — В последнее время таких случаев, как твой, становится всё больше. Это из-за войны. — Какое отношение война имеет к нерегулярности цикла? — Это инстинкт выживания, Саша. Когда живое существо чувствует угрозу смерти, его репродуктивное желание достигает максимума, чтобы сохранить вид. Твое тело реагирует так же. В конце концов, люди — это тоже животные. Ему выписали более сильные препараты, но они не могли остановить резкое ухудшение самочувствия. Покрышкин закусил губу и сразу бросился к Копылову. Однако на этот раз реакция Копылова была решительной. — Извини, Саша, но я не смогу сделать это с тобой второй раз. — Почему? Из-за того, что я не реагирую? Если так, то просто накрой мое лицо простыней. Снизу ведь тебе было хорошо. На раздраженное возражение Покрышкина Копылов нахмурился и ответил фактами: — В этом и проблема. Я не хочу относиться к тебе как к простому мясному отверстию. Для альфы это оскорбление, и, прежде всего, принуждать кого-то таким образом — это явное насилие. Приди в себя, Саша. Покрышкин лишился дара речи от этих слов. Честно говоря, это казалось ему лишь морализаторской маской, но принуждать нежелающего партнера в любой ситуации было неправильно. Получив отказ, он занервничал: сейчас не было другого альфы, готового помочь. Пересекая плац в отвратительном настроении, Покрышкин заметил кое-кого. Это был Григорий Речкалов из другой эскадрильи. В глазах Покрышкина Речкалов был типичным «мальчишкой». Тот, кто не пропускал ни одной юбки или омеги, обожал выпивку и развлечения. Такой парень наверняка набросится на предложение, даже не задумываясь об эмоциях или приличиях, радуясь возможности просто воспользоваться телом. Приняв решение, Покрышкин с горящими глазами зашагал к Речкалову. Тем временем Речкалов, увидев издалека Покрышкина, приближающегося с кровожадным видом, невольно попятился. Покрышкин? Ко мне? Почему? Глядя в яростно сверкающие глаза Покрышкина, Речкалов почувствовал инстинктивный страх. «Я что-то натворил?..» Однако по мере приближения Речкалова окутал вовсе не запах ярости. Это был густой, приторно-сладкий аромат омеги, пробуждающий первобытные инстинкты. — Гриша. Если есть время, давай сделаем это. Покрышкин отбросил приветствия и сразу перешел к делу. Речкалов на мгновение не поверил своим ушам. Он не мог разобрать: было ли то, что вылетело из этих уст, докладом о сбитом самолете или предложением переспать. — Что? Саша, ты сейчас… у тебя течка? — Да. Завтра вылет, и я не хочу мучиться из-за таблеток. Помоги мне. Речкалов в замешательстве почесал затылок. То, что Покрышкин — омега, не было секретом, но он и в мыслях не допускал, что получит от него такое предложение. Он непривычно замялся, оглядываясь по сторонам. — Нет, я-то что… я не против. Но ты уверен, что со мной всё будет в порядке? Как насчет Селиверстова? Он ведь больше подходит, нет? Селиверстов: ровесник Покрышкина, порядочный и высокоморальный человек, идеальный товарищ, которого любил весь полк. Покрышкин тоже искренне ценил и любил его. Именно поэтому — нет. Он не хотел оставлять Селиверстову неприятный опыт. Вместо долгих объяснений Покрышкин решил сыграть на простоте Речкалова, который был на семь лет младше. — Ты моложе. — А?.. — Молодой парень и выносливости должен иметь больше. От этих слов настороженность Речкалова мгновенно испарилась. Его самолюбие, подпитанное простой похвалой, взлетело до небес. Он кашлянул и расправил плечи. — Хм, ну… раз уж ты так сильно этого хочешь, Саша. Ты же знаешь, я такой человек — не умею отказывать. Они поспешили в укромную казарму. Как только дверь заперлась, Покрышкин резко сбросил одежду и лег на кровать. Прежде чем Речкалов успел подойти, он натянул простыню и полностью закрыл ею лицо. — Саша, ты чего? — Мне стыдно показывать тебе лицо. Речкалов на мгновение замер, но затем кивнул. В самом деле, даже если это омега, вступать в близость, глядя прямо в лицо боевому товарищу, ему и самому было немного неловко. Без лица казалось проще сосредоточиться на инстинктах, не чувствуя вины. — Ну, ладно… Мне так тоже будет удобнее. Речкалов без колебаний нырнул между ног Покрышкина. Как только горячие феромоны альфы заполнили тесную комнату, плоть Покрышкина начала исправно реагировать, не спрашивая воли хозяина. Всё было точно так же, как с Копыловым. Лицо, скрытое под простыней, оставалось холодным, как статуя, но низ уже был мокрым от смазки, готовым принять Речкалова. Когда тот грубо вошел, внутренние стенки Покрышкина, словно голодный зверь, жадно и горячо заглотили член альфы. — Ох, черт… Саша, ты… Речкалов от возбуждения терял рассудок, тяжело, по-звериному дыша и толкаясь бедрами. Тело Покрышкина содрогалось в такт его грубым движениям, а влажные звуки трения не прекращались. Упоенный собственным наслаждением, Речкалов даже не заметил, что Покрышкин не издал ни единого страстного стона. Он не мог знать, затаил ли тот дыхание под простыней или просто коротает время с бесстрастным лицом. Он лишь восторгался физической реакцией омеги, который сжимал его до предела, и без остатка излился внутрь Покрышкина. Когда шторм закончился, Речкалов, тяжело дыша, повалился на тело Покрышкина. Под простыней Покрышкин всё еще был неподвижен. В его голове промелькнуло лишь чувство облегчения от того, что жар течки немного спал. В комнате витал запах семени и тяжелый шлейф феромонов. Речкалов полежал немного, приходя в себя, и приподнялся. Нижняя часть тела Покрышкина, открывшаяся из-под простыни, представляла собой зрелище: смесь прозрачной смазки и мутного семени стекала по внутренней стороне бедер, пачкая простыни. Инстинкты энергичного альфы снова зашевелились. Речкалов в полузабытьи погладил липкое бедро Покрышкина. — Ха-а… Саша… Ты же точно принял противозачаточные? Тебе не было больно? В голосе Речкалова смешались скрытая похоть и беспокойство. Но Покрышкин, скрытый под простыней, был пугающе спокоен. Его голос не дрожал и не сбивался, он звучал даже яснее, чем на оперативном совещании: — Второго раза не будет. Если закончил дела, уходи. — Да нет… Я принесу полотенце, хоть вытру тебя. До каких пор ты будешь так прятаться под простыней? Когда Речкалов попытался ухватиться за край простыни, Покрышкин решительно оттолкнул его руку. — Я сказал — уходи, мне стыдно. Помыться я и сам смогу. В конце концов Речкалов, облизываясь, медленно оделся. До самого выхода он оборачивался с сожалением, но Покрышкин не пошевелился до самого конца. Речкалову на миг показалось странным, что голос Покрышкина звучит слишком нормально для омеги, только что закончившего половой акт, но он отмахнулся от этой мысли: «Наверное, терпит из гордости». На следующий день состояние Покрышкина снова было на пике. Тяжесть в теле исчезла, и настроение стало намного легче. Он уже собирался почувствовать к Речкалову ту же благодарность за помощь, что и к Копылову, но это чувство разбилось вдребезги. Речкалов начал переходить границы. В столовой он внезапно появлялся и подсаживался прямо к Покрышкину, терся рядом с ним во время осмотра самолета, когда в этом не было нужды, и заводил разговоры. Хуже всего было то, как он шептал, оглядываясь, хотя рядом были другие пилоты: — Сань, слушай… ты таблетки принял? Как самочувствие? Если что-то беспокоит, скажи. Покрышкин почувствовал, как затылок сводит от напряжения. Вот почему ему нравились такие аккуратные и взрослые люди, как Копылов. Речкалов же вел себя по-детски, будто одна ночь сделала их особенной парой. «Может, просто врезать ему?» Кулаки чесались, но Покрышкин сдержался, глубоко вздохнув. Из-за угрозы войны течка могла начаться раньше времени снова. После отказа Копылова единственным доступным альфой оставался Речкалов. Его долгом как пилота передовой было сохранять форму, даже если для этого приходилось терпеть неэффективные эмоциональные затраты. Игнорируя настойчивого Речкалова, Покрышкин медленно окинул взглядом столовую. «Неужели нет такого альфы, который не был бы таким навязчивым, как Речкалов, держал бы язык за зубами, как Копылов, и которому было бы плевать на мою нечувствительность?» Поставив миску, он принялся внимательно изучать лица однополчан в поисках нового кандидата.