Лётчик должен думать

Когда в полк прибыли трое новобранцев, воздух на плацу задрожал от странного оживления. Супрун, Труд, Никитин. Среди них, еще по-новобрански подтянутых и полных строевой выправки, один мужчина выделялся особенно сильно. Даниил Никитин. Он был настоящим красавцем — блондин с чертами лица, будто высеченными из классической статуи. К тому же от него исходила аура чистого, тяжелого альфы. Покрышкин, проверявший свой самолет, невольно засмотрелся. И дело было не только во внешности. Несмотря на статус новичка, в нем чувствовалась спокойная уверенность, отсутствие раболепия перед старшими и задатки лидера. Когда дошло до летной подготовки, выяснилось, что пилотирует он блестяще. Покрышкин, наблюдая за безупречными маневрами Никитина, сглотнул горькую слюну. «Будь это такой альфа, как он...» Покрышкин тут же тряхнул головой, отгоняя мысли. Как бы прижало ни было, пытаться затащить в постель «желторотого» новичка — это уже слишком. Но с другой стороны, было и чувство досады. До каких пор ему придется прятать лицо и лавировать между теми, кто либо приходит в ужас, либо ни черта не понимает? «Просто попрошу о помощи напрямую». В конце концов, в его нечувствительности не было его вины. Вместо того чтобы ломать комедию и унижать достоинство, не лучше ли по-офицерски, честно и эффективно, обсудить «рабочий процесс»? Покрышкин, приняв решение, подошел к Никитину, когда тот закончил обслуживание самолета. — Никитин, есть разговор. Услышав зов старшего по званию, Никитин вытянулся во фрунт. Его ясные голубые глаза уставились на Покрышкина. — Слушаю, товарищ старший лейтенант. — Это лишь предположение, но... Если бы твой товарищ, омега, столкнулся с трудностями в полетах из-за течки и попросил тебя, альфу, о помощи — что бы ты сделал? Решив, что это проверка морального облика, Никитин ответил бодро и без колебаний: — Я считаю, что обязан помочь! Если товарищ-омега искренне этого хочет и всё происходит по обоюдному согласию, то для альфы забота о его состоянии — такой же долг перед Родиной! Глаза Никитина светились чувством справедливости. Покрышкин слегка посуровел и задал вопрос глубже: — А если... у этого омеги есть физический изъян? Если ты не получишь от него той реакции, на которую рассчитываешь? Никитин в замешательстве моргнул. — Изъян...? Не совсем понимаю, о чем вы, товарищ командир. — Ну, скажем, реакция будет слишком вялой, и он не сможет удовлетворить альфу. Разве для альфы это не будет разочарованием? Внезапно Никитин прыснул. Покрышкин удивленно вскинул бровь. — Товарищ командир, при чем тут омега? Если партнер не удовлетворен, значит, альфе не хватает умения. Где это видано, чтобы настоящий альфа винил в этом омегу? Ответ Никитина был ясным и твердым. Он действительно в это верил. Покрышкин молча смотрел на него мгновение, а затем, едва заметно улыбнувшись, кивнул. — Свободен. Покрышкин развернулся и ушел, мысленно вписав имя Никитина в свой список кандидатов. * Прошла неделя с тех пор, как он, сбитый в воздушном бою, пробивался через окружение, утопая в грязи вместе с пехотой. По возвращении в полк его ждало не только теплое приветствие, но и безжалостно точные биологические часы — течка. Стоило ему немного оправиться в санчасти, как внизу живота разлился липкий жар. Для пилота, неделями не державшего штурвал, принудительный отдых на земле был пыткой. Покрышкин тяжело выдохнул и резко поднялся с койки. «Сегодня всё закончу, а завтра — в небо». Он направился прямо к аэродрому, где Никитин отрабатывал навыки на МиГе. Заметив Покрышкина, Никитин покинул строй и подбежал к нему. — Товарищ! Как вы? Слава богу, вы вернулись живым! Глаза Никитина сияли, но тут же он замер, уловив необычайно тяжелый и сладкий аромат, исходящий от Покрышкина. Его брови тревожно сошлись на переносице. — ...Неужели течка? Вы приняли лекарства? Вместо ответа Покрышкин впился в него резким взглядом. Пытаясь совладать с мутным от жара рассудком, он коротко бросил: — Сержант, как альфа — ты сможешь мне помочь? Никитин опешил и сглотнул, но тут же расправил плечи с решительным видом. — Да! Если Вы того желаете, товарищ старший лейтенант, я готов помочь. Едва они вошли в кубрик, Покрышкин начал стягивать гимнастерку, говоря быстро и по делу: — Даня, предупреждаю сразу: у меня нечувствительность. Я не реагирую на стимуляцию. Буду лежать бревном. Не люблю неловких моментов, так что предлагаю накрыть мне лицо одеялом. Никитин сначала тупо уставился на него, а затем выдал свой типичный образцовый ответ: — Накрыть лицо? Ни к чему это. Как же я буду следить за вашим состоянием? Чтобы всё сделать правильно, я должен видеть ваши чувства и подстраиваться. — Слушай, я же сказал — у меня нечувствительность, реакции не будет. — Любая фригидность лечится, если подойти к делу с умом! Никитин был преисполнен беспочвенной уверенности в своих силах. Покрышкин цыкнул — словами этому дураку ничего не докажешь, только делом. Он отбросил одеяло и, оставшись в одних брюках, безучастно лег на кровать. Никитин осторожно забрался на койку и потянулся к пуговицам на его брюках. Покрышкин нетерпеливо махнул рукой. — Давай без прелюдий, просто входи. — Но товарищ командир, подготовка — это самое важное. Без нее я могу вам навредить... — Да говорю же тебе, я всё равно ничего не чувствую! Спор повторился трижды, пока терпение Покрышкина не иссякло. — Хватит. Просто делай. Никитин с обиженным видом кивнул и осторожно начал растягивать Покрышкина. Он действовал сосредоточенно, как механик с прецизионным прибором. Каждый раз, когда его пальцы касались стенок, он замирал, вглядываясь в лицо старшего лейтенанта. — Ну как? Вам нормально? — Ничего не чувствую. — А сейчас? Мышцы же сокращаются... — Это естественная реакция на инородное тело, а не удовольствие. Покрышкин тяжело вздохнул, глядя в пятно на потолке. Этот новичок был слишком старательным и осторожным. С таким темпом они не закончат и к завтрашнему вылету. С точки зрения эффективности даже грубый Речкалов, который думал только о себе, сейчас казался лучшим вариантом. «Может, зря я не позвал Речкалова? Уж больно утомительный тип попался». Глядя на макушку старательно пыхтящего блондина, Покрышкин нахмурился, чувствуя, как его охватывает скука. Никитин, не выдержав напора Покрышкина, наконец, тяжело дыша, начал входить в него. Горячие и узкие внутренние стенки без всякого сопротивления, словно приветствуя инородное тело, вязко обхватили его. В этот момент у Никитина вырвался невольный смешок. «А наш старший лейтенант... совсем не умеет врать». Все эти предупреждения о нечувствительности наверняка были лишь милым кокетством, чтобы скрыть смущение. Иначе как он мог так сладостно сжиматься сразу после входа? Благодаря ли натренированным мышцам, но Покрышкин обхватывал его с такой невероятной упругостью, какой Никитин не встречал ни у одного омеги в своей жизни. Никитин, преисполненный уверенности, опустил голову и, сосредоточившись исключительно на ощущениях внизу, начал двигать бедрами. Тяжелые звуки трения нарушили тишину, и при каждом глубоком толчке тело Покрышкина послушно вздрагивало. Внутренности, словно изголодавшееся существо, впитывали в себя Никитина, и жар по его плоти разливался по всему телу. «И это называется "нет реакции"? Быть не может». Никитин ликовал про себя. Он ни на секунду не сомневался, что старший лейтенант просто притворяется невозмутимым из-за стыда, в то время как его тело уже полностью покорилось власти альфы. Чтобы доказать свое мастерство, он прибавил темп, яростно вбиваясь тазом. — Ах… Товарищ старший лейтенант... Выдыхая комплименты голосом, полным восторга, Никитин вскинул голову, ожидая увидеть раскрасневшееся лицо и затуманенный взгляд. Но представшая перед ним картина была невообразимой. Покрышкин смотрел на Никитина совершенно трезвыми, ясными глазами, будто простой наблюдатель. — А? — вырвался у Никитина глупый звук. Встретившись с ним взглядом, Покрышкин, спохватившись, коротко бросил: «О», — а затем снова, потеряв интерес, отвернулся и принялся изучать пятно на потолке. В это мгновение Никитина будто окатили ледяной водой. Он тут, обливаясь потом, несется к вершине наслаждения, а человек под ним спокоен, словно решил на секунду оторваться от чтения книги. Ни тяжелого дыхания, ни расширенных зрачков, ни сдавленных стонов. Всё то же безупречное и холодное лицо, которое он видел на брифингах. В конце концов Никитину пришлось остановиться. Его плоть всё еще была зажата в горячем нутре Покрышкина, но психологический шок подавил инстинкты. — Вы... Вы действительно ничего не чувствуете? Голос Никитина дрожал. В нем слышалась такая вина, будто он считал себя неспособным удовлетворить партнера. В такие моменты Покрышкина одолевала смесь жалости и досады. Ничьей вины тут не было, но настроение у обоих портилось вконец. Впервые он осознал свою нечувствительность еще до войны, в санатории «Хоста», когда встретил летчика-испытателя Степана Супруна. Они проводили время вместе, возникла симпатия, и Покрышкин не смог отказать пилоту, которым восхищался. Честно говоря, был даже некий трепет. Зная, что это лишь мимолетный курортный роман, он охотно отдал свое тело. Но Супрун, так и не услышав от Покрышкина ни единого стона, был смертельно уязвлен в своем самолюбии. Он заявил: «Не уеду, пока не вылечу твою фригидность», и несколько дней пытался пробудить чувства юного омеги. Чего он только не пробовал. И препараты, обостряющие чувства (выписанные врачами, разумеется), и даже приглашал пару крепких альф (с общего согласия), чтобы брать его одновременно с двух сторон — но реакция Покрышкина оставалась нулевой. Азарт Супруна был так велик, что он не хотел уезжать даже после окончания отпуска. И только когда медики вынесли вердикт — «нечувствительность, выходящая за рамки фригидности (неизлечимо)», — он восстановил самолюбие и со спокойной душой уехал, пообещав взять на себя ответственность, если тот забеременеет. К счастью, беременности не случилось. — Это не твоя вина. Так что сосредоточься на деле и заканчивай быстрее. Никитин потерянно смотрел вниз. Как это возможно: это горячее тело так сладостно сжимает его, но при этом оно полностью отчуждено от своего хозяина? Как бы он ни старался не оценивать, нутро Покрышкина было великолепным. Мышцы нижней части тела, закаленные перегрузками и высотными полетами, мертво зажимали член. Стоило Никитину шевельнуться, как его вязко обволакивало, словно не желая выпускать. Ни один омега не дарил ему такого чувства плотного контакта и упругости. «С таким телом... и совсем ничего не чувствовать?» Никитиным овладела почти жалость. При каждом его движении барьер Покрышкина сладостно растягивался и снова сжимался, даря такой восторг, что при малейшей потере контроля можно было кончить мгновенно. Звуки трения заполняли комнату, а тело Покрышкина послушно отзывалось на физическую стимуляцию, дрожа и выделяя смазку. Его нутро пульсировало, словно бы само по себе завлекая Никитина и жаждая семени альфы, вопреки его внешнему бесстрастию. — у-ух... Товарищ старший лейтенант, я буду... стараться лучше... Бормотал Никитин, будто исповедуясь. Ему было стыдно и жалко этого человека, который, будучи источником такого невероятного наслаждения, сам оставался за бортом. Покрышкин же тем временем безучастно считал пятна на потолке. Пока его низ горячо обжимал и приветствовал альфу, его разум уже парил в небесах, выполняя вираж за хвостом врага. В конце концов Никитин сдался перед этим странным, но экстатическим чувством и снова начал яростно двигаться. Его инстинкты уже стали пленниками тела омеги. Когда всё закончилось излиянием, Никитин тяжело дышал, охваченный опустошением и непонятным чувством поражения. Покрышкин лежал под ним, скрестив руки и глядя в потолок. Стоило встретиться с этим равнодушным взглядом, как возбуждение альфы мгновенно испарялось. Теперь он до боли ясно понимал, почему Покрышкин хотел закрыть лицо одеялом. — Товарищ старший лейтенант... Если Вы не против, не могли бы Вы лечь на живот? Покрышкин, собиравшийся встать и пойти мыться, замер. — А? Всё же закончилось, зачем опять... Погоди, лечь на живот? Глаза Покрышкина блеснули. Как он сам об этом не подумал? В такой позе не нужно возиться с одеялом и не придется сталкиваться взглядами. Верх эффективности. Он тут же перевернулся на живот. — Да, прогнитесь в пояснице... поднимите таз повыше... вот так. Так и лица не видно, и Вам, думаю, будет удобнее... Следуя указаниям, Покрышкин прижался грудью к кровати, выставив зад. Поза ему определенно понравилась. Нужно было сразу так сделать. Никитин, вновь возбужденный визуальным стимулом, прошептал: — Хочу протестировать в этой позиции. — Хорошо. Давай. Сразу начался второй раунд. В этой позе глубина входа была совсем другой. При каждом толчке упругие ягодицы Покрышкина с хлопком ударялись о бедра Никитина. А вид перекатывающихся мышц спины был невообразимо эротичным. Покрышкин всё так же не издавал ни звука, но это было в сто раз лучше, чем видеть то механическое выражение лица. В самый разгар процесса Никитин услышал шуршание бумаги и поднял голову. — ...Товарищ старший лейтенант? Покрышкин, лежа на животе, разложил рядом с подушкой свой тактический блокнот. В руке он держал карандаш и вносил правки в схему воздушного боя. Никитин на мгновение замер с глупым лицом. «Прямо сейчас... тактика?!» Бедра содрогаются под напором альфы, а голова занята планом уничтожения нацистов. Это было умопомрачительно, но Никитин взял себя в руки. Это было лучше, чем если бы тот просто смотрел в потолок, игнорируя его существование. Он решил больше не смотреть вверх и сосредоточился на дивном ощущении внутри, пока не излился. Закончив дело, Покрышкин с удовлетворением закрыл блокнот. «Вот это дело. И тактику подтянул, и вообще — отлично». После двух раундов в теле появилась заметная бодрость. Покрышкин по-дружески похлопал приходящего в себя Никитина по плечу. — Молодец, сержант. Но послушай, почему второй раз закончился гораздо быстрее первого? От такой внезапной «критики» Никитин заикался от смущения: — Ну... это... когда не видишь невозмутимого лица, проще сосредоточиться... да и позиция, хм, позволяет входить глубже. Покрышкин кивнул, не раздумывая долго. — Да? Ну, значит, впредь будем делать только так, на животе. Он встал, взял полотенце и перед выходом добавил, будто выставляя финальную оценку: — Кстати, ты даже в первом раунде кончил быстрее Речкалова. Молодой еще, что ли? В следующий раз не суетись, работай спокойнее. С этими словами Покрышкин исчез. Оставшийся один Никитин в сердцах ударил себя по голове. Его захлестнули стыд и самобичевание. «Нет! Это моя вина! Я должен стать лучше...!» На следующий день на аэродроме Никитин, всю ночь размышлявший о «профессиональном росте» и словах Покрышкина, выглядел осунувшимся и потерянным. В итоге он совершил ошибку во время задания и получил суровый нагоняй от Покрышкина, который, напротив, был в отличной форме и полон сил.