Где всегда тебя ждут

      В Хабаровске их селят в один номер, и Морис задается целью разговорить Петю. Петя, вообще-то, не сопротивляется, но Морис так настойчиво говорит, что Петя совсем тихий, молчаливый отшельник, который ни с кем не общается, что Петя принимает правила игры, тихо смеется и позволяет Морису делать все, что хочется.       А хочется Морису много всего — у них, кажется, немного разнится понимание дружбы, и Петя сначала с опасением наблюдает за тем, как близко Морис подходит, как часто трогает — и ведь даже не скрытно, совсем прямо берет за руку, заправляет волосы за ухо, гладит по голове, кладет подбородок на плечо и прижимается с объятиями. Раньше Петя такое мог позволить только Владу — а Влад особенный, с Владом они с детства не разлей вода, ему можно. Только почему-то Морису вдруг тоже можно. Уже к вечеру первого дня вместе Петя перестает даже дергаться.       Ночью Морис беспардонно пьет один единственный бокал какого-то вина, даже охмелеть не успевает, но все равно ластится сильнее — почти виснет на Пете, зарывается носом в шею и волосы, обхватывает руками за талию. Петя думает, что Морис, кажется, со всеми такой открытый и приветливый, тактильный, обаятельный. Думает, что нравится. Что, оказывается, чужое дыхание на шее — приятно, мурашки от чужих касаний — приятно, щекочущие скулы чужие волосы — тоже приятно.       Кровати в номере сдвинуты так, что не видно пола — между ними ни одного лишнего сантиметра. И Морис подталкивает подушку к Петиной так, чтобы чувствовать во сне чужой запах. Петя засыпает и думает, что Морис, кажется, заразил его своей непосредственностью, потому что Пете совсем не хочется разбираться с тем, что происходит — хочется просто быть и чувствовать. И чтобы чужая теплая кожа на его — тоже хочет.       Петя катает «Парфюмера» на льду Ледяного дворца, уже не испытывая по поводу программы почти никаких чувств, а когда выходит со льда, натягивая чехлы на лезвия, его крепко-крепко обнимает Морис. Треплет по голове, будто младшего брата, а Петя хихикает и недовольно врывается, сетуя на прическу.       Когда он откатывает совместный номер с Аделией, в подтрибунке снова оказывается в крепких объятиях, а на щеке вдруг чувствует теплое, сухое прикосновение губ. В этом прикосновении ничего особенного, Морис смотрит на него так же, как обычно, — воодушевленно, немного вызывающе и с намеком на ухмылку. И Пете кажется, будто так было всегда — это объятия, эти руки на его теле, эти губы на его коже. Он думает, что Морис странно на него влияет, раз он, предпочитающий всегда определенность, ярлыки и разговоры, сейчас пускает все на самотек и просто позволяет быть.       Вечером Морис утягивает его одного на Амур, и Петя тут же включает ему Раммштайн. Они прогуливаются по берегу, то сцепляя руки в замок, то едва касаясь мизинцами, разговаривают обо всем и ни о чем одновременно, молчат, слушают и смеются. Сидят на качелях, наблюдая за апельсиновым закатом, прижимаясь теплыми плечами, Петя улыбается так много, как, кажется, не улыбался никогда, и даже раздражающие волосы, лезущие в лицо от ветра, не мешают наслаждаться. Морис говорит, что Пете идет с распущенными, и Петя довольно смеется, убирая резинку в карман. Всю прогулку Морис поправляет ему волосы и заправляет их за уши, хотя это совершенно бесполезно.       — Надеюсь, это сойдет за подарок на твой завтрашний день рождения, — говорит Морис, когда они по тихой проезжей части идут до отеля. Солнце почти зашло.       — Еще как, — отвечает Петя и сам переплетает их руки.       Во Владивосток они летят на соседних местах, и Морис засыпает на Петином плече. Петя только пододвигается ближе, откидывает их сидения и весь полет прислушивается к дыханию. В этот раз в один номер напрашиваются специально.       Теперь Петя вытаскивает Мориса к Мысу Тобизина, снова отплевывается от лезущих в лицо волос, пока Морис фотографирует его при любом удобном случае. Они перескакивают по булыжникам в воде, держатся за руки, идя по песочному берегу, изображают сцену из Титаника на самом мысу, смеясь в унисон.       Морис долго сидит на берегу, молчит, смотрит на очередной апельсиновый закат и волнующуюся от ветра гладь воды. А потом вдруг поднимается, стягивает кроссовки с носками и ступает прямо в мелководье.       — Вода ледяная, — журит Петя. — Заболеешь, — хотя сам бы сейчас не отказался оказаться в воде.       Морис только отмахивается, смотрит на оранжевое небо, а потом поворачивается к Пете и, все так же стоя лодыжками в холодной воде, тянет руки к Петиному лицу. Обхватывает щеки обеими ладонями и припадет к губам — быстро, легко и чувственно. Петя только ошарашенно выдыхает прямо в поцелуй: слишком неожиданно сейчас. А потом думает, что, кажется, ждал этого всю поездку.       Они просят случайного прохожего заснять их параллельный аксель, несколько раз неловко заваливаются, смеются, обхватывая друг друга за руки. Бросают «блинчики» в воду, и Петя хвастается своим умением пускать больше трех за раз, кажется, впервые после Влада много лет назад.       Морис снимает на камеру почти все, тактично оставляя за кадром поцелуи и слишком чувственные касания. Но Петя пересматривает влоги и видит все то, что на самом деле скрывается за его особенно теплой улыбкой, горящими глазами и восторженным взглядом.       Они остаются у воды до самой ночи, и время проходит совсем незаметно. Морис смотрит ввысь, на глубокое темно-синее небо, усеянное мириадами звезд, и вдруг тянет Петю за плечо:       — Ложись, давай на звезды смотреть, — и сам тут же укладывается спиной на похолодевший песок, устраивая голову на руках.       — А это не слишком по-детски? — устало улыбается Петя, но все равно ложится следом.       Среди горящих точек, кажется, есть какие-то созвездия, но Петя никогда не придавал им большого значения, чтобы сейчас найти самостоятельно. Ему и не нужно — хватает только вида черного веснушчатого холста.       — Когда тебе тридцать, ты можешь позволить вести себя по-детски, — невозмутимо отвечает Морис, и Петя слышит, как в его голосе затихает постоянная искра. Кажется, он сильно устал.       — А когда тебе двадцать четыре?       Морис задумывается, как будто всерьез считает ответ на этот вопрос важным, а потом отвечает:       — В твоем случае тоже можно.       Они лежат долго, перед тем как Морис снова подает голос — теперь совсем потухший, задумчивый. Не грустный, но слышать Мориса таким — непривычно и чуждо.       — А ведь некоторые из этих звезд уже мертвы.       — Да, теоретически, — отвечает Петя. — Но ты лучше думай о том, что даже мертвые звезды до сих пор светят на нашем небе.       Морис замолкает и долго думает, пока Петя переплетет их мизинцы.       — Как думаешь, а мы будем до сих пор светить, когда умрем?       — Я думаю, мы светим сейчас, пока живы. И нашего света хватит, чтобы не думать о том, чем он станет, когда мы умрем.