Даже драконам нужны крылья

POV Гермиона

      Тяжесть сна была как мокрая шерстяная накидка, пригвождавшая меня к тонкому матрасу. Казалось, я только что закрыла глаза после бессонной ночи, проведенной за перелистыванием древних, бесполезных фолиантов. Голос был настойчивым, словно назойливый комар, пронзающий туман забытья.       — Гермиона, просыпайся! Сириус пришел! — Луна дёргала меня за плечо, ее пальцы, обычно теплые, сейчас казались ледяными шипами сквозь тонкую ткань ночной рубашки.       Я повернулась с трудом, кости скрипели от усталости, будто проржавели. Свет от тусклой лампы-ночника выхватил из полумрака лицо Луна. Оно было бледным, с лихорадочным блеском в глазах. Просто... измученное. Как и все мы. Прошел еще один бесконечный месяц в этом сыром, вечно пахнущем пылью и отчаянием подвале. И только сейчас он появился. Тот, кто должен был быть опорой, щитом.       — Я сейчас подойду, — прошептала я, голос хриплый от сна и накопившегося кома в горле. Попытка сесть далась с усилием, словно тело отяжелело свинцом.       — Хорошо, — Джинни уже отступала к двери, ее силуэт казался хрупким в дверном проеме. — Он просил еще... принести всем свои палочки. Не забудь взять ее с собой. — В ее голосе прозвучало что-то неуловимое – не страх, а скорее горькое предчувствие, знание того, что этот приказ не сулит ничего хорошего.       Я кивнула автоматически, хотя где-то в глубине, в самой сокровенной части души, зашевелилось глухое, упрямое сопротивление. Отдать палочку? Снова? После всего?. Но война не спрашивала разрешения. Она диктовала. Я потянулась к тумбочке, где лежала моя верная виноградная лоза.       Дерево было прохладным, знакомым под пальцами, излучая слабое, едва ощутимое успокоение. Спокойствие, — напомнила я себе, сжимая рукоять крепче. Только спокойствие.       Когда я подошла к главной комнате, там уже стояли все, кто мог стоять. Молчаливая, напряженная толпа, окутанная сизым табачным дымом от трубки Кингсли и запахом дешевого кофе, окружила Сириуса Блека, как изваяние на постаменте горя. Пробираясь сквозь молчаливых людей – я встретила взгляд Люпина, его глаза были глубокими, печальными впадинами, – я наконец увидела его.       Сириус. Сердце сжалось. Он будто постарел. Черты лица стали резче, острее, будто вырублены из серого камня. Глубже ввалились виски, резче обозначились скулы. На виске – новый шрам, багровый и неопрятный. Он стоял, чуть ссутулившись, но с прежней, гордой посадкой головы. Его глаза метали искры злобы, старой, знакомой ненависти к тому, что творилось, к тем, кто заставил нас прятаться. Но когда его взгляд скользил по лицам, ища кого-то одного, в этих темных, измученных глубинах на мгновение проскальзывали искорки чего-то теплого, почти шаловливого – те самые «добрые смешинки» воспоминание о временах, когда смех не был преступлением. И этот взгляд, как магнитная стрелка, неумолимо находил Гарри. Он впивался в него с такой силой, с такой болью и любовью, что стало физически тяжело дышать.       Сам Гарри стоял чуть в стороне, прислонившись к косяку двери. Его поза говорила об усталости, граничащей с изнеможением. Знаменитые очки были немного сползли на нос. Он не смотрел на Сириуса. Его зеленые глаза, затуманенные тяжестью невысказанного, были прикованы к Джинни. Она стояла рядом с ним, чуть впереди, ее рыжие волосы, обычно яркие, казались тусклыми в слабом свете. Их пальцы почти касались.       Помирились, — с облегчением, смешанным с острой завистью, подумала я. Хотя бы у них есть этот островок. Я отвела взгляд, заставляя себя сосредоточиться на Сириусе.       Он начал говорить. Голос его был низким, хрипловатым, как скрип досок на полу , но каждое слово падало в гробовую тишину, как камень в воду. — По нашим данным... — Он сделал паузу, собираясь с силами, его взгляд скользнул по лицам, задерживаясь на Гарри, Люпину, мне. — Тот, Кого Нельзя Называть... призывает сейчас всех. Каждую тень, каждое отродье, что скрывалось по щелям. — В его голосе зазвучала старая ненависть. — В связи с этим... вы все возвращаетесь. В Англию. А именно... в Хогвартс. — Ропот пробежал по толпе, но Сириус поднял руку, резким жестом требуя тишины. — Перед перемещением сдайте палочки Кингсли и Люпину . Все до одной. — Его голос стал жестче, металлическим. — Они будут запечатаны в специальные футляры, блокирующие магический след. Наше перемещение должно быть абсолютно невидимым для любых следящих чар. Малейшая случайная вспышка магии — и Пожиратели вычислят точку входа портала. Это вопрос жизни и смерти для всех, кто будет в Хогвартсе. Вы поняли? — Он окинул толпу тяжелым, не терпящим возражений взглядом. — Мы связались с Минервой. Она согласилась. Это... пока единственный возможный вариант. Последний бастион. В школу также будут отправлены все, кто... кто захочет помочь. — Он снова посмотрел прямо на Гарри, потом на меня, на Рона, чья бледная голова мелькнула в дверях дальнего коридора, опирающегося на Билла. — Я надеюсь... я знаю, что могу рассчитывать на вашу поддержку.       На этом его речь оборвалась. Не громовая фраза, а сдавленный выдох. Тишина, наступившая после, была густой, тяжелой, как болотная трясина. Она втягивала в себя, лишая воздуха. В ней слышалось биение десятков сердец, учащенное дыхание, подавленные всхлипы где-то сзади. Я видела, как сжимаются кулаки у Невилла, как бледнеет лицо у Луны. Возвращение в Хогвартс. Не к теплу очага, а на поле битвы. Дом, ставший крепостью. Последний рубеж.       Люди начали медленно расходиться, шепчась, унося с собой груз услышанного. Кто-то плакал. Кто-то мрачно молчал. Толпа редела. Я почувствовала, как ноги сами несут меня вперед, к Сириусу.       Он стоял теперь почти один, прислонившись к массивному дубовому столу, его пальцы нервно барабанили по темному дереву. Он выглядел невероятно старым и бесконечно уставшим. Когда я подошла достаточно близко, я уловила запах дорожной пыли, пота и чего-то еще – металлического, резкого. Запах крови? Или просто войны?       — Сириус, — мой голос прозвучал громче, чем я ожидала, прорезая тягостную тишину. Он вздрогнул, словно вынырнув из глубоких раздумий, и медленно повернул ко мне голову. Его взгляд был острым, оценивающим. — А что с остальными... крестражами? Вам удалось их уничтожить? — Я выпалила вопрос, который горел во мне все эти недели ожидания. Надежда, тонкая, как паутинка, дрожала в голосе.       Он отвел глаза, его пальцы сжались в кулак. — Были уничтожены... медальон Слизерина... и чаша . — Голос его был плоским, лишенным триумфа.       — Кто их нашел? Орден? — Я наклонилась вперед, жадно ловя каждое слово. Как? Где? Когда? Сотни вопросов роились в голове.       — Это... не важно, Гермиона, — он резко махнул рукой, словно отгоняя надоедливую муху. Горечь подступила к горлу. Не важно? — Важно то, что осталось еще три. — Он посмотрел прямо на меня, и в его глазах я прочитала то, что он не сказал вслух: И один из них – в Хогвартсе.       — Поэтому... нам нужно в Хогвартс? — Я понизила голос до шепота, оглядываясь, не слышит ли кто. — Орден хочет, чтобы мы его нашли? Пока все остальные... — Я не договорила. Пока все остальные будут умирать, прикрывая нас.       — Гермиона, — его голос внезапно стал мягче, почти отеческим, но от этого стало только больнее. Он положил тяжелую руку мне на плечо. Его ладонь была шершавой, покрытой мозолями. — Будьте осторожны. Всегда. — Он наклонился ближе, и его дыхание, пахнущее табаком и горечью, коснулось моего уха. — Передай Гарри... что мне жаль. Жаль, что все так... вышло. Очень жаль.       Жаль. Это слово, как раскаленный нож, вонзилось в сердце. Все сдерживаемые сомнения, подозрения, горечь от неведения и чувство предательства вырвались наружу.       — Вы ведь знали... — мой шепот стал резким, обвиняющим. Я не могла сдержаться. — Знали, что они придут туда, в Германию? Тогда почему не предупредили нас? Мы могли бы... мы могли бы спасти тех, кто умер! Фреда! Тонкс! Лаванду! — Имена вырывались, как кровавые осколки, царапая горло. — Почему Орден Феникса меняет свои планы в последний момент? Дело в том артефакте? В том, который мы не взяли? В Эссенции Древних? Что в ней такого?       Сириус закрыл глаза. На мгновение по его лицу пробежала тень такой муки, что я чуть не отступила. Он выглядел сломленным. Когда он снова открыл глаза, в них не было злобы. Только бесконечная усталость и скорбь.       — Прости, Гермиона, — он прошептал так тихо, что я едва расслышала. Голос его дрожал. — Но это... не мне решать.Все, что происходит... будет происходить. Мы лишь... пытаемся плыть против течения. — Он сжал мое плечо сильнее, почти болезненно. — Просто... будьте сильными. Все вы. Будьте сильными. Хорошо? Ради всех нас.       Он отпустил меня и отвернулся, его плечи снова ссутулились под невидимой тяжестью. Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Ком горечи стоял в горле, такой огромный, что, казалось, вот-вот задушит. Держали за дураков. Использовали как пешек. Но сквозь гнев пробивалась холодная, цепкая мысль: Эссенция Древних. Что-то в этом артефакте было ключевое. Что-то, что Орден страшно боялся или страшно хотел. Мне нужно было узнать. Во что бы то ни стало.       Когда я подняла глаза, коридор был пуст. Тень Сириуса мелькнула в дверном проеме, ведущем в кабинет, где его уже ждали Люпин и Кингсли. Запах кофе и табака висел в воздухе, смешиваясь с запахом пыли и страха. Я стояла одна посреди опустевшего коридора, сжимая свою палочку так крепко, что костяшки пальцев побелели. Тишина вокруг была звенящей, гулкой, как в склепе.       Я медленно повернулась и пошла. Мне нужно было к Джинни. За ней – тишина. Глубокая, бездонная. Я постучала тихо, почти неслышно.       — Войди, Гермиона, — голос Джинни донесся из-за двери. Он был плоским, лишенным всяких интонаций. Как я и ожидала.       Я открыла дверь. Комната была освещена только узкой полоской лунного света, пробивавшейся сквозь занавеску. Джинни лежала на своей койке, запрокинув голову, уставившись в потолок. Ее рыжие волосы раскинулись по подушке темным огненным ореолом. Она даже не повернула головы.              — Я думала, ты не придешь, — сказала она все тем же монотонным голосом. Но в нем не было упрека. Только усталая констатация факта.       Я прикрыла дверь и прислонилась к ней, внезапно ощутив, как дрожат колени. Слова, которые я репетировала по дороге, застряли в горле.       — Джин... — голос мой сорвался на шепот. — Прости меня. За все. За то, что не смогла... за то, что я здесь, а Фред... — Я не смогла договорить. Слезы, горячие и соленые, хлынули ручьем, застилая зрение. Я зажмурилась, пытаясь сдержать рыдания.       Послышался шорох. Джинни медленно села. В лунном свете ее лицо казалось высеченным из мрамора – бледным, с резкими тенями под глазами. Но в этих глазах не было осуждения. Только та же бездонная усталость и... понимание.       — Тебе не за что меня просить, Гермиона, — она сказала тихо, но твердо. — Ты не виновата. Я не виновата. Никто из нас. Мы все... пострадали— Она сделала паузу, ее взгляд стал острее. — Это не мы развязали ее. Не мы виноваты в том, что мир сошел с ума. Мы просто... пытаемся выжить. И дать шанс выжить другим. Тем, кто этого достоин. Кто еще верит в добро. Даже если его почти не осталось.       Она замолчала, глядя куда-то в пространство перед собой. Потом уголки ее губ дрогнули в слабой, едва уловимой попытке улыбнуться. Как давно я не видела ее настоящей улыбки? Месяцы? Годы? Казалось, целую вечность.       — Я слышала... — она начала осторожно, как будто ступая по тонкому льду, — что Рон сегодня окончательно очнулся. Полностью. Лечит его Пожви. — Она посмотрела на меня, ее глаза были огромными и очень грустными в полумраке. — Ты так его и не навестила, Герми. За все это время. Он... он спрашивал о тебе. Много раз.       Мое сердце упало, замерло где-то в районе желудка. Я сглотнула комок.       — Я... я пыталась. Но... — Я развела руками в немом жесте беспомощности. Как объяснить этот страх? Страх увидеть его раненым, изменившимся? Страх увидеть в его глазах упрек? — У меня не получается, Джин. Я... я не могу. Мне кажется, я сама стала другой. Чужой. И я боюсь, что он это увидит и сломается.       Джинни кивнула, как будто ожидала именно этого.       — Он сказал... что слышал твой голос. Когда был без сознания. Что ты с ним говорила. — Она отвела взгляд. — И я... я соврала ему. Сказала, что ты к нему приходила. Не раз. Что сидела рядом. Что ты была тут, пока он спал. — Она сжала руки на коленях. Костяшки тоже побелели.       — Прости меня за это вранье. Я просто... я не смогла бы сказать ему другое. Не тогда. Не когда он так слаб и так... надеялся.       В комнате снова повисла тишина. Но теперь она была другой. Не гнетущей, а... наполненной. Наполненной всей болью, всем страхом, всем невысказанным, что копилось между нами месяцами. Я смотрела на Джинни – на ее ссутуленные плечи, на следы слез, давно высохших на щеках, на эту невероятную, хрупкую силу, которая в ней все еще теплилась. И чувство вины перед Роном, хоть и не исчезло, но как-то... отступило. Переплавилось во что-то большее.       — Я не сержусь, Джинни, — я сказала искренне, и голос мой наконец обрел твердость. — Ни капли. Ты сделала то, что должно было быть сделано. А я... я найду в себе силы. Скоро. Обещаю. — Я сделала шаг вперед. — Мы все изменились. Война... она выжгла в нас что-то старое, безвозвратно. Выковала что-то новое. Твердое. Или... хрупкое. Но мы... — Я посмотрела ей прямо в глаза, пытаясь вложить в слова всю свою веру, всю оставшуюся надежду, — мы справимся. Вот увидишь. Мы должны.       Джинни подняла на меня глаза. В них блеснули слезы, но это были не слезы отчаяния. Это были слезы признания. Понимания. Солидарности. Она медленно встала. Мы стояли друг напротив друга в серебристой полосе лунного света – две израненные души в руинах мира. Без слов, движимые одной и той же невысказанной болью и одной и той же безумной надеждой, мы шагнули навстречу и обнялись.       Объятие было крепким, почти болезненным. Мы держались друг за друга, как за последний спасительный плот в бушующем океане. Ее тело дрожало, или дрожала я? Неважно. Я чувствовала тепло ее щеки у своего плеча, соль ее слез, смешивающихся с моими на моей рубашке.        Мы не говорили. Не нужно было. В этом объятии было все: и горечь потерь, и страх перед завтрашним днем, и вина, и прощение, и та хрупкая, нерушимая нить дружбы, которая, казалось, одна только и удерживала нас от падения в бездну. И в этой тишине, в этой взаимной поддержке, в этой соленой влаге на щеках, была странная, горькая, но такая необходимая эпичность – эпичность выживания, эпичность женской силы, эпичность дружбы, которая, как Феникс, возрождалась из пепла снова и снова. Мы плакали. Молча. И эти слезы были не только о прошлом. Они были клятвой. Клятвой идти дальше.

POV Драко

      Тьма. Она висела в воздухе, густая и тяжёлая, словно пропитанная запахом крови и тления. Даже здесь, в главном зале, где когда-то горели камины и звучал смех, теперь царила мертвенная тишина. И это ещё не подземелья...       — Сынок, ты надолго здесь?       Голос матери заставил меня вздрогнуть. Я даже не заметил, как она подошла.       — Он приказал всем явиться. Тебе разве лучше? Зачем встаёшь?       Нарцисса Малфой стояла передо мной, бледная. Но в её глазах горел тот же холодный огонь, что и всегда.       — Я пью зелья. Никто не должен знать, что я больна, иначе это воспримут как слабость.       Я сжал кулаки.       — Но зачем было рисковать на благотворительном вечере? Тебе ведь не становится лучше. Я делаю всё, что в моих силах, но нужно время, чтобы изъять из ядра...       Она резко подняла руку, прерывая меня.       — Не беспокойся за меня. Давай лучше поговорим о другом.       Её голос смягчился, но в нём всё равно чувствовалась сталь.       — Как тебе та девушка на вечере? Кажется, её звали Виктория фон Штраус. Она — прекрасная партия. Её родители придерживаются чистоты крови, да и семья происходит из древнего богатого рода.             Я почувствовал, как во рту появляется горький привкус.       — Я думал, ты хотела, чтобы моей женой стала Астория Гринграсс.       Мать слегка наклонила голову, изучая моё лицо.       — Это твой выбор. Ты же знаешь?       — Но мой выбор ограничен, разве нет?       Слова вырвались резко, и я тут же пожалел.       Нарцисса замерла. В её взгляде мелькнуло что-то... опасное.       — О чём ты, Драко?       Лёгкая щекотка в висках. Она пытается проникнуть в мои мысли.       — Мама, прекрати.       Я резко отстранился, выстраивая стену в сознании.       Мать медленно опустила руку.       — Белла хорошо тебя обучила.       — Она ужасно жестокий учитель.       Я не смог сдержать горечи.       Нарцисса вздохнула, и в её глазах на мгновение мелькнуло что-то похожее на жалость.       — Я не желаю тебе зла, Драко. Никогда. — Ее голос звучал почти нежно. — Но ты должен помнить. Кровь. Семья. Это все, что у нас есть. Все, что защищает. Что придает силу. Что бы ни случилось... ты – Малфой. И Малфоем останешься. В этом – твоя сила и твой долг.       Её пальцы слегка сжали моё плечо, но, почувствовав напряжение, она отпустила. Через секунду её шаги затихли в коридоре.       Тишина снова сомкнулась вокруг.       — А вот и ты, малыш Драко. Ты не скучал по тёте, разве?       Голос Беллатрисы прорезал тьму, как лезвие. Она вышла из тени, её тёмные глаза сверкали азартом.       — У меня было много дел, тетя Белла, — ответил я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Я не стал смотреть ей прямо в глаза. Слишком опасно.       — Но теперь ты с нами.       Она подошла ближе.       — Не разочаровывай меня. Иначе даже Цисси не помешает мне как следует наказать тебя.       Я поднял голову, встречая её взгляд.       — Не угрожай мне, тётя. Я лучше всех знаю, где моё место.       Беллатриса замерла, затем рассмеялась — тихо, словно змея перед укусом.       — Хорошо, если до тебя дошло.       Её пальцы скользнули по моему плечу, оставляя за собой мурашки.       — Через два дня мы нападём на Хогвартс. Будь готов. Завтра будем обсуждать это на собрании.       Пауза.       — Твоего отца там не будет. Он сейчас... в немилости у нашего господина. Так что будь паинькой, дорогой.       Последние слова она прошипела почти ласково, но в них не было ни капли тепла.       И прежде чем я успел ответить, она растворилась в темноте, оставив меня одного. Снова.