В тот день, когда зажглась звезда

День слушания наступил слишком быстро. Я проснулась от того, что в доме было тихо — неестественно тихо, даже портрет Вальбурги молчал, будто чувствовал напряжение. Гарри не спустился к завтраку. Мистер Уизли — бледный, с поджатыми губами — ждал его в прихожей. Молли обнимала Гарри так, будто он уезжал на войну, а не в Министерство. — Всё будет хорошо, — повторяла она, гладя его по спине. — Ты ничего не нарушал. Ты защищал себя и своего кузена. — Я знаю, мам, — ответил Гарри, но его голос дрожал. Я стояла на лестнице, вцепившись в перила. Внутри всё сжалось — как пружина, которую завели до предела. Я смотрела на Гарри — на его зелёные глаза, на шрам, который сегодня казался особенно ярким, — и чувствовала, как страх сжимает горло. Что, если они не поверят ему? Что, если его исключат? Что, если… я не знала, что будет дальше, но знала, что это «что если» может разрушить всё. — Эстра, — Гарри поднял голову и заметил меня. — Не волнуйся. Я справлюсь. — Ты не один, — сказала я, спускаясь. — Мы все с тобой. Он кивнул и вышел за дверь вместе с мистером Уизли. Дом опустел. Молли ушла на кухню — я слышала, как она гремит кастрюлями, хотя обед был ещё не скоро. Сириус сидел в гостиной, уставившись в стену, и его лицо было серым, как пепел. Близнецы не шутили. Рон молчал. Гермиона читала книгу, но я видела, что она перечитывает одну и ту же страницу уже в десятый раз. — Он вернётся, — сказала я, садясь рядом с Фредом. — Знаю, — ответил он, беря меня за руку. — Просто… нервы. Мы ждали. Часы тикали. Время тянулось как резина. Я думала о Гарри — о том, что он сейчас в Министерстве, что его допрашивают, что решается его судьба. Я вспоминала, как он рассказывал про дементоров, про тёмный переулок, про то, как его Патронус разогнал тьму. Он был героем. Но Министерство считало его преступником. А потом дверь открылась. Гарри вошёл — бледный, уставший, но с лёгкой улыбкой на губах. Мистер Уизли — следом, и его лицо было красным от волнения. — Ну? — Сириус вскочил. — Оправдан, — сказал Гарри. — Дамблдор помог. И миссис Фигг. Молли выбежала из кухни, вытирая руки о передник, и бросилась обнимать Гарри. Близнецы заорали «ура!». Рон хлопнул друга по плечу. Гермиона улыбнулась — впервые за несколько дней. Я выдохнула. Так глубоко, что закружилась голова. Фред обнял меня за плечи, прижал к себе. — Я же говорил, — прошептал он. — Всё будет хорошо. — Ты не говорил, — ответила я. — Ты сказал, что придумаешь что-нибудь весёлое. — Это одно и то же. Позже, когда все успокоились, Гарри рассказал нам подробности. Про Министерство, про судей, про Дамблдора, который появился в последний момент и переломил ход слушания. Про миссис Фигг — старую соседку, которая оказалась сквибом и видела дементоров. Про то, как она дала показания в его пользу. — Она сказала, что дементоры напали на нас, — говорил Гарри. — Что я защищал себя и Дадли. И что если бы я этого не сделал, мы бы оба лишились душ. — А Министерство? — спросил Рон. — Они пытались меня завалить, но Дамблдор… он был великолепен. Он просто разнёс их аргументы. — А потом? — спросила я. — А потом мы ушли. На вокзале Сириус рассказал мне про Орден. И дал фотографию. Он достал из кармана старую чёрно-белую фотографию. На ней были люди — молодые, улыбающиеся, они махали нам руками. Я узнала Джеймса и Лили Поттер — родителей Гарри. Узнала молодого Сириуса — с длинными волосами и наглой улыбкой. Люпина — с книгой в руках. И ещё много других — тех, кого я не знала, но кто был частью этой войны. — Орден Феникса, — сказал Гарри. — Их уже нет в живых. Почти всех. Мы смотрели на фотографию, и в комнате повисла тишина. Я чувствовала, как по спине бегут мурашки. Это были не просто люди. Это были герои, которые погибли за то, во что верили. — Мы не дадим этому повториться, — сказал Фред. — Правда, Джордж? — Правда, — ответил тот. — Мы теперь тоже почти члены Ордена. — Почти, — усмехнулся Сириус. — Но вам ещё рано. — Нам семнадцать, — напомнил Джордж. — И что? — Молли поджала губы. — Вы всё равно дети. Мы засмеялись. Напряжение отпустило. *** Последний месяц лета закончился незаметно. Дни стали короче, воздух — прохладнее, и даже в доме Блэков запахло осенью. Мы собирали вещи, проверяли списки, спорили о том, кто забыл свои носки. Молли пекла пироги в дорогу — дом наполнился запахом корицы и яблок, и на мгновение мне показалось, что мы снова в Норе. Первое сентября наступило слишком быстро. Мы встали рано — солнце ещё не взошло, и в окна стучал холодный ветер. Я надела джинсы и свитер — тот самый, мягкий, который Джинни помогла выбрать, — и спустилась вниз. В прихожей уже толпились все: чемоданы зачарованы на уменьшение, совы в клетках нервно хлопали крыльями. — Все на месте? — спросила Молли. — Почти, — сказал Фред, подхватывая мою сумку. — Эстра, ты готова? — Готова, — ответила я. Мы аппарировали на вокзал Кингс-Кросс. Я ненавидела аппарацию — это чувство, когда тебя выжимают, как тряпку, а потом разворачивают обратно. Но когда мир перестал кружиться, я увидела платформу 9¾ — такую же, как в прошлом году. Красный паровоз пыхтел, выпуская клубы белого пара, и воздух пах углём и дымом. — Ну что, — сказал Артур, — счастливого пути. Мы попрощались с ним и Молли — она обняла каждого, даже меня, и я почувствовала, как её руки дрожат. — Берегите себя, — сказала она. — И не ввязывайтесь в неприятности. — Мы? — хором спросили близнецы. — Никогда. — Я серьёзно, — вздохнула Молли. Мы загрузились в поезд. Рон и Гермиона получили значки старост Гриффиндора — золотые буквы «П» на алом фоне. Гермиона светилась от гордости, а Рон делал вид, что ему всё равно, но я заметила, как он поглаживает значок пальцем. — Нам в вагон для старост, — сказал Рон. — Вы без нас. — Справляйтесь, — усмехнулся Фред. — Постараемся, — ответила Гермиона. Они ушли, а мы — я, Фред, Джордж и Джинни — пошли искать свободное купе. Проходя мимо одного из отсеков, я заглянула внутрь и увидела Гарри. Он сидел с Невиллом Долгопупсом — круглолицым парнем с короткими волосами, который нервно крутил в руках жабу. Рядом с ними — незнакомая девушка с длинными светлыми волосами, которая читала журнал вверх ногами. Джинни села рядом с Гарри. — Мы дальше, — сказал Джордж. — А то в этом купе тесно. — Как скажешь, — ответила я. Мы нашли купе в конце вагона. Я села у окна, Фред — рядом, Джордж — напротив. В купе было прохладно, и я накинула мантию, хотя переодеваться в форму мы планировали позже. — Ну что, — сказал Джордж, вытягивая ноги. — Ещё один год в Хогвартсе. — Последний, — добавил Фред. — А потом — свобода. — И что вы будете делать? — спросила я. — Откроем магазин вредилок, — хором ответили они. — Серьёзно? — Абсолютно, — кивнул Фред. — У нас уже есть имя. «Волшебные вредилки Уизли». — Звучит грозно, — усмехнулась я. — Это будет грандиозно, — сказал Джордж. — Мы уже придумали несколько новых продуктов. Например, конфеты, которые заставляют язык светиться в темноте. — Зачем? — Для красоты, — Фред пожал плечами. — И чтобы пугать первокурсников. — Вы ужасны, — сказала я, но улыбнулась. — Мы знаем, — ответили они. Поезд тронулся. За окном поплыли поля, леса, реки. Я смотрела на них и чувствовала, как страх постепенно отпускает. В Хогвартсе было безопаснее — или хотя бы привычнее. Там были профессора, друзья, магия. Там не было портретов, которые проклинали живых, и Кикимера, который ворчал под нос. — Эстра, — сказал Джордж, — ты чего задумалась? — Так, — ответила я. — Думаю о том, что будет в этом году. — Будет весело, — сказал Фред. — Обещаю. — Ты не можешь это обещать. — Могу. Я много чего могу. Мы болтали о всякой ерунде — о квиддиче, о профессорах, о том, что Снейп, наверное, уже придумал новые способы отравить им жизнь. Джордж рассказал, как они с Фредом однажды подложили в кабинет Снейпа летучую мышь, которая три дня пищала под его столом. — Он так и не нашёл её, — хохотал Джордж. — А мы смотрели на его лицо и делали вид, что ничего не знаем. — Вы жестоки, — сказала я. — Мы гении, — поправил Фред. Потом Джордж встал. — Пойду, куплю сладостей, — сказал он. — А то у нас кончились лакричные палочки. — Возьми шоколадных лягушек, — попросил Фред. — И «Берти-Боттс», — добавила я. — Всё возьму, — Джордж вышел из купе, и дверь за ним закрылась. Мы остались вдвоём. Я смотрела в окно, на проплывающие деревья. Фред сидел рядом, его плечо касалось моего. Я чувствовала его тепло — даже сквозь ткань мантии. Сердце забилось чаще, и я заметила, как мои пальцы начали нервно крутить край свитера. — Эстра, — сказал он тихо. — М-м-м? — я повернулась. Он взял меня за подбородок — мягко, но уверенно — и повернул моё лицо к себе. Его пальцы были тёплыми, чуть шершавыми, и я почувствовала, как по коже побежали мурашки — от его прикосновения, от его близости. Я смотрела в его глаза — серые, с зелёными крапинками, — и чувствовала, как внутри всё переворачивается. — Я скучал, — сказал он. — По чему? — спросила я, хотя знала ответ. — По тебе. Он поцеловал меня. Не так, как в ту ночь — не нежно, не робко. Этот поцелуй был другим. Глубоким, жадным, мокрым. Его губы были горячими, и я чувствовала вкус — мята, дым, что-то сладкое, может быть, карамель. Мои руки сами собой обвили его шею, пальцы запутались в коротких волосах. Я чувствовала, как его дыхание смешивается с моим, как его сердце бьётся где-то рядом. Он притянул меня ближе, и я уткнулась носом в его щеку. Его дыхание касалось моей кожи — горячее, прерывистое, и от этого по моему телу пробегала новая волна мурашек. Они бежали от шеи к плечам, от плеч к спине, заставляя меня вздрагивать. Я чувствовала, как его пальцы скользят по моей талии, как он прижимает меня к себе. — Фред, — прошептала я. — Тш-ш-ш, — ответил он. Его губы скользнули по моей скуле — к уху, к шее. Я почувствовала, как по телу пробегает дрожь. Его дыхание было горячим, влажным, и каждый выдох оставлял на моей коже след — невидимый, но ощутимый. Я замерла, боясь пошевелиться, боясь, что этот момент исчезнет. Он целовал мою шею — нежно, почти невесомо, и у меня закружилась голова. Мурашки бежали волнами, заставляя меня выгибаться ему навстречу. — Эстра, — прошептал он мне в кожу. — Да, — выдохнула я. И в этот момент дверь купе открылась. — Я купил… — начал Джордж, но замолчал на полуслове. Я отпрянула от Фреда, чувствуя, как жар заливает щёки, шею, даже уши. Фред выглядел невозмутимым — только его губы были припухшими, а в глазах плясали чёртики. — О, — сказал Джордж, заходя в купе и закрывая за собой дверь. — Простите, что помешал. — Ничего, — ответил Фред. — Я могу выйти. — Не надо. — Вы уверены? — Джордж, — сказала я, — просто сядь. Он сел напротив, положив на сиденье пакет со сладостями. Его лицо было серьёзным, но в глазах я видела смех. — Знаете, — сказал он, — я тут подумал. Фред, ты когда целуешься, всегда так громко дышишь? Или это специально, чтобы я слышал за дверью? — Джордж! — Фред запустил в него подушкой. — Что? Я просто констатирую факт. У тебя дыхание, как у загнанного дракона. — У тебя самого дыхание, как у дракона после обжигалки. — Зато я не краснею, как помидор, когда меня застают. — Ты краснеешь, просто у тебя веснушки маскируют. — А у Эстры, кстати, — Джордж посмотрел на меня, — щёки цвета её платья. Лавандовые. Я закрыла лицо руками. — Вы оба ужасны, — сказала я из-под ладоней. — Знаем, — хором ответили близнецы. — Джордж, — сказал Фред, — если ты ещё раз откроешь дверь без стука, я превращу твои «Берти-Боттс» в настоящие боты. И ты будешь ходить в сладостях. — А я говорил, что любовь меняет человека? — усмехнулся Джордж. — Раньше ты угрожал только Снейпу. — Ты хуже Снейпа. — Спасибо, брат. Это лучший комплимент. Я опустила руки и посмотрела на них. На Фреда — с припухшими губами и взъерошенными волосами. На Джорджа — с пакетом сладостей и наглой улыбкой. И вдруг поняла, что смущение уходит. Остаётся только теплота и уют. — Давайте уже есть шоколад, — сказала я. — Отличная идея, — Фред открыл коробку. Мы ели шоколадных лягушек, пили тыквенный сок из бутылочек, которые купил Джордж, и спорили о том, кто больше всех наберёт очков для Гриффиндора в этом году. За окном темнело. Поезд мчался вперёд, унося нас в Хогвартс. Я сидела, прижавшись к Фреду, и чувствовала, как его рука обнимает меня за плечи. Его пальцы иногда поглаживали мою руку — неосознанно, машинально, и от этого по коже снова бежали мурашки. Я думала о том поцелуе — о его губах, о его дыхании, о том, как он целовал мою шею. И внутри всё переворачивалось. — Ты чего задумалась? — спросил Фред, заметив мой взгляд. — Так, — ответила я. — Ни о чём. — Врёшь. — Немного. — Тогда скажи. — Потом, — я улыбнулась. — Когда останемся вдвоём. Джордж закатил глаза. — Вы невыносимы, — сказал он. — Завидуй молча, — ответил Фред. — Я не завидую. Я просто… констатирую факт. — А ты не констатируй. — А я буду. Поезд замедлял ход. За окном замелькали огни Хогсмида. Мы начали собирать вещи, переодеваться в школьную форму. Я натянула мантию, поправила галстук. — Ну что, — сказал Джордж, — последний год. — Последний, — кивнул Фред. Он взял меня за руку, и мы вышли из купе. В коридоре было шумно — ученики спешили к выходу. Я чувствовала его пальцы, сжатые с моими, и улыбалась. В Хогвартсе нас ждала новая жизнь. С новыми опасностями, с новыми друзьями, с новой любовью. Но сейчас, в этот момент, я была просто счастлива. Поезд замедлял ход. За окном уже мелькали огни Хогсмида — маленькой волшебной деревни, где мы иногда бывали по выходным. Я смотрела на проплывающие фонари и чувствовала, как внутри нарастает знакомое волнение. Хогвартс. Замок. Дом, который за несколько месяцев стал для меня таким же родным, как Нора. Мы вышли на платформу. Ночной воздух был холодным, прозрачным, пахло дымом и паровозной гарью. Звёзды на небе казались невероятно яркими — далёкими от лондонских огней. — Первокурсники — к Хагриду! — кричал кто-то из преподавателей. — Старшекурсники — к каретам! Я смотрела на маленьких испуганных детей, которые жались друг к другу, и вспоминала себя. Год назад я тоже была первокурсницей — но не по возрасту, по знаниям. И тоже боялась. Боялась, что не справлюсь, что меня не примут, что я окажусь чужой среди чужих. — Идём, — сказал Фред, беря меня за руку. — Не отставай. Мы двинулись к каретам. Они стояли в ряд — чёрные, старинные, с высокими колёсами и занавешенными окнами. Без возниц, без лошадей — но я уже знала, кто их тянет. — Ты их видишь? — спросил Джордж, заметив мой взгляд. — Да, — ответила я. — Фестралов. В прошлом году я не видела их. Но после всего, что случилось — после кошмаров, после разговора с Люпином, после того, как я узнала правду о своей матери, — я стала видеть. Длинные шеи, крылья, бледные глаза. Они были странными, почти прозрачными, но в их облике было что-то величественное. — А я нет, — сказал Фред. — И слава Мерлину. — Почему? — Потому что видеть их могут только те, кто видел смерть, — ответил Джордж. — А я пока не хочу. Я промолчала. Видела ли я смерть? В приюте один мальчик умер от воспаления лёгких. Я помнила его лицо — бледное, восковое, и глаза, которые смотрели в потолок. Мне было тогда девять. Мы забрались в карету. Внутри было темно, но тепло — чьи-то невидимые руки зажгли свечи. Я села между близнецами, как всегда, и карета тронулась. Дорога до замка была короткой, но я смотрела в окно, не отрываясь. Замок приближался — огромный, древний, с башнями, уходящими в небо. Окна светились, и в них угадывались тени людей. Я чувствовала, как сердце бьётся чаще. Хогвартс. Я вернулась. — Красиво, правда? — спросил Фред. — Очень, — ответила я. — Ты каждый год так будешь говорить? — Каждый год, — кивнула я. Мы проехали через ворота. На колоннах стояли статуи крылатых вепрей — старые, почерневшие от времени. Я вспомнила, что «Хогвартс» в переводе с какого-то древнего языка означает «вепрь». Эти статуи — символ защиты. Они охраняли замок веками. Карета остановилась у массивных дубовых дверей. Мы вышли, и я подняла голову. Замок казался живым — он дышал, ждал, обещал. — Ну что, — сказал Джордж, — последний раз входим в этот зал как ученики. — Не последний, — поправил Фред. — Последний — через год. — Одно и то же. Мы вошли внутрь. Большой зал сиял — тысячи свечей парили под зачарованным потолком, отражая звёздное небо. Четыре длинных стола были заполнены учениками. Красный и золотой, синий и бронзовый, жёлтый и чёрный, зелёный и серебряный. Шум стоял такой, что закладывало уши. Мы сели за стол Гриффиндора. Я — между близнецами, как привыкла. Фред слева, Джордж справа. Рон и Гермиона подошли позже — их обязанности старост задержали. — Где Гарри? — спросила я. — С Джинни, — ответил Рон, кивая в сторону. — Они сели с Невиллом и какой-то странной девушкой. Я посмотрела туда. Гарри сидел рядом с Джинни, а напротив — девочка со светлыми волосами, которая читала журнал вверх ногами. Полумна Лавгуд, кажется. Странная, но в её глазах было что-то мудрое. — Смотрите, — сказал Фред, кивнув на преподавательский стол. — Кто это? Я перевела взгляд. За длинным столом сидели профессора. Дамблдор — в центре, с серебряной бородой и голубыми глазами за очками. Макгонагалл — строгая, в изумрудной мантии. Снейп — мрачный, как всегда. Флитвик — маленький, но энергичный. Спраут — добрая, с вечно испачканными руками. И рядом с ними — незнакомка. Она сидела с прямой спиной, сложив руки на столе. На ней был розовый кардиган — такой яркий, что казалось, он светится. Лицо — бледное, с мелкими чертами, напоминало лягушку. Глаза — маленькие, острые, они бегали по залу, изучая каждого. Её губы были сжаты в тонкую линию, но при этом она улыбалась — неестественно, приторно, как кукла. — Это кто? — спросила я. — Не знаю, — ответил Джордж. — Но мне она не нравится. — Мне тоже, — добавил Фред. — У неё лицо такое… будто она съела лимон и пытается улыбнуться. — Или будто у неё под кардиганом спрятана палочка, — хмыкнул Джордж. — Или змея. — Или Снейп. — Снейп под кардиганом — это было бы забавно. — Джордж! — шикнула Гермиона, которая только что подошла. — Не говори так о профессорах. — Я не говорю, я предполагаю. — Это одно и то же. — Нет, это разные вещи. Дамблдор встал, и зал затих. Его голос — спокойный, глубокий — разнёсся до самых дальних уголков. — Добрый вечер, — сказал он. — Как вы все знаете, в этом году у нас новый преподаватель Защиты от Тёмных искусств. Профессор Долорес Амбридж. Я заметила, как по залу прошёлся шёпот. Имя было незнакомым, но в том, как Дамблдор его произнёс, чувствовалась какая-то напряжённость. — Я уверен, вы все присоединитесь ко мне в пожелании профессору удачи, — продолжал Дамблдор, и в этот момент раздался звук. «Хем-хем». Он был тихим, почти вежливым, но в нём было что-то до омерзения слащавое. Дамблдор замолчал и посмотрел в сторону преподавательского стола. Амбридж поднялась. Она улыбалась — всё той же приторной, кукольной улыбкой — и сложила пухлые ручки перед собой. — Благодарю вас, директор, за эти добрые слова, — сказала она, и её голос — высокий, детский, с мурлыкающими нотками — разнёсся по залу. — И как же приятно видеть все эти светлые, счастливые лица, улыбающиеся мне. Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она обращалась с нами как с пятилетними детьми. Даже её улыбка была фальшивой — как у куклы, у которой внутри спрятаны пружины. — Министерство магии всегда считало образование юных волшебников и ведьм делом первостепенной важности, — продолжала Амбридж. — Хотя каждый директор вносил что-то новое в эту историческую школу... Она говорила долго. Очень долго. Её речь лилась, как патока, и слова тонули в этом потоке. Она упоминала традиции, прогресс, необходимость порядка, но я с трудом понимала, о чём именно она говорит. Слишком много воды. Слишком много слащавых фраз. В зале начали перешёптываться, кто-то зевнул, кто-то демонстративно посмотрел в потолок. — Прошу заметить, — добавила она, и её голос стал чуть громче, — что моё назначение в Хогвартс направлено на то, чтобы защитить вас от того, что я могу назвать только «ошибочными тенденциями в магическом образовании». Я посмотрела на Гарри. Он сидел с бледным лицом, сжав кулаки. Его глаза были прикованы к Амбридж, и в них горел гнев. — И я надеюсь, — закончила Амбридж, — что мы с вами подружимся. — Это вряд ли, — хором сказали Фред и Джордж. Тишина повисла на секунду. Кто-то хихикнул. Кто-то закашлялся. Амбридж посмотрела в нашу сторону — её глаза сузились, но улыбка не исчезла. — Уизли, — прошипела Гермиона. — Заткнитесь! — Что? — спросил Фред невинным голосом. — Я только сказал, что надеюсь на приятное сотрудничество. — Ты сказал не это. — Я сказал то, что думаю. — Вот именно. Амбридж издала короткий, противный смешок — такой же приторный, как и её улыбка, — и села на место. Дамблдор продолжил свою речь, но я уже не слушала. Я смотрела на Гарри. Он наклонился к Гермионе и что-то прошептал. Я не слышала слов, но увидела, как он указал на Амбридж. Гермиона кивнула, и её лицо стало серьёзным. — Гарри, — спросила я тихо, когда пир начался, — что случилось? Он повернулся ко мне. Его зелёные глаза горели. — Эта Амбридж, — сказал он. — Она была на моём слушании. В Министерстве. Сидела рядом с министром. Помогала ему. И она... — он поморщился, — она противная особа. — Противная? — переспросила Гермиона. — Она улыбалась, когда меня обвиняли. Когда говорили, что я нарушил закон, что меня надо исключить, что я опасен. Она улыбалась, — Гарри сжал кулаки. — А потом сказала: «Я уверена, что у нас всё будет хорошо, мистер Поттер». И эта её улыбка... у меня до сих пор мурашки по коже. — Она из Министерства, — сказал Рон. — Они все там такие. — Нет, — покачал головой Гарри. — Она хуже. Она... я не знаю, как это объяснить, но она не просто чиновник. Она наслаждается этим. Я посмотрела на Амбридж. Она сидела за преподавательским столом, аккуратно нарезая пудинг на маленькие кусочки. Её лицо было спокойным, почти безмятежным, но в глазах — в этих маленьких, острых глазах — я увидела что-то, от чего у меня похолодело внутри. Холодный расчёт. Желание контролировать. И тихая, слащавая жестокость. — Она будет проблемой, — сказал Фред, заметив мой взгляд. — Почему ты так думаешь? — Потому что она из Министерства, — ответил он. — А Министерство ненавидит Дамблдора. И всех, кто с ним. — И нас, — добавил Джордж. — Потому что мы — семья Уизли. А Уизли — кровные предатели. — И ты, — Фред посмотрел на меня. — Потому что ты — Блэк. А Блэки — тёмные. — Но я не тёмная, — возразила я. — Она этого не знает, — сказал Джордж. — И ей всё равно. Я посмотрела на Амбридж. На её розовый кардиган, на её приторную улыбку, на её маленькие злые глаза. И поняла, что близнецы правы. Этот год будет трудным. — Но мы справимся, — сказал Фред, сжимая мою руку под столом. — Как всегда, — добавил Джордж. — Как всегда, — повторила я. За окном темнело. Свечи мерцали. А в Большом зале, под звёздным потолком, начинался новый учебный год. С новыми надеждами, с новыми страхами, с новой войной. Мы и недели не проучились, как эта Долорес — или как там её — начала действовать мне на нервы. С первого же занятия по Защите от Тёмных искусств стало ясно, что она пришла в Хогвартс не учить нас, а подчинять. Её методы преподавания вызывали у меня тошноту. Мы сидели и переписывали учебник — страницу за страницей, абзац за абзацем. Ни практики, ни заклинаний, ни даже простых вопросов. Просто переписывали, как послушные роботы. Я сидела за партой рядом с Гарри. Рон и Гермиона — напротив. Невилл — через проход, сжавшись, как будто хотел стать невидимым. Малфой — в заднем ряду, с Крэббом и Гойлом, его бледное лицо расплывалось в привычной надменной усмешке. Амбридж стояла у доски в своём розовом кардигане, с гладко зачёсанными волосами и маленькими злыми глазками. Она держала в руках тонкую указку и водила ею по плакату с правилами поведения. — Итак, сегодня мы продолжим изучать главу четвёртую, — сказала она своим слащавым голосом. — Откройте учебники на странице тридцать два. И перепишите параграф три раза. — Профессор, — Гермиона подняла руку. Её голос был спокойным, но я видела, как дрожат её пальцы, лежащие на парте. — В программе нет положения о том, как противостоять тёмной магии. Почему мы не изучаем практические заклинания? Амбридж медленно повернулась к ней. Она сложила пухлые ручки на груди и наклонила голову — как учительница в школе для маленьких девочек. — Использование защитных заклинаний? — переспросила она с насмешкой. — Что ж, я не могу представить, чтобы в моём классе возникла ситуация, которая бы потребовала от вас использования защитного заклинания, мисс Грейнджер. Вы, разумеется, не ожидаете, что будете атакованы во время урока? Гермиона сжала губы, но не сдалась: — Но профессор, в реальной жизни мы можем столкнуться с опасностью вне стен школы. Например, с дементорами или… — Мисс Грейнджер, — перебила Амбридж, и её голос стал ледяным, — я не потерплю паники и истерии в моём классе. Садитесь. Гермиона села. Её щёки горели от обиды. — Так мы вообще не будем использовать магию на уроке? — спросил Рон, и в его голосе прозвучало недоумение. Он отложил перо и откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. Амбридж не ответила. Она просто улыбнулась — той приторной, кукольной улыбкой — и отвернулась к доске. Я не выдержала. Моё перо остановилось на середине слова. Я подняла голову и посмотрела на Амбридж. Внутри закипало что-то горячее, что требовало выхода. — Профессор, — сказала я, и мой голос прозвучал громче, чем я планировала. — Зачем мы переписываем один и тот же текст по несколько раз? Какой толк от нашей писанины, если мы не сможем защитить себя этим чертовым пером? Амбридж медленно повернулась ко мне. Её глаза сузились, и на мгновение мне показалось, что она смотрит сквозь меня — в самую душу. — Мисс Блэк-Лестрейндж, — произнесла она, и в её голосе зазвенел металл. — Вы сомневаетесь в методах Министерства? — Я сомневаюсь в том, что это можно назвать обучением, — ответила я, вставая. Стул скрипнул по полу, и в тишине класса этот звук показался оглушительным. — Вы никудышный учитель, профессор. Мы не учимся защищаться — мы учимся переписывать учебники. Что нам даст эта теория, когда на нас нападут? В классе стало тихо. Слышно было, как скрипит перо Невилла — он продолжал писать, боясь поднять голову. Малфой издал тихий смешок, но его быстро оборвал взгляд Амбридж. Амбридж медленно подошла ко мне. Её каблуки цокали по каменному полу — цок, цок, цок — как метроном, отсчитывающий секунды до взрыва. Она остановилась в двух шагах от меня, сложила руки на груди и посмотрела сверху вниз — хотя я была почти одного с ней роста. — Мисс Блэк-Лестрейндж, — сказала она, и её голос стал слащавым, как патока, но в нём чувствовался яд. — Вы, как никто другой, должны понимать, что некоторые методы обучения не для вас. Ведь вы — дочь пожирателей смерти. Ваша мать, Беллатриса Лестрейндж, — одна из самых опасных преступниц нашего времени. Ваш отец — Родольфус Лестрейндж — тоже. Я вижу в вас ту же безуминку, что и в вашей матери. Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Руки задрожали. Я сжала их в кулаки, впиваясь ногтями в ладони. — Та же дерзость, — продолжила Амбридж, делая шаг ближе. — Та же непокорность. Вы — будущая преступница, мисс Блэк-Лестрейндж. Место таким, как вам, в Азкабане. Малфой захихикал. Крэбб и Гойл зашептались. Я видела, как Невилл поднял голову — его лицо было белым, как мел, глаза широко раскрыты. Он смотрел на меня, и в его взгляде был не только шок — боль. Моя мать виновна в его страданиях. В ту ночь, когда пытали его родителей, там была и она. — Может, во мне и есть то безумие, что есть у моей матери, — сказала я, и мой голос не дрожал. Он был ровным, как лезвие ножа. — Я ей благодарна только за это. За то, что оно помогает мне не бояться таких, как вы. Я сделала шаг вперёд — сама, не отступая. — Но никто — слышите, никто! — не смеет переходить на мою личность. Я не знала свою мать пятнадцать лет. Я жила в приюте, пока меня не вытащили оттуда люди, которые стали мне настоящей семьёй. Я перевела дыхание. В классе было тихо — так тихо, что я слышала, как бьётся моё сердце. — Да, я дочь пожирателей смерти, — продолжила я, повышая голос. — Самых близких приспешников Волан-де-Морта. Вы этого хотели добиться, профессор? Чтобы все знали, кто я такая? Я обвела взглядом класс. Малфой перестал ухмыляться. Крэбб и Гойл смотрели в парты. Гермиона прижала руку ко рту. Рон сжал кулаки. Гарри смотрел на меня с гордостью и болью одновременно. — Я не выбирала свою кровь, — сказала я, глядя прямо в глаза Амбридж. — Я не выбирала свою мать. Но я выбираю свою жизнь. И я выбираю быть здесь. Учиться. Бороться. И никто — даже вы — не скажет мне, что я стану такой, как они. Амбридж смотрела на меня. Её улыбка исчезла — впервые с начала разговора. Её лицо стало каменным, а глаза — холодными, как лёд. — Десять баллов с Гриффиндора, — сказала она тихо. — За дерзость. — За правду, — поправила я. — За дерзость, — повторила она. — Садитесь, мисс Блэк-Лестрейндж. И не смейте больше перебивать меня на моих уроках. Я села. Мои руки всё ещё дрожали, но внутри было пусто и светло. Словно я сбросила тяжёлый груз. Гарри наклонился ко мне: — Ты в порядке? — Да, — ответила я. — Теперь да. Невилл смотрел на меня через проход. Его глаза были влажными, но в них не было ненависти — только благодарность. — Эстра, — прошептал он, — я... я не знал. — Знаю, — ответила я. — Ничего страшного. — Твоя мать... — начал он. — Не моя мать, — перебила я. — Она просто родила меня. А вырастили другие. Он кивнул и отвернулся. Урок продолжался. Амбридж снова встала у доски и начала читать лекцию — монотонно, скучно, без души. Я не слушала. Я смотрела в окно, на облака, плывущие по небу, и думала о том, что этот год будет трудным. Но я не сломаюсь. Я не буду как она. Я буду собой. И никто не скажет мне, что я должна стать чудовищем. Даже если в моих жилах течёт их кровь. *** Потом я снова сидела на уроке Защиты от Тёмных искусств с вызовом. Моя спина была прямой, руки сложены на парте, подбородок чуть приподнят. Я смотрела на Амбридж, и в моём взгляде не было страха — только холодная решимость. Она чувствовала это. Я видела, как её маленькие глазки сужаются, как на лбу появляется едва заметная складка, как её пальцы нервно перебирают край розового кардигана. Её бесила моя непокорность. Бесило, что я не опускаю глаза, когда она напоминает мне, кто я и где моё место. Внутри всё кипело. Я ненавидела её за эту приторную улыбку, за этот розовый цвет, за то, как она смотрела на меня — как на грязь под ногтями. Она не знала меня. Она не знала, что я пятнадцать лет спала на продавленных пружинах, что я ела жидкий суп и носила чужие носки. Она знала только мою фамилию. И этой фамилии ей было достаточно, чтобы вынести приговор. — Мисс Блэк-Лестрейндж, вы опять не переписали параграф, — сказала она своим слащавым голосом, подходя к моей парте. Её каблуки цокали по каменному полу — цок, цок, цок — как метроном, отсчитывающий время до моего наказания. Я подняла на неё глаза. Внутри всё дрожало, но я заставила себя улыбнуться — той самой улыбкой, которую она ненавидела. — Я переписала, профессор, — ответила я, показывая ей пергамент. Мои пальцы были холодными, но я держала лист ровно. — Три раза. Как вы велели. Она взяла пергамент, пробежалась по нему глазами. Её лицо не изменилось. — Но вы не запомнили, — она наклонилась, и её лицо оказалось слишком близко. Я чувствовала запах дешёвых духов — приторных, как она сама, — и пудры, которая сыпалась с её щёк. — Вы всё ещё смотрите на меня с вызовом. Это неподобающее поведение для девочки с вашей родословной. — А какое поведение подобает дочери Пожирателей смерти? — спросила я, не отводя взгляда. — Молчаливое? Покорное? Я знала, что перехожу границы. Знала, что она только и ждёт повода. Но я не могла молчать. Слишком много я промолчала в приюте. Слишком много раз опускала глаза, когда надо было смотреть прямо. Её глаза сузились. На мгновение мне показалось, что она ударит меня. Но она только улыбнулась — той улыбкой, от которой у меня сводило зубы. — Вы будете наказаны, мисс Блэк-Лестрейндж. Сегодня вечером. В моём кабинете. — Я знаю, — ответила я. И я действительно знала. Гарри уже прошёл через это — я видела его руку, иссечённую тонкими красными линиями, которые складывались в слова «Я не должен лгать». Ли Джордан ходил с такими же шрамами после того, как пошутил на её уроке. Я знала, что это перо пишет кровью, что каждое движение оставляет на коже глубокий надрез, что боль не уходит даже после того, как перо откладывают в сторону. И я знала, что Амбридж изобрела его сама — это было её личное оружие, единственное в своём роде. Коридоры Хогвартса были пустыми. Луна светила в высокие окна, отбрасывая серебряные блики на каменный пол. Мои шаги эхом разносились под сводами, и казалось, что за мной кто-то идёт. Я обернулась — никого. Только моя тень, вытянутая и одинокая. Кабинет Амбридж был розовым — до тошноты. Всё: стены, портьеры, ковёр, даже её стол — было отделано в розовых тонах. На стульях лежали кружевные салфетки, на стенах висели тарелки с изображениями котят. Котята были везде — они мяукали, играли, пили молоко из блюдец. Мне казалось, что я попала в чей-то кошмарный сон. От этого розового цвета у меня начинала кружиться голова, а от мяуканья — сводить зубы. Я ненавидела этот кабинет. Ненавидела его так, что у меня сводило желудок. — Садитесь, — Амбридж указала на стул. Её улыбка была приторной, как сироп, но в глазах — холодный лёд. Я села. Кружевная салфетка кололась сквозь мантию. Я чувствовала, как её кружево впивается в кожу через ткань, и это раздражало ещё больше. — Вы знаете, зачем я вас вызвала, — сказала она, открывая ящик стола. — За правду, — ответила я. — За неподчинение, — поправила она, доставая длинную тонкую коробку. — За то, что вы не желаете понимать своё место. Она извлекла перо. Оно было блестящим, с очень острым кончиком, который светился в полумраке. Металлическое, холодное, злое. Я смотрела на него, и внутри всё сжималось. Мне хотелось выбежать, разбить это перо, сжечь этот кабинет. Но я сидела прямо. — Это особое перо, — сказала она, вертя его перед моими глазами. — Ему не нужны чернила. Оно пишет по-другому. Она положила передо мной лист пергамента. Он был белым, чистым, и я знала, что через минуту он станет красным. — Напишите «Я должна молчать». Столько раз, сколько потребуется, чтобы вы это запомнили. Я взяла перо. Оно было тяжёлым и холодным. Металл обжигал пальцы. Я сжала его сильнее, чувствуя, как острый кончик впивается в подушечку указательного пальца. Я написала первую букву — «Я». На кончике пера не было чернил, но на пергаменте появилась ровная линия. Я нажала сильнее — и почувствовала, как что-то острое впилось в тыльную сторону моей правой руки. Боль была резкой, как удар хлыста. Я вскрикнула — негромко, но от неожиданности. Моя рука дёрнулась, но я не выпустила перо. — Не останавливайтесь, — мягко сказала Амбридж. Она сидела напротив, сложив руки на столе, и наблюдала за мной, как кошка за мышкой. Я сжала челюсть и продолжила. Строка за строкой, слово за словом. «Я должна молчать». «Я должна молчать». «Я должна молчать». Кровь текла по пальцам, пачкала пергамент, капала на колени. Я чувствовала, как каждое новое слово режет кожу, как боль поднимается от руки к плечу, к шее, к вискам. Голова кружилась, перед глазами плыли розовые пятна. Но я не останавливалась. Я не дам ей удовольствия видеть мои слёзы. В голове крутились мысли. О приюте. О Молли, которая обнимала меня по утрам. О Сириусе, который говорил «настоящая Блэк не сдаётся». О Фреде, который ждал меня в коридоре. Они давали мне силы. Я писала и думала о них. О том, что эта боль — временная. А их любовь — нет. Через час — или через вечность, я не знала — она сказала: — Достаточно. Можете идти. Я встала. Ноги дрожали. Правая рука висела плетью, и из неё всё ещё сочилась кровь. Я посмотрела на неё — тонкие красные надрезы складывались в слова. «Я должна молчать». Шрам, который останется навсегда. Я не плакала. Не показала слабости. — Спокойной ночи, профессор, — сказала я и вышла. Фред ждал меня в коридоре. Он стоял, прислонившись к стене, и когда я появилась, шагнул ко мне. — Что она сделала? — спросил он, беря меня за плечи. Его руки были тёплыми, и я чувствовала, как они дрожат. Я молча протянула ему правую руку. Он взял её осторожно, как хрупкую вещь, и провёл пальцем по шрамам — едва касаясь, чтобы не причинить боль. Его пальцы дрожали. — Я убью её когда нибуть, — сказал он тихо. В его голосе не было шутки. — Не надо, — ответила я. — Она того не стоит. — Твоя рука... — Заживёт. — Шрамы останутся, — он посмотрел мне в глаза. — Как у Гарри. — Значит, я буду помнить, что не сдалась. Он обнял меня. Я уткнулась носом в его плечо, чувствуя, как слёзы наконец текут по щекам. Но я плакала не от боли. От облегчения. От того, что он рядом. Мы стояли так в пустом коридоре, и я чувствовала, как его сердце бьётся ровно. И верила, что всё будет хорошо. Потому что он рядом. *** Вскоре Амбридж начала наказывать не только меня и Гарри. Мы всей группой пятого курса сидели в её кабинете или в коридорах, переписывая бесконечные фразы. Младшие курсы плакали от боли — их руки были иссечены, как и мои. Я слышала их всхлипы в коридорах, видела, как они зажимают раны ладонями, и чувствовала, как внутри закипает злость. Это было несправедливо. Мы были детьми. Мы пришли в Хогвартс учиться, а нас наказывали за то, что мы хотели знать правду. Я смотрела на маленького первокурсника из Пуффендуя, который плакал, прижимая к груди иссечённую руку, и думала: что бы сказала Молли? Что бы сказал Сириус? Они бы не позволили этому случиться. Однажды в коридоре плакал мальчик — кажется, Майкл из Когтеврана. Он сидел на полу, прижав к груди иссечённую руку, и его плечи тряслись. Фред и Джордж подошли к нему первыми. — Эй, малыш, — сказал Фред, приседая рядом. Он положил руку на его плечо. — Не плачь. — Она сказала, что я буду писать, пока не перестану врать, — всхлипнул Майкл. — Но я не врал. — Знаем, — Джордж опустился на корточки с другой стороны. — Она просто злая тётка в розовом. Представь, что у неё вместо головы — воздушный шарик, который вот-вот лопнет. — А когда она говорит, представляй, что это мяуканье котёнка, который застрял в банке с вареньем, — добавил Фред. Майкл шмыгнул носом и слабо улыбнулся. — Правда? — Правда, — хором сказали близнецы. Я села рядом с ним с другой стороны и погладила его здоровую руку — ту, на которой ещё не было шрамов. Мои пальцы были холодными, но я старалась, чтобы прикосновение было мягким. — Будет больно, — сказала я тихо. — Но ты справишься. Ты сильнее, чем она думает. — Вы не боитесь её? — спросил Майкл, поднимая на меня заплаканные глаза. — Боюсь, — честно ответила я. — Но я не показываю это. Покажешь страх — она победит. Майкл кивнул и вытер слёзы рукавом. Фред помог ему подняться, а Джордж похлопал по спине. — Иди в гостиную, — сказал Фред. — Выпей чаю с мёдом. И забудь про эту розовую жабу. — А если она снова вызовет? — прошептал Майкл. — Тогда ты снова представишь, что она воздушный шарик, — ответил Джордж. — И напишешь эти дурацкие строки, зная, что они ничего не значат. Майкл ушёл. Я смотрела ему вслед, чувствуя, как внутри поднимается что-то тёплое. Хоть я и безумная по словам Амбридж, но сострадание и чувства у меня остались. Их не выжгла ни приютская жестокость, ни кровь Пожирателей смерти. Они были моими. Только моими. — Ты молодец, — шепнул Фред, беря меня за руку. — Я просто делаю то, что должна, — ответила я. Вскоре близнецы получили своё наказание. За драку с Драко Малфоем во время квиддичного матча. Амбридж запретила им играть в квиддич — навсегда. Я помнила тот день: близнецы вернулись в гостиную злые, но с довольными ухмылками. Я сидела на диване, читая книгу, но когда они вошли, я отложила её. — Ну что? — спросил Рон, откладывая в сторону учебник. — Нам запретили играть в квиддич, — сказал Фред, плюхаясь в кресло. Он откинул голову на спинку и закрыл глаза. — Навсегда, — добавил Джордж, усаживаясь на подлокотник. — И вы рады? — Мы Малфою по роже дали, — ответил Фред, открывая глаза и потирая костяшки. —Говорят, у него теперь будет синяк на пол-лица. — Он этого заслужил, — сказал Джордж. — Заслужил давно. Ещё за все эти годы, что он называл нас «кровными предателями». — Но квиддич? — Рон не понимал. — Вы любили квиддич. — Мы любили бить Малфоя больше, — хором ответили близнецы, и в их голосах не было сомнений. Фред даже приподнял бровь, как будто удивлялся, что Рон этого не понимает. Я смотрела на них и улыбалась. Они были другими. Не такими, как все. Их оптимизм был заразным, даже когда всё шло не так. Я чувствовала, как напряжение внутри меня отпускает. Рядом с ними даже наказание казалось не таким страшным. — А что теперь будете делать по вечерам? — спросила я. — Изобретать новые вредилки, — сказал Фред. — Тестировать их на первокурсниках, — добавил Джордж. — И на тебе, — хором закончили они. — Я уже проходила ваши тесты, — вздохнула я, вспоминая вкус рвоты и обморочные орешки. — Значит, пройдёшь ещё раз, — улыбнулся Фред, и его глаза блеснули. Гермиона, как всегда, мыслила на шаг вперёд. Она собрала нас в гостиной Гриффиндора. Мы расселись на диванах и креслах, кто-то на полу. Я сидела рядом с Фредом, чувствуя тепло его руки на своей талии. — Амбридж не даст нам ничего, кроме теории, — сказала она, стоя перед камином. Огонь освещал её лицо, делая тени под глазами глубже. — Мы должны учиться сами. — У кого? — спросил Симус, сидевший на подлокотнике. — У Гарри, — ответила Гермиона. — У него есть опыт. Он сражался с Волан-де-Мортом. Он знает заклинания, которые нужны в бою. Гарри покраснел, но не возражал. Он сидел на диване, сцепив руки, и смотрел в пол. Я видела, как его пальцы сжимаются и разжимаются. — Мы создадим организацию, — продолжила Гермиона. — Но это должно быть тайно. Если Амбридж узнает... — Нас выгонят, — закончил Рон. — Или хуже, — добавил Фред. — Я согласен, — сказал Гарри, поднимая голову. В его глазах горела решимость. — Я тоже, — сказала я. Название придумали не сразу. Чжоу Чанг — девушка из Когтеврана с длинными чёрными волосами — предложила «Оборонное Движение». Джинни, сидевшая рядом со мной, усмехнулась: — Расшифруем как «Отряд Дамблдора». Это будет насмешка над Министерством. Они и так думают, что Дамблдор собирает армию. — Отлично, — сказал Гарри. — Отряд Дамблдора. ОД. — Аббревиатура та же, а смысл другой, — заметил Рон. — В этом и суть, — ответила Джинни. Мы подписали волшебный список — каждый своей палочкой. Я смотрела на свою руку — шрамы от пера Амбридж всё ещё были видны, красные, болезненные — и думала, что это мой вклад. Моё обещание. Не сдаваться. Я не лезла в разговор. Сидела рядом с Фредом, чувствуя тепло его руки на своей талии, и слушала. Гермиона говорила о планах, Гарри кивал, Рон задавал вопросы, близнецы вставляли шутки. Я понимала: они делают то, что нужно. Моё дело — идти за ними. Первое организационное заседание состоялось в Хогсмиде, в кабаке «Кабанья голова». Мы шли туда под вечер, и небо было багровым, как разлитая кровь. Кабак стоял в самом конце деревни — мрачное место с низким потолком, закопчёнными стенами и хозяйкой, которая смотрела на нас с подозрением. Мы сидели за длинным деревянным столом, и я чувствовала, как напряжены все. — Здесь безопасно? — спросил Рон, оглядываясь. — Надеюсь, — ответила Гермиона. Гарри встал и оглядел всех. — Спасибо, что пришли, — сказал он. — Мы собрались, чтобы учиться защищать себя. Потому что в школе нас этому не научат. — Амбридж — дура, — сказал Фред. — Это не новость, — добавил Джордж. — Спорим, она носит розовое, потому что её истинный цвет — крысиный? — спросил Фред, наклоняясь вперёд. — Крысы не носят розовое, — возразил Джордж, качая головой. — Они носят серое. Как её душа. — А я думаю, она просто красит волосы в розовый, чтобы отвлечь внимание от того, что у неё вместо сердца — сушёная слива, — сказал Фред, и его глаза блеснули. — Отличная теория, — кивнул Джордж. — Проверим? — Как? — На следующем уроке спросим, любит ли она сушёные сливы. — Она вычтет баллы. — Мы к этому привыкли. Гарри усмехнулся. — Если вы готовы — подпишите список. Все подписали. Я — последней. Моя палочка коснулась пергамента, и моё имя загорелось золотыми буквами. Эстра Блэк-Лестрейндж. Через несколько дней Гарри сообщил про Добби — домовой эльф с большими блестящими глазами — рассказал Гарри о Выручай-комнате. Мы нашли её на седьмом этаже, напротив гобелена с изображением пьяных троллей. Три шага туда-обратно, думая о том, что нам нужно, — и на стене появилась гладкая дверь. — Невероятно, — прошептала Гермиона. Мы вошли. Просторный зал с высокими потолками, мягким светом, манекенами для отработки заклинаний, подушками для падения, книжными полками с учебниками по защитной магии. В углу стоял небольшой помост для дуэлей. — Это идеальное место, — сказал Гарри. На первом собрании Гарри утвердили руководителем. Он встал в центр комнаты, и все расселись вокруг — на полу, на подушках, на импровизированных скамейках. — Начнём с разоружающего заклинания, — сказал Гарри. — Экспеллиармус. Кто знает? Мы тренировались. Гарри показывал, мы повторяли. Гермиона, как всегда, была лучшей. Рон — чуть хуже. Когда Гермиона применила заклинание на Роне, он отлетел на пару метров и шмякнулся на подушки. — Ты сказала «легонько»! — возмутился Рон, потирая спину и выбираясь из кучи подушек. — Я сказала «попробуй», — ответила Гермиона, пряча улыбку и опуская палочку. — Ты быстрее меня! — Это не сложно. — Легко тебе говорить, — проворчал Рон, отряхивая мантию. Фред и Джордж наблюдали за этим с большим удовольствием. — Бедный Рон, — сказал Фред. — Его девушка сильнее его. — Она не моя девушка! — крикнул Рон, краснея. — Тогда почему ты так громко кричишь? — спросил Джордж. — Это от удара! — Конечно, от удара, — хором ответили близнецы и обменялись понимающими взглядами. Я практиковалась с палочкой. Заклинания, которые я уже изучала благодаря Сириусу и Люпину, получались у меня хорошо. Но я хотела большего. Близнецы помогали мне — шутили, подкалывали, но никогда не насмехались. — Ты слишком напряжена, — говорил Фред, подходя ко мне. Он вставал сзади, клал руку мне на талию и наклонялся к уху. — Расслабь руку. Чувствуй магию, не заставляй её. — Легко сказать, — отвечала я, но улыбалась. — Я знаю. Но ты справишься. Он гладил меня по щеке, пока объяснял заклинание, и я чувствовала, как напряжение уходит. Его пальцы были тёплыми, и я закрывала глаза, чтобы сосредоточиться на его словах. Джордж стоял рядом, скрестив руки на груди, и лыбился. — Вы такие милые, что меня сейчас вырвет, — говорил он. — Завидуй молча, — отвечал Фред, не отрывая взгляда от меня. — Я не завидую. Я просто констатирую факт. — А ты не констатируй. — А я буду. — Тогда иди отсюда, — Фред махнул рукой. — Не пойду. Мне нравится смотреть, как ты краснеешь. — Я не краснею. — Краснеешь, ещё как, — Джордж подмигнул мне. Я тихо засмеялась и отвернулась к манекену. *** Но не все относились ко мне хорошо. После того, как Амбридж объявила всему классу, кто мои родители, некоторые добровольцы в Отряде смотрели на меня с подозрением. А то и с отвращением. Я чувствовала их взгляды — холодные, изучающие. Слышала шёпот за спиной. — Она дочь Беллатрисы Лестрейндж... — Той самой, которая пытала родителей Невилла... — Как она попала в Гриффиндор? — Наверное, шляпа ошиблась. Я сжимала кулаки, но молчала. Не лезла. Понимала — они делают то, что нужно. Моё дело — идти за ними, следовать их героизму. Но внутри было больно. Каждый шёпот был как удар ножом. Однажды после тренировки я вышла из Выручай-комнаты и увидела, как группа учеников из Когтеврана смотрит на меня. Одна из них — девушка с длинными русыми волосами — покачала головой и отвернулась. Другая что-то прошептала подруге, и они засмеялись. — Не обращай внимания, — сказал Фред, беря меня под руку. — Они правы, — ответила я. — Моя мать — монстр. — Ты — не она, — сказал Джордж, забирая мою сумку. — И они это знают. Им просто нужно на кого-то вылить свою злость. — Почему я? — Потому что ты сильная, — ответил Фред. — Слабых не бьют. Их жалеют. Я посмотрела на него. В его глазах была такая уверенность, что я почти поверила. — Ты справишься, — сказал он. — Я знаю, — ответила я. *** Малфой был хуже всех. Он издевался при каждой встрече — в коридорах, в Большом зале, даже на тренировках квиддича, на которые я иногда ходила смотреть. — Эй, Лестрейндж! — кричал он, когда я проходила мимо. Его бледное лицо расплывалось в надменной усмешке. — Покажи нам свою метку! Наверняка она уже проступила, да? Или ты ещё не успела поцеловать ноги Тёмному Лорду? Крэбб и Гойл ржали, как кони. Я останавливалась, смотрела на него, и внутри закипала злость. Но я молчала. Не давала ему удовольствия видеть мою боль. — Отойди, Малфой, — говорил Фред, появляясь за моей спиной. — А то что? — усмехался Драко. — Твоя девушка — будущая Пожирательница смерти. Ты знаешь это? — А ты — будущий никто, — отвечал Фред. — Как и твой отец. Малфой бледнел, сжимал кулаки, но уходил. Не потому, что боялся — потому что знал, что Фред сильнее. — Не обращай внимания, — шептал Фред, когда мы оставались вдвоём. — Я знаю, — отвечала я. — Но иногда трудно. — Знаю, — повторял он, обнимая меня. Мы стояли так в пустом коридоре, и я чувствовала, как его сердце бьётся ровно. И верила, что всё будет хорошо. Потому что он рядом. Потому что я не одна. После каждого собрания я выходила из Выручай-комнаты счастливой. Под руку с близнецами. С ними мне было легче общаться. Я тоже подшучивала над ними — наши шутки иногда были жестокими, но мы понимали друг друга. — Фред, ты сегодня опять чуть не поджог Гермиону, — сказала я, когда мы шли по коридору. — Это она виновата, — ответил Фред. — Она стояла слишком близко к манекену. — Ты целился в неё. — Я целился в манекен. Просто у неё такая же причёска. — У манекена нет причёски, — заметил Джордж. — Тогда это была случайность, — Фред пожал плечами. — Случайность, которая чуть не подпалила брови лучшей ученице Хогвартса, — усмехнулась я. — Зато теперь она знает, что нужно держаться подальше от моей палочки, — Фред подмигнул. Джордж закатил глаза. — Вы оба невыносимы. — Зато весело, — хором ответили мы. Однажды даже близнецы решили испытать на мне свои новые конфеты. Фред протянул мне маленький батончик в яркой обёртке. — Это блевальный батончик, — сказал он. — Хочешь попробовать? — Что он делает? — спросила я с подозрением, разглядывая обёртку. — Заставляет тебя блевать, — ответил Джордж. — Но всего пару минут. Потом всё проходит. — И зачем мне это? — Для науки, — хором ответили близнецы. Фред прижал руку к сердцу, изображая оскорблённого учёного. Я вздохнула и развернула батончик. Откусила кусочек. Через секунду меня почти вывернуло наружу, живот заболел в этот момент и все что я ела за сегодня чуть не вышло через рот и нос. Фред и Джордж стояли рядом и лыбились во все зубы. — Вы... идиоты, — прохрипела я, вытирая рот рукавом. — Знаем, — ответили они. — Но зато мы знаем, что батончик почти работает. — А ты — что больше никогда не будешь брать у нас еду, — добавил Джордж. — Я уже это знала, — сказала я. — Ещё после той конфеты со вкусом рвоты в Норе. — Это была классика, — мечтательно сказал Фред. — Мы её переделали. — Теперь она пахнет клубникой, — добавил Джордж. — Вы ужасны. — Спасибо. Я шла между ними, чувствуя, как боль от перьев Амбридж постепенно уходит. Не потому, что раны заживали — потому что рядом были они. С ними я забывала о розовых кардиганах, о шрамах на руке, о шёпоте за спиной. С ними я была просто Эстрой — девушкой, которая умеет шутить, смеяться и не сдаваться. — Знаете, — сказала я, когда мы подходили к портрету Полной Дамы, — вы, наверное, единственные, кто не смотрит на меня как на будущую Пожирательницу смерти. — А мы и не смотрим, — сказал Фред. — Мы смотрим на тебя как на девушку, которая спит в моей кровати. — И как на ту, кто выжила после блевального батончика, — добавил Джордж. — Это дорогого стоит. — Пароль? — спросила Полная Дама, скрестив руки на груди. — Блевальный батончик, — хором сказали близнецы. — Что? — портрет возмутился. — Шутим, — ответил Фред. — Пароль — «Сладкая жизнь». — Не смешно, — буркнула Дама, но открыла проход. Мы вошли в гостиную. Я села на диван, и Фред опустился рядом. Джордж плюхнулся в кресло напротив, вытянув ноги. — Ну что, — сказал он. — Завтра опять собрание. — И опять Амбридж будет нас ненавидеть, — добавил Фред. — А мы будем её бесить, — сказала я. — Это наша работа, — хором ответили близнецы. Я улыбнулась. И подумала: может быть, всё действительно будет хорошо. Потому что я не одна. И эти двое — с их дурацкими шутками, опасными конфетами и бесконечной преданностью — всегда будут рядом. Им всё равно, чья я дочь. Им важно, кто я есть. Я закрыла глаза и прислонилась к плечу Фреда. Его рука обняла меня, и я почувствовала, как тепло разливается по телу. Завтра будет новый день. Новая битва. Но сегодня я могла просто быть собой. И этого было достаточно. *** Это случилось в одно серое утро, когда ноябрьский туман ещё не рассеялся над Хогвартсом, а в Большом зале пахло сыростью и подгоревшими тостами. Дамблдор поднялся со своего места, и зал затих. Я сидела между Джинни и Невиллом, сжимая в руках кружку с тыквенным соком. Фред был на другом конце стола, среди семикурсников, и я краем глаза видела, как он отодвинул тарелку и выпрямился. — Сегодня утром я получил письмо от Министерства магии, — сказал Дамблдор, и его голос был спокойным, но в нём чувствовалась сталь. — Профессор Долорес Амбридж назначена Генеральным инспектором Хогвартса. С этого момента она уполномочена совершать любые действия, чтобы остановить упадок нашей школы. Зал взорвался шёпотом. Кто-то возмущённо вскрикнул, кто-то засмеялся, кто-то просто вытаращил глаза. Я смотрела на Амбридж, которая сидела за преподавательским столом, сложив руки на груди. Её улыбка была приторной, но в глазах — холодное торжество. Она ждала этого момента. Она жаждала власти. Я чувствовала это кожей. В голове всплыли слова, которые я когда-то слышала от Сириуса и читала его письма: «Амбридж в школе была незаметной, её не ценили. Теперь она вернулась, чтобы отомстить». И я поняла, что он был прав. Она не хотела учить нас. Она хотела управлять нами. Она хотела задушить всё, что мы любили в Хогвартсе. С того дня всё пошло по-другому. Амбридж начала издавать декреты. Один за другим. Они появлялись на стенах, на дверях классных комнат, даже в туалетах — розовые пергаменты с жирными буквами, от которых у меня сводило зубы. Первый декрет запрещал собираться в группы больше трёх человек. Мы шли по коридору — я, Фред и Джордж — и остановились перед свежевывешенным объявлением. — Это безумие, — сказала я, читая текст. — Она не имеет права. — Имеет, — ответил Джордж. — Она теперь — Генеральный инспектор. — Звучит как «Генеральная жаба», — добавил Фред, и я невольно улыбнулась. Второй декрет требовал, чтобы все кружки и команды прошли утверждение своих составов у Генерального инспектора. Гермиона побледнела, когда прочитала его. Отряд Дамблдора был под угрозой. — Мы должны быть осторожнее, — сказала она на следующем собрании в Выручай-комнате. — Если Амбридж узнает... — Не узнает, — ответил Гарри. — Мы будем собираться реже. И внимательнее следить за выходом. — А если кто-то из членов отряда проболтается? — спросил Рон. — Никто не проболтается, — твёрдо сказал Гарри. — Мы подписали волшебный список. Клятва молчания. Я смотрела на свои шрамы на правой руке — они всё ещё были красными, болезненными — и думала, что эта клятва сильнее любого декрета. Третий декрет был самым унизительным. Он ограничивал расстояние между студентами мужского и женского пола. Нам запрещалось находиться друг от друга на расстоянии меньше определённого количества дюймов. Я читала этот декрет, стоя в коридоре, и чувствовала, как внутри закипает злость. — Это про нас? — спросил Фред, подходя ко мне. — Это про всех, — ответила я. — А если я хочу взять тебя за руку? — Тогда мы будем нарушать декрет. — Я люблю нарушать правила, — он улыбнулся и взял меня за руку. Я не отняла. Но на уроках мы не виделись. Фред учился на седьмом курсе, я — на пятом. Наши расписания не совпадали, и большую часть дня я проводила без него. Я сидела на зельях рядом с Невиллом, на трансфигурации — с Гарри и Роном, на защите — с Гермионой. А Фред был где-то там, на другом этаже, в другом крыле замка. Иногда я видела его мельком в Большом зале или в коридоре, и моё сердце пропускало удар. Но мы не могли остановиться, не могли поговорить. Только короткий взгляд, только лёгкое прикосновение, когда никто не видел. Зато по вечерам, когда Хогвартс затихал и только Филч бродил по коридорам со своей кошкой, мы встречались. Я выходила из гостиной Гриффиндора, и Фред уже ждал меня у портрета Полной Дамы. — Ты долго, — говорил он, беря меня за руку. — Пришлось ждать, пока Рон перестанет храпеть в стороне ваших комнат, — отвечала я. Мы шли по тёмным коридорам. Наши шаги были тихими, почти бесшумными. Луна светила в высокие окна, отбрасывая серебряные блики на каменный пол. Мы поднимались на астрономическую башню — туда, где никто не мешал, где можно было говорить шёпотом и чувствовать ветер в лицо. — Как прошёл день? — спрашивал Фред, когда мы садились на подоконник. — Ужасно, — отвечала я. — Амбридж опять придиралась к Гарри. Сказала, что он распространяет ложные слухи. — А ты? — Меня она не трогала. Сегодня. — Она боится тебя, — говорил Фред мне на ушко, а сам обнимал меня со спины и прижимая к своей груди. Я могла запрокинуть голову и только тогда б я увидела его лицо, настолько он был высоким по сравнению со мной — Или просто ждёт момента. Фред сам по себе был более дерзким по сравнению с братом. Он часто выступает инициатором проказ и розыгрышей, любит быть в центре внимания. Ое был острым на язык, решительным и храбрым, он повесился заставить людей улыбаться даже в тёмном время. Этим он мне и нравился. Мы могли так стоять часами. Говорили о всякой ерунде — о квиддиче, о вредилках, о том, как Джордж опять подложил блевальный батончик в тарелку Рона. Я смеялась, прижимаясь к его плечу, и забывала о декретах, о перьях, о шрамах. Забывала о том, что в мире есть Амбридж и Волан-де-Морт. — Ты боишься? — спросил он однажды. — Чего? — Что нас заставят расстаться. Что она издаст декрет, запрещающий нам видеться. — Не издаст, — ответила я. — Она не знает о нас. — А если узнает? — Тогда мы будем встречаться тайно, — я подняла на него глаза. — Как сейчас. Он улыбнулся и поцеловал меня в лоб. *** Зимой случилось то, что заставило Амбридж впервые потерять контроль. Гарри дал интервью Рите Скитер — той самой журналистке, которая писала о Турнире Трёх Волшебников. Интервью вышло в «Придире» — маленьком журнале, который раньше никто не читал. Но Амбридж, как всегда, перехитрила саму себя. Она издала декрет, запрещающий читать «Придиру». И тогда все — абсолютно все — захотели его прочитать. — Ты видел это? — спросил Джордж, влетая в гостиную с журналом в руках. — Что там? — я отложила учебник. — Гарри рассказал всё. Про Волан-де-Морта, про Пожирателей смерти, про то, как Министерство вредит Дамблдору. Фред сел рядом, и мы вместе читали статью. Гарри назвал имена. Моих родителей — Беллатрису и Родольфуса Лестрейндж. Люциуса Малфоя. Антонина Долохова. Я смотрела на эти имена, и внутри всё сжималось. Моя кровь. Моя семья. Моё проклятие. — Ты в порядке? — спросил Фред, заметив, что я побледнела. — Да, — ответила я. — Просто странно видеть их имена напечатанными. — Они не ты, — сказал он. — Ты — не они. — Знаю, — я вздохнула. — Но всё равно. Вся школа говорила об этом интервью. Даже слизеринцы — те, кто поддерживал Амбридж, — перешёптывались в коридорах. Гарри стал героем для одних и предателем для других. Но он не боялся. Я видела его в Большом зале — он сидел с Джинни, и его лицо было спокойным. — Ты молодец, — сказала я ему на перемене. — Я сделал то, что должен был, — ответил он. — Она тебя ненавидит. — Она всех ненавидит. Амбридж не сдавалась. Она начала инспектировать преподавателей. Её целью стали те, кто, по её мнению, были слабыми. Сивилла Трелони — профессор прорицания. Рубеус Хагрид — профессор ухода за магическими существами. Я помнила тот день, когда Хагрид вернулся в свой домик после инспекции. Он был бледным, растерянным, и его огромные руки дрожали. — Она сказала, что я не справляюсь, — говорил он Гарри. — Что я ставлю учеников в опасность. — Это неправда, — ответил Гарри. — Ты лучший профессор. — Она назначила мне испытательный срок, — Хагрид вытер глаза рукавом. — Если я не докажу, что достоин... — Докажешь, — сказала Гермиона. — Мы поможем. Трелони было ещё хуже. Амбридж приходила на её уроки, сидела в углу и записывала каждое её слово. Профессор прорицания побледнела, похудела и перестала выходить в Большой зал. Говорили, что Амбридж хочет уволить её и найти замену. — Она не остановится, — сказала я Фреду, когда мы сидели на астрономической башне. — Она уволит всех, кого сможет. — Не уволит, — ответил он. — Дамблдор не позволит. — Дамблдор не всесилен. — Но он умнее её. Я прижалась к нему, чувствуя, как ветер играет с моими волосами. Внизу, у Чёрного озера, кто-то кричал. В замке горели огни. А мы сидели на башне, и мир казался таким далёким и таким хрупким. — Знаешь, — сказала я, — я боюсь не Амбридж. — А чего? — Что однажды она добьётся своего. Что Хогвартс перестанет быть Хогвартсом. — Не перестанет, — сказал Фред. — Пока мы здесь — не перестанет. Я посмотрела на него. На его веснушки, на рыжие волосы, на серые глаза, которые блестели в лунном свете. — Ты веришь в это? — Верю, — ответил он. — И ты верь. Я кивнула. И мы сидели так до тех пор, пока не начал брезжить рассвет. *** На следующий день я увидела новый декрет на стене. Он запрещал преподавателям сообщать ученикам любые сведения, не касающиеся преподаваемого предмета. Профессора больше не могли обсуждать с нами положение дел в школе. — Это конец, — сказал Рон, читая объявление. — Нет, — ответил Гарри. — Это только начало. Я смотрела на розовый пергамент и чувствовала, как внутри закипает злость. Она затыкала рты преподавателям. Она затыкала рты нам. Но она не могла затыкать наши сердца. В тот вечер я снова встретилась с Фредом на астрономической башне. Мы стояли у перил, глядя на звёзды. — Что будет, когда она запретит нам встречаться? — спросила я. — Мы же будем встречаться тайно, — ответил он. — А если она запретит нам даже смотреть друг на друга? — Я буду смотреть на тебя украдкой. — А если она отправит меня в Азкабан?— Эти слова казались детскими по сравнению с тем, что происходит у нас за спиной, но от моей детской наивности у Фреда проступила улыбка на лице. — Я пойду за тобой где бы ты не была,— Его голос прозвучал эхом в голове, он готов был идти за мной на край света? — Ты правда так думаешь? — Я знаю, — сказал он. Он поцеловал меня. И в этом поцелуе было всё: и страх, и надежда, и обещание, что мы не сдадимся. А внизу, в замке, горел свет. И Амбридж думала, что победила. Но она ошибалась.