В тот день, когда зажглась звезда

Запах казённого супа — вот что помнится лучше всего. Не еды, нет, а именно запаха: смесь подгоревшего лука, затхлой воды и металлического привкуса старой кастрюли. Каждое утро этот запах просачивается сквозь щели в полу, поднимается по лестнице и добирается до второго этажа, где спят девочки. Там, в комнате на шестерых, он смешивается с сыростью, исходящей от стен, и въедается в подушку. Кровати здесь как лопаты — узкие, с продавленными сетками. Всю ночь ржавые пружины впиваются в спину, напоминая: это не дом, даже не ночлежка. Просто место, где тебя терпят. Четырнадцать зим. Четырнадцать раз стёкла затягивало ледяными узорами, а единственным одеялом служило чьё-то старое пальто, перешитое неизвестно когда. Четырнадцать лет чужих носков — разношенных, с катышками, которые колют пальцы. Воспитательница миссис Торн говорит: «Благодари, что есть что надеть». И голос у неё такой, словно она выдаёт не милостыню, а королевскую награду. Но злость приходит не в минуты лишений. Странное дело — к ним привыкаешь. Злость приходит ночью, когда в окно, сквозь грязное стекло, пробивается лунный свет. Тогда в комнате становится тихо. Три девочки слева сопят в подушки. Две справа делятся шёпотом очередной сплетней. А я просто лежу и смотрю в потолок. На потолке трещина. Она напоминает карту — ветвистую реку, разбегающуюся на мелкие ручейки. В детстве представлялось, что по этой реке плывёт кораблик. Маленький, из щепки, с парусом из носового платка. И что где-то там, за линией трещины, есть берег, где ждут. Теперь кораблик давно утонул. Правда всплыла случайно, как всегда и бывает. В девять лет — в том возрасте, когда другие дети ещё верят в сказки, но уже достаточно большие, чтобы причинять боль. Меня отправили в подвал за мешком картошки. И там, среди пыльных коробок, наткнулась на женщину — миссис Хендерсон, которая приносила гуманитарную помощь. Та разбирала пакеты и ворчала себе под нос. — Блэк… Блэк-Лестрейндж… — бормотала она, перебирая какие-то бумаги. — Куда ж ты теперь? Ребёнка-то жалко. Двойная фамилия, а в приют. Чистокровная ведь. Волшебный мир, тоже мне. Сердце тогда пропустило удар. Не от страха — от узнавания. Словно где-то глубоко, в костях, всегда знали: ты не отсюда. Кожа помнит другое прикосновение ветра, пальцы — другой вес. Из подвала вышла не с картошкой. В руках был мятый конверт, который миссис Хендерсон выронила. На нём чернели буквы: «Э. Б.-Л.». Эстра Блэк-Лестрейндж. Двойная фамилия. Как клеймо. Как напоминание о том, что тебя кто-то зачал, дал две чёрные ветки рода, а потом выбросил. Иногда, в редких документах приюта, эта фамилия проскальзывала — в старых ведомостях, в запросе из муниципалитета. Её быстро зачёркивали и писали просто «Блэк». Или вовсе оставляли пустую графу. Словно боялись, что двойное имя притянет беду. Но оно уже притянуло. Меня. Не Смит, не Джонс, не неизвестно чья. Блэк-Лестрейндж. Как та трещина на потолке — чёрная, глубокая, ветвистая. Как злость, которая теперь сворачивается в груди тугой пружиной. Никто не искал. Никто не приходил. Ни тётки, ни бабки, ни дальней родни, которая, как позже выяснилось из обрывков разговоров, была «одной из древнейших семей». Сидят там, в своих поместьях, пьют чай из фарфора и знать не знают, что где-то в этом прогнившем мире спит их кровь на сетке продавленной кровати. А мать? Что с ней? Почему новорождённую — свою, выношенную, выстраданную — суют в казённые руки, как котёнка в мешок? Этот вопрос не даёт спать. Он кипит в венах вместе с кровью, вырывается наружу в те минуты, когда остаюсь одна и могу позволить себе колдовать. Да, умею. Чуточку. Совсем чуть-чуть, чтобы не спалиться, как говорил один из старших мальчишек. Люблю цветы. Дикие, те, что пробиваются сквозь асфальт за забором приюта. Ромашки с обломанными лепестками, одуванчики, чьи пушистые головы тут же срывают малыши. Срываю их тайком, зажимаю в кулак и жду. И они парят. Сначала отрываются от ладони, словно нехотя, потом набирают высоту — белые, жёлтые, лиловые пятна в сером утреннем свете. Кружатся вокруг головы, как маленькие планеты. Секунда — и над бетонной стеной расцветает невесомый сад. Это единственная красота, которую не могут отнять. Единственное «спасибо», которое тело говорит само себе: смотри, ты жива, ты умеешь создавать невозможное. Но потом цветы падают. Всегда падают. Потому что волосы грязные, под ногтями — чёрная кайма, а во рту — привкус чечевичной похлёбки. Магия не делает кровать мягче. Она не закрывает щели в окнах и не стирает чужие пятна с платья, которое досталось от девочки, умершей от воспаления лёгких три года назад. И тогда злость поднимается снова. Уже не детская, не капризная — взрослая, тяжёлая, как те самые казённые ложки, которыми разливают суп. Почему я? Почему не кто-то другой? Почему эти стены, этот запах, эта жизнь — если где-то существует мир, где цветы парят не украдкой, а на глазах у всех? Где кровати, наверное, заправлены свежим бельём, а на завтрак — не чёрствый хлеб с маргарином. Стою у окна в туалетной комнате. Стекло заклеено газетой в том месте, где выбили. Сквозь дыру пробивается уличный свет. За забором суетятся люди, едут машины, кто-то смеётся. Обычный мир. Слепой мир. А в ладони дрожит одуванчик. Последний в этом сезоне. — Ну, — шепчу в пустоту. — Давай. Одуванчик взлетает. Но на этот раз не улыбаюсь. Пальцы сжимаются в кулак так сильно, что ногти впиваются в кожу. Не просила родиться в богатстве. Не просила замков и эльфов. Просила только одного: чтобы кто-то объяснил. Пришёл бы, сел на край этой проклятой железной кровати и сказал: «Ты не случайно здесь. Ты нужна. Ты — Блэк-Лестрейндж». Но тишина — единственный ответ. И тогда, в этой казённой тишине, даю себе слово. Тихо, так, чтобы не услышали спящие соседки. Не клятву — решение. Злое, холодное, как луна за окном. Найду их всех. Семью матери. Тех, кто не знал. Или тех, кто сделал вид. Спрошу в глаза: почему? А пока — только этот одуванчик, кружащийся под заклеенным газетой стеклом. И тишина. Такая густая, что можно резать ножом. Такая одинокая, что кажется — нет на свете ничего, кроме этой комнаты, этого запаха и этого парящего цветка, который вот-вот упадёт. Утро в приюте начинается не со света — с шума. Первым просыпается пол: скрип, стон, будто под половицами кто-то живой и очень старый. Потом чей-то кашель. Потом голос миссис Торн из коридора: «Подъём, пташки, завтрак через десять минут». «Пташки». Смешное слово для места, где ни одна птица не запела бы добровольно. Вставать не хочется никогда. Тело — мешок с костями, которые за ночь успели сродниться с пружинами. Каждое движение отдаётся в позвоночнике тупой болью. Но надо. Всегда «надо». В туалетной комнате на шесть девочек одно зеркало. Оно висит криво, в правом верхнем углу — паутина трещин, расходящихся веером. В этом зеркале никто не выглядит красивым. Но особенно — одна. Из трещин навстречу смотрит бледное лицо. Слишком бледное для ребёнка, который никогда не видел парного молока или свежего мяса. Фарфоровая кожа — так, наверное, сказали бы те, кто любит красивые слова. Но здесь говорят иначе: «белая как смерть», «поганка», «вампирёнок». Кожа почти просвечивает, под ней на висках синеют тонкие жилки — словно кто-то разлил чернила под тонкую бумагу. И глаза. Тёмно-карие, почти чёрные. Зрачок в них не отличить, только в редкие секунды, когда свет падает точно под нужным углом, можно заметить, что внутри есть глубина. Обычно же они кажутся двумя чёрными льдинками. Никогда не знаешь, что за ними: слёзы или злость. Чаще — и то, и другое, но никто не умеет различать. Волосы — отдельная история. Длинные, тёмные, с упрямыми кудрями, которые не расчесать ни гребнем, ни пальцами. Они падают на плечи, на спину, закрывают половину лица, если дать им волю. В приюте требуют завязывать их в хвост или косу. Но к вечеру кудри всё равно вырываются, торчат во все стороны, как корни старого дерева. Младшие дети дразнят: «куст», «ведьмина метла». Не знают, как близки к истине. Рост — самое обидное. В двенадцать лет была самой маленькой в классе. В тринадцать — тоже. Сейчас, почти в пятнадцать, всё ещё приходится смотреть на сверстниц снизу вверх. Некоторые мальчишки из старшей группы называют «лилипутом». Один раз пнули рюкзак, другой раз толкнули в столовой — просто так, чтобы посмотреть, как маленькая злится. Злится, но дерётся. Потому что худая, как сухая ветка, зато пальцы цепкие, а в груди — такой ком ярости, что хватает на троих. Худоба не от природы. От постоянного недоедания. Ложка супа, кусок хлеба, иногда каша — если повариха не забыла помешать, и каша не подгорела. Тело помнит каждый пропущенный завтрак. Рёбра проступают под фарфоровой кожей, когда тянешься к верхней полке. Ключицы — как два острых камня. В зеркале иногда мелькает отражение, которое пугает саму себя: маленькая, тёмная, угловатая фигурка среди розовощёких толстушек из соседних комнат. «Не выросла», — шепчут за спиной. «Недокормыш». «Блоха». А хочется ответить: «Зато умею такое, что вам и не снилось». Но молчит. Пока молчит. Обычный день — это череда маленьких унижений. Стоять в очереди за едой, чувствуя, как платье (серое, бесформенное, с чужого плеча) висит мешком. Смотреть, как другим достаются добавки, а тебе — нет, потому что «маленькой хватит». Сидеть на уроках в местной школе — той, что рядом с приютом, — и слушать, как учительница путает фамилии: «Эстра… Блэк? Лестрейндж? Ах, да, у вас там двойная. Ну, неважно. Садитесь, мисс Двойная-Фамилия-Которую-Никто-Не-Помнит». Смешки. Всегда смешки. После школы — обязательная прогулка во дворе. Асфальт, ржавые качели, куст сирени, который никто не поливает, но он почему-то живёт. Под этим кустом любимое место. Там можно сесть на корточки, обхватить колени руками — длинные волосы падают вперёд, закрывая лицо, — и смотреть на муравьёв. Они маленькие, чёрные, снующие. Не спрашивают, почему ты такая. Не смеются. Вечером — душ. Ледяная вода из одной трубы на весь этаж. Кожа покрывается мурашками, волосы намокают тяжёлыми кудрями, становятся ещё темнее, почти смоляными. На спине, под лопаткой, есть родинка — маленькая, в форме запятой. Кто-то когда-то сказал, что это «метка ведьмы». Может быть. Ночью, когда все засыпают, пальцы начинают светиться. Не буквально, но внутри появляется то самое тепло, которое поднимается от груди к кончикам рук. Тогда, лёжа на животе и подперев голову кулаком, можно направить это тепло на комочек пыли на полу. Пылинка взлетает. Танцует в луче луны. Падает. Снова взлетает. Это не цветы. Но тоже что-то своё. Маленькое. Послушное. В такие минуты кажется, что тело — не враг. Худоба, маленький рост, тёмные глаза, непослушные кудри — это просто оболочка. А внутри — что-то другое. Что-то, что не сломали ни голодом, ни холодом, ни чужими насмешками. Но утром снова нужно вставать. Надевать чужие носки. Завязывать волосы в тугой узел. Идти мимо зеркала, не глядя в него, потому что там, в трещинах, живёт та, кого никто не ждёт. Маленькая, бледная, с почти чёрными глазами. Девочка с двумя фамилиями и ни одним домом. Обычный день. Ничем не лучше предыдущего. Ничем не хуже следующего. *** Очередь в столовую — это змея. Серая, ленивая, сварливая. Каждое утро она выползает из коридора первого этажа, обвивает дверь с облупившейся краской и медленно втягивается внутрь, туда, где пахнет кипячёным молоком и горелой крупой. В этой змее — свои правила: маленькие в голове, старшие в хвосте. Но хвост всегда норовит ужалить. Сегодня хвост — трое. Стоят прямо за спиной. Два года разницы — не много, но когда тебе почти пятнадцать, а им семнадцать, и каждый шире в плечах в два раза, разница превращается в пропасть. Их голоса — низкие, ломаные, с приютской хрипотцой — перекатываются через макушку, как камни по мостовой. — …да надоел ты со своим тетрисом, — лениво тянет первый. Тот, что слева. Рыжий, с обкусанными ногтями и переносицей в веснушках. — Квадратики складывать — это для детсада. Ты лучше «змейку» попробуй, там хоть мозги шевелятся. — У тебя мозгов — как у той змейки, только хвост от головы не отличишь, — огрызается второй. Коренастый, бычий. Спина, как стена из серого бетона. Шея короткая, кулаки — две гири. Третий молчит. Пока. Он тощий, с длинными руками и масляным взглядом. Стоит чуть поодаль, прислонившись к стене, и жуёт жвачку с таким видом, будто пережёвывает чужую жизнь. Голод скручивает желудок в узел. Вчерашний ужин был жидким — одна вода да несколько кусочков моркови, плавающих в ней как утопленники. Тело помнит каждую пропущенную калорию, и от этого разговор про игры кажется таким же далёким, как прошлогодний снег. Но слух — враг. Он не выключается. — Слышь, — голос Рыжего становится тише, но от этого не мягче. Скорее — маслянее. — А погляди на эту. Перед нами. Спина холодеет. Не от страха — от предчувствия. Знает это чувство: за секунду до удара, за минуту до плевка в душу. Кожа на затылке начинает зудеть, словно по ней ползут муравьи. — Блоха, — хмыкает Бычий, кивая в затылок. — Малявка худая. Куда её вообще в общую очередь? Ей бы в приют для собак. Там хоть место по размеру найдётся. — Да уж, — подхватывает Рыжий. — Смотрю на неё и думаю: то ли девочка, то ли мокрица. Волосы — как метла, глаза — как две дыры в заборе. На ночь глядя испугаешься. Третий, Масляный, наконец раскрывает рот. Жвачка громко чавкает. — У неё, говорят, родители живы, — произносит он, и каждое слово вытекает медленно, как сопли. — Представляешь, пацаны? Не сдохли, не свалить. Сами сдали. Своими ручками принесли в приют и сунули, как ненужную вещь. — Да ладно? — Рыжий притворно округляет глаза. — И кто ж таких рожает? Наверное, уроды такие же. Мамка — алкашка, папка — псих. — А я слышал, — Бычий понижает голос до заговорщицкого шёпота, который слышит вся очередь, — у неё фамилия двойная. Блэк-Лестрейндж. Как у каких-то блатных. Только блатные, видать, от такой мрази отреклись. Потому что она позор рода. Смех. Короткий, горловой, с присвистом. Трое переглядываются, и этот взгляд — как нож, которым режут по живому. — А чё она вообще такая мелкая? — Масляный жуёт, не переставая. — Недокорм? Или карликовость? Смотрю ей лет десять на вид и рост соответствующий. И тощая такая. — Вшивая наверняка, — добавляет Бычий. — Все приютские вшивые. А эта особенно. Из неё же и вшей-то выкормить нечего, одни кости. — Ей не в собачий приют, — Рыжий уже не сдерживается, голос становится громче, чтобы слышали все, — ей в помойку. Там такие твари и живут. Крысы её за сестру примут. — А что с ней сделаешь? — философски замечает Масляный. — Папаша с мамашей не захотели возиться, вот и сплавили. Может, она и правда того… дефективная. Посмотри на неё — молчит, как рыба. Языка нет, что ли? — Есть, поди, — Бычий хмыкает. — Да только сказать нечего. Слова падают на спину, как горячие угли. Каждое — в позвоночник, каждое — под лопатку, туда, где та самая родинка, которую когда-то назвали «ведьминой меткой». Грудная клетка сжимается. Воздух становится плотным, как кисель, который давали на ужин в прошлый вторник. Пальцы сжимаются в кулаки — ногти впиваются в ладони, оставляя полумесяцы. — Эй, малявка, — Рыжий наклоняется прямо к уху, и его дыхание — кислое, с запахом вчерашней каши — касается щеки. — Слышишь, черноглазая? Ты вообще человек или так, недоразумение? Тебя мамка в роддоме перепутала с крысой? — Да не, — Бычий ржёт, — её мамка в роддоме не была. Её в мусорке нашли. Потому и фамилия такая — Блэк. Как мешок для мусора. Масляный давится жвачкой от смеха. — Слышь, — Бычий вдруг меняет тон на деловитый, — а давайте её проверим? Может, она и правда собака? Скажи «гав», малявка. Или хотя бы мяукни. Или ты только вшей кормить умеешь? Повернуться. Сказать. Заткнуть их. Эти три приказа бьются в висках в унисон с пульсом. Кровь стучит в ушах — гулко, как кулаком по двери. И вот — поворот. Тело разворачивается само, без команды. Короткое, костлявое, но пружинистое, как старый часовой механизм, который завели слишком сильно. Лицо поднимается — приходится смотреть снизу вверх, потому что эти трое возвышаются, как старые дубы, покрытые корой тупости. Тёмные волосы падают на лицо, кудри закрывают правый глаз. Левый — чёрный, бездонный — смотрит в упор, как дуло пистолета. — Вы, — голос выходит тихим, но в этой тишине — звон разбитого стекла. — Трое петухов, которые тетрис от змейки не отличат, собрались обсуждать чужую жизнь? Рыжий моргает. Бычий хмурится, брови съезжаются к переносице. Масляный перестаёт жевать. — Чего сказала, мелюзга? — Бычий делает полшага вперёд. Тень накрывает с головой, как туча. — Сказала, — каждое слово ледышка, которую выплёвываешь прямо в рожу, — что вы три дебила на одного. У вас мозгов на гранёный стакан не наскребётся. Очередь замирает. Даже повариха перестаёт стучать половником. — Ты, сучка малолетняя, — Рыжий краснеет, веснушки сливаются в одно пятно, — ты кому это сказала? — Тебе, рыжий недоносок, — голос не дрожит. Ни капли. — И твоему бычьему дружку. И этому, — кивок в сторону Масляного, — который жуёт как корова. — Ах ты, вшивая блоха! — Бычий сжимает кулаки, костяшки белеют. — Вшивая? — переспрашивает, и на губах появляется улыбка — кривая, злая, как царапина. — Да ты посмотри на себя, хрюн. Ты в зеркало-то давно видел? У тебя на роже прыщей больше, чем у меня волос на голове. И башка — как тыква. Мозгов ноль наверное. А про родителей моих заикнулся? — голос повышается, но не срывается, становится стальным. — Да у тебя самого, поди, папаша за решёткой, а мамаша по рукам ходит. Потому и ты такой — дешёвка с мясом. Рыжий открывает рот, но слова застревают в горле. Масляный поперхнулся жвачкой и теперь давится, красный как рак. — И не надо мне про собак, — продолжает, и язык работает сам, выплёвывая оскорбления одно за другим, как автомат. — Вы стадо баранов, которых и резать-то не за что. Вас и в собачий приют не возьмут — брезгуют. Вы отбросы приютские, которых и родная мать не полюбила, раз вы такие дебилы выросли. Бычий сжимает челюсти так, что желваки ходят ходуном. — Заткнись, падаль, — рычит он. — Заткнись, или я из тебя котлету сделаю. — Из меня? — голос становится сладким, как сироп, но в этой сладости яд. — Да ты даже тетрис не освоил. Ты задание по математике с тройкой натянул, а тут драться. Да у тебя рука отвалится, прежде чем ты до меня дотянешься, коротышка. Это слово — «коротышка» — попадает в цель. Бычий низкорослый для своих семнадцати, и это его больное место. Глаза наливаются кровью. — Сука… — выдыхает он. — Сука, я тебя… — Что? порвёшь? — перебивает. — Да ты даже штаны застегнуть не можешь правильно. Рыжий вдруг успокаивается — и это страшнее, чем крик. Он усмехается. — Слушай, Бык, — говорит он, не сводя с Эстры глаз, — а она забавная. Злая, как цепная собака. Только маленькая. На один удар — и всё, расклеится. — Попробуй, — холодно отвечает. — Подойди. Посмотрим, кто расклеится. Тишина длится секунду. Может, две. Потом Бычий делает шаг — и мир взрывается. Удар не видит — только чувствует. Скула — левая — встречается с костяшками. Голова дёргается вбок, как у тряпичной куклы, волосы летят на лицо, во рту — железный привкус. Губа разбита — кажется, изнутри. Язык чувствует солёное. Боль? Нет. Не успевает. На смену боли приходит то, что живёт в крови — древнее, звериное. Рык, вырвавшийся из груди, не похож на девичий. Это звук загнанной в угол крысы, которая решила, что будет рвать глотки, даже если сломают позвоночник. Тело бросается вперёд само, без команды. Руки — худые, цепкие, как корни — вцепляются в куртку Бычьего. Ногти — коротко остриженные, но острые — скребут по лицу, ищут глаза. Ноги — короткие, но быстрые — бьют куда-то в голень, в колено, в пах — без разбора, без правил. — Ах ты, мразь! — орёт Бычий, пытаясь отшвырнуть. Второй удар приходится в плечо — отбрасывает назад, к стене. Но не держится за стену. Отталкивается и летит снова. Волосы — тёмная метель — закрывают полмира. В этом хаосе есть только одна цель: тот, кто ударил первым. Бычий. Его нос — большой, мясистый, с горбинкой — оказывается прямо под кулаком. Кулак — маленький, костлявый, но сжатый так, что кости хрустят, — врезается в переносицу. Звук — как треск льда под ногой. Тёплая, липкая жидкость заливает пальцы. Кровь. Чужая. Горячая. Бычий взвизгивает — по-щенячьи, тонко — и заваливается назад, зажимая лицо ладонями. Между пальцами течёт алое, капает на серый линолеум. — Нос! — орёт он. — Она мне нос сломала, сука! Кто-то визжит — девочки из очереди. Кто-то кричит «разнимите!». Рыжий хватает за плечо, но в ответ получает локтем в солнечное сплетение и отлетает к стене, хватая ртом воздух. Масляный просто стоит с раскрытым ртом — жвачка выпала на пол. Пол уходит из-под ног — чьи-то грубые руки хватают за шиворот, отрывают от тела. Миссис Крабб, воспитательница с большими руками, трясёт как грушу. — Ах ты, дрянь! — её голос режет уши. — В кабинет! Быстро! И ты, и ты, и вы все трое! Марш! Дышит тяжело. Всё тело дрожит — мелкой, противной дрожью, которая не унимается. Кровь на костяшках — чужая, горячая — засыхает на ветру из открытой форточки. Губа саднит. Скула пульсирует. Но внутри — странное, пугающее чувство. Удовлетворение. Оно горит в груди ярче, чем боль. Оно шепчет: «Ты не проглотила. Ты ответила. И он теперь с разбитым носом, а ты стоишь. Маленькая, худая, с чёрными глазами — но стоишь». Кабинет заведующего пахнет так, словно здесь кто-то умер много лет назад, а тело так и не нашли — замуровали под половицами, заложили кирпичом в стене. Сладковатый, приторный, почти тошнотворный запах освежителя «морской бриз» давно проиграл войну. Он смешался с запахом старых бумаг — пожелтевших, хрустящих, пахнущих плесенью и чернилами, которые выцвели до коричневого. Добавьте сюда дешёвый табак, которым мистер Дорн дымил втихую у приоткрытой форточки, надеясь, что никто не заметит. И главное — запах казённого отчаяния. Он въелся в обои, в ковролин, в потолок за тридцать лет работы этого заведения. Его невозможно выветрить, даже если открыть все окна настежь. Лампы под потолком горят тускло — экономят, как всегда. Свет в них желтовато-болотный, какой бывает в дешёвых лампочках накаливания перед тем, как они перегорят. Он не разгоняет тьму по углам, а только подчёркивает её. В углу, на стене, тикают часы с маятником — старые, с деревянным корпусом, покрытым тёмным лаком, который пошёл мелкими трещинами. Маятник качается вправо-влево, вправо-влево, и каждый его удар отдаётся в висках глухой болью. Секундная стрелка дёргается рывками, словно ей тоже тяжело здесь находиться. Мистер Дорн сидит за столом, сложив пальцы домиком. Его руки — короткие, пухлые, с желтоватыми ногтями, которые он никогда не стрижёт достаточно коротко. На указательном пальце правой руки — стальное обручальное кольцо, въевшееся в кожу, потому что он не снимал его, наверное, лет тридцать. Очки в чёрной роговой оправе сползли на самый кончик носа — маленького, острого, как мышиный хвост. Из ноздрей торчат редкие седые волоски, которые шевелятся при каждом вздохе. Сквозь стёкла поблёскивают его глаза: блёклые, водянистые, с красными прожилками, похожими на карту рек во время половодья. Под нижними веками — мешки, синеватые, дряблые, как перезревшие сливы. На столе перед ним лежит моё личное дело. Серый картон, потёртые углы, на обложке — моя фамилия, выведенная шариковой ручкой: Блэк-Лестрейндж, Эстра. Буквы «Б» жирные, надавленные — будто он хотел продавить бумагу насквозь, сделать эту фамилию частью стола. Рядом — стопка других дел, перевязанных бечёвкой, и кружка с отбитой ручкой, на дне которой засохла кофейная гуща — тёмная, потрескавшаяся, похожая на высохшую грязь. Мальчишек выстроили справа, у стены с портретом королевы. Портрет висит криво, в дешёвой рамке со сколотым углом. Королева на нём молодая, с лёгкой улыбкой, но за стеклом скопилась пыль, и улыбка кажется теперь не доброй, а насмешливой. Трое — Рыжий, Бычий и Масляный — стоят, опустив головы. Плечи у них напряжённые, как у бойцов перед нокаутом. Рыжий теребит край своей куртки — куртка старая, болоньевая, когда-то синяя, а теперь выцветшая до серо-голубого, с дырой на локте, из которой лезет синтепон. Его веснушки сегодня кажутся особенно яркими — то ли от холода, то ли от злости. Уши у него красные, большие, оттопыренные, как локаторы. Бычий — это Мартин, но все зовут его Быком. Он выше меня на голову и шире в плечах в два раза. Шея короткая, почти нет — голова будто сразу переходит в туловище. Его нос заткнут ватой — комки уже пропитались кровью и торчат из ноздри, как белые червяки. Он шмыгает каждые пять секунд, морщится, и его лицо — квадратное, с тяжёлой челюстью и маленькими, глубоко посаженными глазами — становится похожим на кусок сырого мяса. На левой скуле у него красное пятно — не то родимое, не то след от вчерашнего удара. Масляный — Дэнни, тощий, с длинными руками, которые болтаются как плети, и маслянистым взглядом. Он жуёт жвачку, но уже без аппетита, скорее от нервов. Его кадык ходит вверх-вниз, когда он сглатывает. Волосы у него русые, жирные, свисают на лоб, и он то и дело отбрасывает их назад — жест, который должен казаться крутым, но выглядит просто жалко. Миссис Крабб, воспитательница, заняла место у двери — массивная фигура в сером халате, натянутом на широкие бёдра. Халат застёгнут на все пуговицы, но одна, на животе, вот-вот отлетит — пуговица болтается на нитке, и под ней видна белая майка. Её лицо красное, с крупными порами, похожими на кратеры на лунной поверхности. Нос картошкой, губы тонкие, поджатые. Глаза — маленькие, тёмные, как изюмины в тесте, — смотрят на меня с привычной, усталой злобой. Она уже сто раз разнимала драки, сто раз водила провинившихся в этот кабинет, и каждый раз виноватой оказывалась та, кто громче кричит или у кого фамилия звучит слишком чёрно. На ногах у неё разношенные ботинки на низком каблуке — от них пахнет мазью для кожи, дегтем и чем-то ещё кислым, возможно, потом. — Итак, — голос мистера Дорна скрипит, как несмазанная дверь на чердак, которую открывают раз в год. Он произносит это слово медленно, смакуя каждую гласную, и его кадык дёргается. — Кто начнёт? — Она, сэр! — Рыжий выпаливает первым, вытянув руку. Его палец — с грязным ногтем, под которым засохла какая-то еда, возможно, вчерашняя каша — тычет в мою сторону. — Она первая начала! Обозвала нас, а потом полезла с кулаками! Мы ничего не делали, просто стояли в очереди, ждали завтрак! — Врёт, — мой голос спокоен, холоден, как зимняя вода в трубах, которую сливаешь утром перед тем, как умыться. Каждое слово ложится в тишину, как камень в воду — с глухим, тяжёлым всплеском. — Они трое меня оскорбляли. Сначала про родителей. Потом про то, что я вшивая. Просили гавкнуть. А когда я ответила, Бычий ударил первым. У меня скула до сих пор болит. Я касаюсь левой щеки — под пальцами чувствуется припухлость, тёплая и упругая, как переспелая слива. Кожа на скуле натянута, блестит. Губа тоже распухла — я провожу по ней языком и чувствую солоноватый привкус запёкшейся крови. Во рту — металлический привкус, смешанный с горечью. Бычий шмыгает разбитым носом, и вата вылетает из ноздри, падает на пол — белый комок, сразу потемневший от крови, похожий на мокрый снег, который бросили в грязь. Он пинает её ногой под шкаф. Его голос звучит гнусаво, как у человека, которому зажали нос пальцами. — Она первая обозвала! Мы просто пошутили! А она сразу — в драку! Психованная малолетка! У неё крыша поехала! — Я психованная? — моя бровь ползёт вверх. Я чувствую, как двигаются мышцы лба — это движение даётся мне с трудом, потому что кожа на лице ещё помнит удар. — Ты меня по скуле зарядил, как грушу боксёрскую. Весом в два раза больше. А теперь удивляешься, что получил в нос? Ты бы ещё ногой в живот ударил, когда я лежу. Не успел только. — Хватит! — мистер Дорн ударяет ладонью по столу. Жирная ладонь шлёпает по дереву с глухим, мокрым звуком, как бьют по разделочной доске сырое мясо. Чернильница подскакивает, личное дело съезжает на край стола, и кружка с отбитой ручкой звенит, соприкасаясь с блюдцем. — Мне не нужны ваши разборки. Мне нужен порядок. Порядок в этом заведении, который вы, — он обводит всех взглядом, и его блёклые глаза на секунду становятся почти острыми, — постоянно нарушаете. Миссис Крабб кивает, сложив руки на груди. Её тройной подбородок колышется, как студень на тарелке. На подбородке — несколько седых волосков, которых она, видимо, не замечает. Она вздыхает — тяжело, всем телом, и халат трещит по швам. — Эта девочка постоянно ввязывается в драки, — говорит она, и в её голосе нет злобы — только констатация факта, равнодушная и от этого ещё более обидная. Она смотрит сквозь меня, как сквозь стекло витрины — не замечая ни лица, ни глаз, только силуэт, только форму, только дело. — У неё дурная кровь. Фамилия Блэк-Лестрейндж, сами понимаете… Тёмное прошлое. Такие всегда ищут проблемы. Никто не спрашивает, что значит «тёмное прошлое». Никто не интересуется, почему двойная фамилия — это автоматическое обвинение. Здесь вообще никто никогда не задаёт правильных вопросов. Вопросы опасны. Вопросы ведут туда, где ответы могут разрушить хрупкий порядок приютской жизни — порядок, держащийся на молчании и покорности. — Эстра, — мистер Дорн снимает очки. Он делает это медленно, двумя пальцами за дужки, и кладёт их на стол. Стекло тускло блестит под лампой. Он достаёт из кармана носовой платок — мятый, серый, с чьей-то чужой монограммой, вышитой голубыми нитками, — и начинает протирать стёкла. Без очков его глаза становятся совсем маленькими, блёклыми, как у старой рыбы, вытащенной из мутной воды. — Ты виновата. Ты ударила первой. Ты спровоцировала конфликт. Будешь наказана. — Я ударила второй, — поправляю я, и голос не дрожит. Я смотрю ему прямо в эти рыбьи глаза, не отводя взгляда. — Первый удар пришёлся на мою скулу. Я защищалась. Это называется самооборона. — Не защищалась, а нападала, — отрезает миссис Крабб, делая шаг вперёд. Её ботинки ступают по линолеуму с приглушённым скрипом — подошва протёрта почти до дыр. — Мы видели. Ты била его, когда он уже лежал на полу. — Он не лежал. Он завалился назад после того, как получил в нос. А до этого он стоял на ногах и замахивался, чтобы ударить снова. Разница есть. Или вам очки нужны, а не мне? Миссис Крабб багровеет — краска заливает её лицо от шеи до корней редких седых волос. Её маленькие глазки сужаются до щёлок. — Не дерзи. — Достаточно, — голос Дорна становится тише, но от этого только злее — как потрескивание углей перед тем, как они вспыхнут, как шипение воды, капающей на раскалённую плиту. Он снова надевает очки, поправляет их на переносице, и они снова сползают на кончик носа. — Всем — отработка. Уборка территории. Две недели. И помириться. — С ним? — я почти усмехаюсь, но в усмешке одна горечь, как в прокисшем молоке, как в переваренном чае, который оставляет на языке металлический осадок. — С ним. Выйдете из кабинета — забыли. Иначе — исключение из школы и перевод в закрытое учреждение. Ясно? Мальчишек выталкивают за дверь. Бычий, проходя мимо, наклоняется к моему уху — я чувствую его дыхание, кислое, с запахом вчерашнего ужина и табака, который он, наверное, украл у кого-то из старших. Он шипит, почти не разжимая губ: — Ещё встретимся, блоха. Без свидетелей. Я даже не поворачиваю головы. Смотрю прямо перед собой, на дверь, за которой виднеется серый коридор — длинный, бесконечный, с тусклыми лампами под потолком и грязным плинтусом, от которого отвалилась краска. На полу — следы от ботинок, чёрные полосы на сером линолеуме. Дверь закрывается. Щёлкает замок — негромко, но отчётливо. В кабинете остаёмся только двое: маленький толстый человек за большим столом и я — маленькая худая девочка перед ним. Тишина становится густой, как сироп, как смола, которую варят в котле. Часы тикают. Маятник качается. Где-то на улице кричат вороны — хрипло, надрывно, как старухи на похоронах. — Садись, — кивает он на стул. Жест короткий, рубленый. Не приглашение — приказ. Как у тюремщика, указывающего место для допроса. Стул скрипит под моей тяжестью — хотя я вешу не больше мешка картошки, наверное, килограммов сорок, если не меньше. Стул старый, с продавленным сиденьем, из которого торчит поролон — жёлтый, трухлявый, похожий на гнилой сыр. Я сажусь прямо, не откидываясь на спинку. Спина прямая, руки лежат на коленях, сжатые в кулаки. Не от страха — от привычки. Пальцы холодные, и под ногтями до сих пор чувствуется чужая кровь — засохшая, тёмная, въевшаяся в кутикулу. — Послушай меня, Эстра, — голос Дорна меняется. Становится вкрадчивым, почти ласковым — как у священника, который готовит прихожанина к исповеди, или у палача, который обещает, что «будет не больно». Он откидывается на спинку кресла, и кресло жалобно скрипит — пружины внутри него стонут, как живые. — Ты должна понять одну вещь. Очень важную. Для твоей же пользы. Я молчу. Смотрю в его блёклые глаза, в красные прожилки, в мешки под нижними веками. Я жду. — Слова про семью не должны тебя задевать. — Он произносит это медленно, с нажимом, будто вколачивает гвозди в дерево — удар, пауза, ещё удар. — Потому что у тебя нет семьи. Те, кто тебя родили, бросили. Сдали в приют, как ненужную вещь. Ты их не знаешь. Они тебя не ищут. И никогда не искали. Каждое слово падает в тишину, как капля кислоты. Я чувствую, как они прожигают меня изнутри — оставляют дымящиеся дыры в том месте, где должно быть сердце. Мои пальцы, сжатые в кулаки, начинают мелко дрожать — не от холода, не от страха. От чего-то другого, от того, что не имеет названия. — Поэтому, — продолжает Дорн, наклоняясь вперёд, и очки снова сползают к кончику носа, так что я вижу его глаза без стекла — мутные, водянистые, с красными жилками, похожими на червячков, — когда эти мальчишки говорят про твоих родителей — они не могут тебя оскорбить. Понимаешь? Не могут. Потому что у тебя нет родителей, которых можно оскорбить. Нет дома, нет фамильной чести, нет ничего. Ты сирота при живых родителях. Это хуже, чем сирота обычная. Но это твоя правда. И чем быстрее ты её примешь, тем легче тебе будет жить. Он замолкает. Складывает пальцы домиком снова — я слышу, как хрустят его суставы. И смотрит на меня, ждёт, когда его слова дойдут, прорастут, принесут плоды покорности. Мои кулаки на коленях сжимаются так, что ногти — коротко остриженные, но острые — впиваются в ладони. Я чувствую, как кожа под ними натягивается, как выступают крошечные капли крови. Больно — но эта боль приятна, потому что она моя, она настоящая, она не даёт мне провалиться в ту пустоту, которую он пытается мне навязать. Внутри — в груди, в горле, в животе, под рёбрами, между позвонками — поднимается что-то огромное, чёрное, горячее. Словно в печи, которую топили все пятнадцать лет, вдруг распахнули заслонку, и дыму стало некуда деваться, кроме как вырываться наружу — через рот, через глаза, через каждую пору на лице. Я чувствую, как этот жар поднимается к горлу, сжимает голосовые связки, заставляет зубы скрипеть. — Вы не правы, — говорю я, и голос мой звучит тихо, но в этой тишине — звон стальной струны, которую натянули до предела. — Вы совсем не правы. — Что? — Дорн моргает. Нижняя губа у него отвисает, и я замечаю, что один передний зуб у него пломбированный — тёмная заплатка на серой эмали, похожая на заплатку на старых штанах. — Я сказала — вы не правы. — Слова вылетают сами, и остановить их уже нельзя — как нельзя остановить лавину, которая набрала скорость, как нельзя заткнуть фонтан, который прорвал трубу. — То, что меня бросили, не значит, что я не имею права злиться, когда какие-то тупые петухи обсуждают мою семью. Это не их дело. И не ваше. — Эстра, я пытаюсь тебе помочь, — его голос становится выше, почти жалобным. Он снимает очки и начинает тереть переносицу — кожа на переносице красная, с вмятиной от дужек. — Нет, вы не пытаетесь помочь. Вы пытаетесь сделать так, чтобы я молчала. Чтобы я была удобной. Чтобы я кивала и не устраивала драк. Чтобы я не позорила этот приют своими разборками. — Я встаю со стула. Стул скрипит, отъезжая назад, и я слышу, как ножки царапают линолеум. Мой рост маленький — даже стоя, я едва достаю до верхнего края стола, до его тёмной, исцарапанной поверхности, — но сейчас мне кажется, что пол под моими ногами прогибается, как под тяжестью взрослого мужчины. — Вы говорите: «прими правду». А какая правда? Правда в том, что меня сунули в приют, как щенка в мешок, когда мне было несколько дней от роду? Правда в том, что я спала на гнилых матрасах, пока где-то в мире есть люди с моей кровью, с моими фамилиями, которые пьют чай из фарфоровых чашек и спят на чистых простынях? Правда в том, что я должна благодарить за то, что меня не убили в младенчестве, а просто выбросили, как мусор? Дорн открывает рот, чтобы что-то сказать, но я не даю ему — слова льются из меня потоком, горячим, как лава. — И вы — взрослый человек, директор этого учреждения — говорите мне, что слова про семью не должны меня задевать? Да они должны меня задевать! Я имею право на боль! Я имею право злиться! Я имею право плакать по ночам, когда никто не видит, когда все спят, а я лежу и смотрю в потолок на эту проклятую трещину и думаю: почему? Почему я, почему не кто-то другой, почему они, почему так? Мой голос поднимается на полтона, но не срывается в крик. В нём нет крика — в нём есть что-то пострашнее крика. Спокойная, выверенная ярость, как у снайпера, который целится в сердце. — А вы… вы просто хотите, чтобы я была удобной. Чтобы я не портила статистику. Чтобы я не заставляла вас писать отчёты о драках. Но я не буду удобной. Никогда. Ни для вас, ни для этих троих, ни для кого бы то ни было. Я лучше буду биться в кровь, чем сожру их дерьмо и улыбнусь. Тишина. Гулкая, как в колодце, в который бросили камень и до сих пор не слышно всплеска. Часы тикают. Маятник качается. Мистер Дорн смотрит на меня так, будто перед ним не пятнадцатилетняя девчонка в казённом платье и чужих носках с катышками на пятках, а бомба с выдернутой чекой, которая тикает всё быстрее. — Ты… — голос его сел, превратился в хриплый шёпот. Он кашляет — сухо, надрывно, прикрывая рот кулаком. — Ты будешь наказана. Дополнительная отработка. Месяц. И без разговоров. И если я ещё раз услышу, что ты… — он не заканчивает фразу, только машет рукой, как отмахиваются от назойливой мухи. Его рука дрожит — я вижу, как трясутся его пухлые пальцы с жёлтыми ногтями. — Пожалуйста, — пожимаю плечами. Мои плечи — костлявые, острые, под платьем проступают ключицы, как два камешка. — Мне не привыкать. Я и так здесь всё делаю. Уборка, мытьё полов, чистка картошки — разницы нет. Я поворачиваюсь и иду к двери. Мои ботинки ступают по линолеуму — старые, разношенные, на левом отваливается подмётка и шлёпает при каждом шаге. Я берусь за медную ручку — холодную, липкую — и открываю дверь. И выхожу, не оглядываясь, хлопнув дверью так, что стекло в книжном шкафу жалобно звенит — долго, тонко, как плач. *** Зима приходит не снегом — она приходит сквозняком. Тем самым, что ползёт по полу, забирается под юбку, под свитер, под кожу, под рёбра — и застревает там, между сердцем и лёгкими, ледяным комком, который не выкашлять, не выплакать, не выпить. В приюте батареи греют только в кабинетах у начальства — там, где сидит мистер Дорн с блёклыми глазами, и где миссис Крабб пьёт чай с печеньем из своей личной коробки. В спальнях же — холод, настоящий, лютый, пробирающий до костного мозга. В спальне на шесть человек батарея под окном даже не тёплая — просто не ледяная. Если приложить к ней руку, можно почувствовать едва уловимое тепло, как от дыхания младенца. Но к утру, когда за окном минус десять, а стекла затянуты ледяными узорами, похожими на папоротники, это тепло исчезает совсем. По утрам на внутренней стороне окон замерзают ледяные цветы — причудливые, нежные, похожие на те, что не растут в природе. Я иногда смотрю на них и думаю: даже мороз умеет создавать красоту. А приют — нет. Наши одеяла — тонкие, дырявые, с катышками, которые колются. На каждом одеяле — номер, выведенный чёрной краской, которая облупилась. Моё одеяло — под номером семь. Я знаю это наизусть. Семь. Счастливое число для всех, кроме меня. Две недели отработки на улице выпадают на февраль — самый лютый месяц, когда ветер дует с востока, неся с собой колючий снег, который режет лицо, как мелкий песок. Утром, когда мы выходим во двор, небо низкое, серое, похожее на бетонную плиту, которая давит на голову. Снег под ногами скрипит — не тот радостный, хрустящий скрип, как в сказках, а противный, сухой, как скрежет пенопласта. Местами снег уже почернел от сажи и грязи, и мы сгребаем его в кучи, а потом грузим на тачку — старую, ржавую, с одним колесом, которое скрипит на каждом повороте. Мои руки — в перчатках с дырками. Перчатки выдали ещё в прошлом году, и за зиму они истрепались так, что на каждом пальце по дыре. Кожа на руках синеет на морозе, пальцы теряют чувствительность, становятся похожими на чужие — деревянные, непослушные. Я то и дело сжимаю и разжимаю их, чтобы вернуть кровообращение, и чувствую, как суставы хрустят, как сухая ветка. Лопата тяжелее моего собственного веса — железный черенок обжигает ладони холодом, даже сквозь перчатки. Я втыкаю её в снег — и слышу, как ледок под снегом хрустит, ломается. Снег — не белый, каким его рисуют на открытках, а серый, с песком и окурками, с мелкими камешками, которые вмерзают в лёд и не поддаются ни лопате, ни скребку. Приходится бить лопатой по льду, как киркой, — и от каждого удара отзывается боль в плечах, в спине, в руках. Соль, которую мы сыпем на дорожки, лежит в мешках — бумажных, которые рвутся в самых неудобных местах. Когда я беру мешок за угол, он рассыпается, и белая крупка летит во все стороны, попадает в глаза, в рот, на волосы. Соль щиплет кожу, сушит губы. К концу отработки я чувствую запах соли на себе — она въелась в одежду, в волосы, в кожу, и даже после душа этот запах не уходит. Мальчишки работают на другом конце двора — у забора, который давно не красили, и доски на нём почернели, кое-где отвалились, и сквозь щели видна улица. Бычий ходит с заживающим носом — теперь на его переносице красуется тёмный кровоподтёк, переходящий в жёлто-зелёный по краям, как заходящий синяк. Он то и дело трогает нос, морщится, но ко мне не подходит. Смотрит косо, исподлобья, но молчит. Видимо, урок усвоил — по крайней мере, на время. Холод не щадит никого. Особенно — маленьких и худых. Тех, у кого рёбра проступают сквозь кожу, как клавиши пианино, и каждое ребро можно пересчитать, если провести пальцем по боку. Тех, у кого лёгкие похожи на два мокрых листа бумаги — тонких, просвечивающих, готовых порваться от любого кашля. В середине февраля слегла Молли — девочка из соседней комнаты, с рыжими косичками и веснушками на носу, похожими на корицу. Сначала она просто кашляла — сухо, надрывно, как будто внутри неё завелась маленькая собачка, которая никак не могла выкашляться. Потом поднялась температура — такой жар, что губы потрескались, а глаза стали стеклянными, как у куклы. Её увезли в больницу на старой машине «скорой помощи», которая чихала и дымила, как сам приют. Вернулась она через две недели — худая, бледная, с синими кругами под глазами, похожими на полумесяцы, и новым, чужим взглядом — взглядом человека, который побывал там, откуда возвращаются не все. «Воспаление лёгких», — шептались воспитательницы на кухне, когда думали, что их никто не слышит. Голоса у них были тихие, с шипением, как у заговорщиков. — «Слабые дети зимой всегда болеют. Особенно эти… недокормыши». В марте заболела ещё одна — Сара, тихая девочка с первого этажа, которая никогда ни с кем не разговаривала. Она сидела в углу спальни и просто смотрела в стену, и никто не заметил, что у неё жар, пока она не упала в столовой. Потом — двое малышей из первого крыла, брат и сестра, которых привезли вместе и теперь боялись разлучить, потому что они плакали друг без друга. Их кашель звучал как дуэт — один начинал, другой подхватывал, и так по кругу, всю ночь. Потом — сам Рыжий, который кашлял так, что, казалось, выплюнет лёгкие вместе с мокротой, и миссис Крабб водила его в медпункт каждое утро, чтобы ставить банки на спину — стеклянные, которые оставляли на коже тёмные круглые следы, похожие на медуз. Я не заболела. Ни разу. Не потому, что я сильная или закалённая. Просто мой организм оказался странным, цепким, как сорняк, который прорастает сквозь асфальт и бетон, сквозь соль и щебень, сквозь всё, что на него ни сыпь. Я вросла в эту землю — холодную, негостеприимную, голодную — и теперь не вылезаю, сколько меня ни трави. Может быть, это магия — та самая, что поднимает в воздух одуванчики и заставляет пылинки танцевать в лунном свете. А может быть, просто упрямство — то самое, которое не даёт умереть, когда всё вокруг кричит: «Сдайся, ляг, закрой глаза, не сопротивляйся». Но сплю я всё равно плохо. Каждую ночь холод пробирает до костного мозга, заставляет зубы выстукивать дробь, а мышцы — судорожно сокращаться в поисках тепла, которого нет. Моя спина — на продавленных пружинах, которые впиваются в позвонки, оставляя синяки, утром похожие на тёмные цветы. Я сворачиваюсь калачиком — ноги поджаты к животу, колени упираются в грудь. Поза эмбриона. Поза того, кто пытается спрятаться от мира, свернуться в клубок, стать маленьким-маленьким, чтобы холод не нашёл. Одеяло натянуто до подбородка, но оно не греет — оно только мешает дрожи, заставляя моё тело биться о ткань. По утрам мои пальцы не сгибаются, пока я не разотру их одну о другую — грубо, до красноты, до боли, пока не почувствую, как кровь снова течёт по венам. Я тру ладони, сжимаю и разжимаю кулаки, и слышу, как хрустят суставы. И мысли — тяжёлые, липкие, как зимняя грязь на ботинках — лезут в голову, не спрашивая разрешения. О родителях, которые бросили. О семье Блэк-Лестрейндж, которая существует где-то там, в тёплых домах с каминами и мягкими креслами, с книгами в кожаных переплётах и чаем из фарфоровых чашек. О том, знают ли они. И если знают — почему молчат. Почему пятнадцать лет ни одного письма, ни одного звонка, ни одного человека, который пришёл бы и сказал: «Я здесь. Я искал тебя. Я помню». А потом приходит весна. Не сразу. Сначала — капель, которая барабанит по подоконникам, как пальцы нетерпеливого музыканта, играющего одну и ту же ноту. Кап-кап-кап — монотонно, убаюкивающе, почти до тошноты. Потом — грязные лужи, в которых отражается серое небо, и я смотрю в них и вижу своё лицо — бледное, с тёмными глазами, обрамлённое кудрями, которые свисают в воду и расплываются, как чернила. Потом — сосульки, падающие с крыш. Они висят на краю водосточных труб, толстые, прозрачные, с острыми концами, похожими на кинжалы. Когда они падают, разбиваются с мокрым, чавкающим стуком, и осколки разлетаются во все стороны — тысячи крошечных льдинок, похожих на разбитые мечты. Потом — первые проталины. Чёрные, маслянистые, как дёготь. Я наступаю на них ботинком, и слышу, как грязь чавкает под подошвой. Из-под снега показывается асфальт — серый, в трещинах, с прошлогодними пятнами масла и бензина. Потом — трава. Жалкие пучки, пробивающиеся сквозь асфальт в тех местах, где он треснул. Бледно-зелёные, дрожащие на ветру, похожие на саму надежду. Я смотрю на них и думаю: если трава может прорасти сквозь бетон, то и я смогу. Потом — солнце. То самое солнце, которое больше не обманывает, не светит понарошку, не прячется за тучами каждые пять минут. Оно греет по-настоящему — щекочет нос, заставляет жмуриться, выгоняет на улицу даже тех, кто всю зиму просидел в помещении. Я выхожу во двор и подставляю лицо его лучам. Чувствую, как тепло проникает сквозь кожу, добирается до мышц, до костей. Как будто кто-то тёплой рукой гладит меня по щеке. Шесть месяцев прошло. С того дня в кабинете, с той драки в очереди, с тех отработок, с той зимы, когда воспаление лёгких собирало свою жатву. Полгода — как один длинный, серый, бесконечный день, который наконец-то закончился. Первое апреля. Утром — тот же запах казённого супа, подгоревшего лука и затхлой воды. Я вдыхаю его — и он такой же, как всегда: горьковатый, приторный, с металлическим привкусом, который остаётся во рту на весь день. Та же очередь в столовую — серая змея, лениво ползущая к раздаче. Те же лица — сонные, безразличные, с кругами под глазами, с красными веками. Никто не говорит «с днём рождения». Даже воспитательницы — им всё равно. В личных делах есть дата, но кто её помнит среди сотен других дат, других имён, других судеб? Я смотрю на миссис Торн, которая раздаёт тарелки, и вижу, что её взгляд скользит по мне, как по пустому месту. Праздник дурака — день, когда принято шутить, смеяться, обманывать друг друга, подкладывать кнопки на стулья и наливать солёный чай вместо сладкого. В приюте этот день ничем не отличается от любого другого. Разве что кто-нибудь из малышей подложил резиновую крысу в тарелку с кашей, и повариха так закричала, что слышно было на весь этаж — высоко, пронзительно, как чайка. Для меня первое апреля — просто ещё одно утро, когда открываешь глаза и понимаешь: тебе пятнадцать. А ничего не изменилось. Ты всё так же лежишь на продавленной кровати, слушаешь чужое дыхание соседок, смотришь на трещину на потолке — ту самую, что напоминала карту реки, по которой когда-то плыл кораблик из щепки. Кораблик давно утонул. Река высохла. Карта потрескалась. В течение дня — ни одного «поздравляю». Ни одной открытки. Ни одного взгляда, который задержался бы на секунду дольше обычного. Словно мой день рождения — это тайна, которую я храню одна, и никто другой не имеет к ней ключа. Даже в столовой, когда разливают суп, повариха не добавляет мне лишней ложки. Даже миссис Торн, которая иногда вспоминает про дни рождения и выдаёт по маленькой шоколадке — той самой, дешёвой, в жёлтой обёртке, — сегодня смотрит сквозь меня, как сквозь стекло. К вечеру внутри образуется пустота. Не злость, не обида, даже не грусть. Просто пустота. Как в комнате, из которой вынесли всю мебель, оставив только голые стены и эхо. Как в шкафу, где раньше висели вещи, а теперь только плечики позвякивают друг о друга от сквозняка. После ужина — подъём в спальню. Я иду по коридору, и мои шаги отдаются в тишине — тук, тук, тук. Лампы под потолком мигают — одна через одну перегорела, и в коридоре темно, как в погребе. Я считаю шаги: от столовой до спальни — сто двадцать три шага. Я знаю это число наизусть. В спальне девочки уже легли. Кто-то читает под одеялом с фонариком — старый карманный фонарик, который светит тускло-жёлтым, выхватывая из темноты страницы потрёпанной книги. Кто-то шепчется с соседкой, делясь секретами, которые завтра же станут известны всему этажу. Кто-то уже спит и посапывает — ровно, спокойно. Моё место — у окна. Кровать с прогнувшейся сеткой, которая скрипит при каждом движении. Подушка — серая, в жёлтых пятнах, помнящая все мои слёзы за пятнадцать лет — от младенческих, когда никто не приходил по ночам, до сегодняшних, которых нет, но которые давят на глаза изнутри. Я раздеваюсь. Платье — серое, бесформенное, с чужого плеча — падает на пол. Я поднимаю его и вешаю на спинку кровати. Натягиваю ночную рубашку — слишком большую, с застиранным рисунком, на котором уже нельзя разобрать, что было изображено: то ли цветы, то ли кляксы. Рубашка доходит до колен, сползает с одного плеча. Распускаю волосы. Они падают на спину тяжёлой волной — тёмные, с упрямыми кудрями, которые не расчесать ни гребнем, ни пальцами. Они закрывают лопатки, закрывают ту самую родинку под левой лопаткой, которую кто-то когда-то назвал «ведьминой меткой». Я провожу рукой по волосам — они сухие, спутанные, но мягкие. И тут мой взгляд падает на подушку. Там что-то лежит. Маленькое. Тёмное на сером — как пятно, как ошибка, как знак, которого не должно быть. Моё сердце пропускает удар. Один. Второй. А потом начинает биться где-то в горле — часто, гулко, как молоток по железу. Я не слышу, как девочки за спиной обсуждают мальчишек из старшей группы. Не чувствую холода от окна, хотя форточка приоткрыта и весенний ветер тянет сыростью. Я вижу только этот предмет — прямоугольную коробочку, обтянутую чёрным бархатом. Коробочка потёртая, старая. Бархат вытерся на углах, местами проступает белая основа — картон или дерево, уже не поймёшь. Но в этом есть что-то… правильное. Не новодел. Не дешёвка из магазина на углу. Вещь, которая прожила долгую жизнь, прежде чем попасть сюда, на эту подушку, в этот приют, в эту спальню на шестерых. Мои пальцы дрожат — не от холода. Я протягиваю руку и беру коробочку. Осторожно, как берут раненую птицу, боясь сделать больно. Коробочка оказывается тяжёлой — не по размеру, не по весу. Внутри что-то лежит, и это что-то имеет массу, плотность, значимость. Я открываю её. Внутри, на белой атласной подушечке — выцветшей, пожелтевшей по краям, но всё ещё мягкой, всё ещё гладкой, — лежит кольцо. Металл блестит матово, холодно. Не золото, не серебро — что-то более древнее, платина или белое золото, с тусклым, почти лунным свечением. Он не кричит о себе, не сверкает — он светится изнутри, как луна в безоблачную ночь. Кольцо не гладкое. На нём вит узор: тонкие извилистые линии, завитки, которые обвивают центральный камень, словно корни старого дуба, словно река, вьющаяся по равнине, словно те самые трещины на потолке — только изящные, законченные, прекрасные. Я провожу по ним пальцем — чувствую каждую выпуклость, каждую впадину. Камень в середине. Красный. Глубокий. Не прозрачный, а густой, как застывшая кровь, как вишнёвый сок на снегу, как закат в последний день лета. Рубин? Очень похоже. Огранка старая — не современная бриллиантовая огранка с сотнями граней, а кабошон или старая европейская, где камень выглядит чуть приглушённым, словно он хранит свет внутри, а не отражает его наружу. Я подношу кольцо к ночнику — тусклой лампочке, которая висит над дверью. Свет проникает в камень, и внутри него вспыхивают искры — багровые, алые, почти чёрные на повороте. Кажется, что внутри камня течёт жидкий огонь, застывший в момент извержения. По краю кольца идут белые камушки. Мелкие, как рассыпанный сахар, как иней на утренней траве, как снежинки, которые тают на ладони. Бриллианты? Скорее всего. Они мерцают ровно, холодно, равнодушно — не соперничая с рубином, а подчёркивая его, обрамляя, как свита короля. Кольцо не новое. На металле — едва заметные царапины, потёртости, следы времени. На одном из белых камушков — маленький скол, почти невидимый невооружённым глазом, но если присмотреться — видно. Я трогаю его ногтем — чувствую неровность. Этому кольцу много лет. Может, десятки. Может, сотни. Его носили до меня. Чьи-то пальцы — тёплые, живые, с пульсом — касались этого металла, поворачивали его на пальце, гладили камень, когда задумывались. Оно помнит чужие руки. И теперь лежит в моей ладони. Я верчу кольцо в пальцах, подношу к свету, отвожу в тень. Оно не велико — как раз по моему пальцу. Примеряю на безымянный — слегка великовато, болтается. На средний — почти впору, но чуть жмёт у основания. На указательный — в самый раз. Садится плотно, не болтается, не сжимает — словно его делали на меня, хотя это невозможно. Металл холодный сначала, но через несколько секунд нагревается от моей кожи, и кольцо перестаёт быть холодным — становится тёплым, почти живым. Я чувствую его на пальце — небольшой вес, но он есть. Он напоминает о себе при каждом движении. И тут мой взгляд зацепляется за надпись. С внутренней стороны, на обратной стороне кольца, тонкой вязью выгравированы слова. Такие мелкие, что без света не разобрать. Я подношу кольцо к ночнику, щурюсь, наклоняю голову. Вожу пальцем по буквам, чувствуя углубления — они гладкие, как будто их вырезали вчера, хотя на вид кольцу много лет. «Наследие семьи Блэк» Воздух вышибает из моих лёгких. Словно кто-то огромный, невидимый, со всей силы ударил меня под дых — не больно, а оглушительно. В ушах звенит, перед глазами плывут цветные круги — красные, жёлтые, зелёные, как мыльные пузыри. Кольцо выпадает из моих пальцев, стукается о колено, падает на простыню. Я слышу глухой стук металла о ткань. Моё сердце колотится где-то в горле — так сильно, что, наверное, его стук слышат все девочки в спальне. Глаза — чёрные, широко раскрытые — смотрят на надпись, которая не исчезает, не тает, не оказывается миражом. Наследие семьи Блэк. Не «Блэк-Лестрейндж». Только Блэк. Без второй фамилии. Словно та, вторая, была ошибкой, которую нужно исправить. Или секретом, который нужно сохранить. Или проклятием, от которого надо избавиться. Как? Откуда? Кто положил? Я оглядываюсь. Спальня — обычная, такая же, как вчера и позавчера. Три кровати слева — на них спят Салли, Джейн и Молли. Две справа — Люси и Клэр. Моя — у окна. Девочки не смотрят на меня — Салли читает, Джейн уже спит, остальные шепчутся о чём-то своём. Воспитательницы в комнате нет — она заглядывает на ночь ровно в девять, а сейчас уже половина десятого. Окно закрыто — я сама его закрыла, когда почувствовала сквозняк. Дверь приоткрыта — как всегда, чтобы слышать, если кто-то позовёт. В коридоре тихо — только лампы мигают. Никого. Никто не пришёл, не постучал, не сказал ни слова. Просто — кольцо. На подушке. В день рождения, о котором никто не вспомнил. Пятнадцать лет молчания. Пятнадцать лет пустоты. Пятнадцать лет, как я просыпаюсь в этом приюте, засыпаю в этом приюте, ем казённый суп, ношу чужие вещи, сплю на продавленных кроватях. Пятнадцать лет — и вот первая весточка. Не письмо, не объятие, даже не имя, произнесённое живым голосом. Просто кольцо с холодными камнями и фразой, которая звучит как приговор — или как обещание. Я снова беру кольцо. Надеваю на указательный палец правой руки — тот самый, которым указывают, которым угрожают, которым творят магию, когда никто не видит. Металл тёплый теперь, нагретый от моей кожи. Камень — рубин — тускло мерцает в полутьме, и в его глубине, кажется, теплится огонёк — крошечный, красный, живой. «Наследие семьи Блэк». Значит, семья знает. Значит, кто-то помнит. Значит, всё это время — не молчание. А ожидание. А тишина, в которой что-то зрело, готовилось, тянулось через годы и километры — оттуда, из мира волшебства, из тёплых домов с каминами, из прошлого, которое я никогда не знала, но которое знало меня. И тогда — не злость. Не месть. Не холодное решение найти и наказать. Приходит другое. Тихое. Щемящее. Похожее на тот самый свет в конце тоннеля, в который перестаёшь верить после пятнадцати лет темноты. Мои мысли кружатся, как те самые парящие цветы — только теперь не вокруг головы, а внутри, в груди, в висках, под рёбрами. А что, если им пришлось? Эта мысль новая. Она не приходила раньше — только злость, только обида, только чёрное пламя, которое жгло меня изнутри. Но сейчас, глядя на кольцо — старое, потёртое, но такое родное, словно оно всегда было частью меня, словно оно ждало меня всё это время, — я думаю впервые. Что, если они не хотели? Что, если обстоятельства оказались сильнее? Что, если кто-то заставил их? Что, если мать плакала, когда отдавала меня в чужие руки — плакала так, что слёзы текли по щекам и капали на моё младенческое лицо? Что, если отец сжимал кулаки так, что ногти впивались в ладони до крови — как я сама сегодня утром в кабинете Дорна? Что, если они ждали, копили силы, искали способ, а всё это время — помнили? Я смотрю на кольцо. Надпись изнутри аккуратная, почти нежная — гравировали с любовью, с тщанием, не спеша, выводя каждую букву, как художник выводит линии на картине. Так делают вещи, которые должны пережить владельца. Так делают наследство. Может быть, они всё ещё помнят про девочку в приюте на проспекте Кройдон. Проспект Кройдон. Это название всплывает откуда-то из глубин памяти, как рыба со дна тёмного озера. Так называется улица, на которой стоит приют. Я слышала это название в документах, в разговорах воспитательниц, в бумагах, которые иногда попадались на глаза. Проспект Кройдон. Не центр Лондона, не престижный район — серая, унылая улица с облезлыми фасадами, с мусорными баками у подъездов, с вечно мокрым асфальтом, с редкими фонарями, половина из которых не горит. Но у меня есть адрес. У меня есть место, где меня можно найти. Если кто-то захочет найти. А если они знают этот адрес? Если помнят его наизусть, как молитву, как заклинание, которое нельзя произносить вслух, но которое всегда с тобой? Если каждый год первого апреля, в день, когда я родилась, они смотрят в сторону Кройдона — туда, где за много миль, за реками и лесами, за городами и полями, стоит этот серый приют — и думают: она там? Она жива? Она выросла? Она похожа на нас? Она простила? В моей груди становится тепло. Не от кольца — от чего-то другого, от того, что не имеет физической природы, но ощущается как горячая вода, разливающаяся по венам. От того, что впервые за пятнадцать лет пустота внутри меня начинает заполняться — не злостью, не обидой, не горечью, а чем-то похожим на надежду. Хрупкую, как первый лёд на луже, который трещит под ногой, как крыло бабочки, как тот самый одуванчик, который я поднимаю в воздух своей магией. Но он есть. Он существует. Слёз нет. Только ком в горле, который не проглатывается, и странное, почти болезненное чувство, которое не получается назвать. Не радость — радость была бы слишком громкой. Не облегчение — до облегчения ещё далеко. Не прощение — до прощения ещё дальше, как до звёзд, как до той самой луны за окном. Просто тихая мысль, которая греет, как греет ладонь, прижатая к щеке в холодную ночь. Может быть, они меня ищут. Может быть, они не бросили — их заставили. Может быть, это кольцо — не насмешка, не «привет от тех, кто забыл», не жестокая шутка праздника дурака. А знак. Знак того, что где-то там, в волшебном мире, за невидимыми границами, которые отделяют магов от обычных людей, есть люди, которые помнят. Которые не спят по ночам. Которые, возможно, даже плачут — так же, как я плакала в эту подушку, когда никто не видел, когда все спали, а я зажимала рот рукой, чтобы не слышали. Я сжимаю кольцо в кулаке — не сильно, не до боли, а так, чтобы почувствовать его твёрдость, его реальность, его присутствие. Оно здесь. Оно настоящее. Не сон, не галлюцинация, не игра воображения, не подарок от приютской благотворительницы. Настоящее. Луна за окном — холодная, белая, круглая, как серебряная монета, — отражается в гранях рубина. Свет дробится на тысячи крошечных кровавых искр, и эти искры танцуют на стене, на подушке, на моей руке — как те самые парящие цветы, только теперь их больше, и они не падают. Я ложусь на спину, подложив руки под голову. Кольцо на указательном пальце правой руки тускло мерцает в темноте — красная точка, как маяк, как далёкий огонь в ночи. Девочки вокруг уже спят — кто-то посапывает, кто-то бормочет во сне, кто-то тихонько скрипит кроватью, поворачиваясь на другой бок. Я смотрю в потолок. На ту самую трещину — ветвистую реку, разбегающуюся на мелкие ручейки. И впервые за много лет кораблик из щепки снова показывается на горизонте. Он плывёт медленно, неуверенно, его парус из носового платка трепещет на ветру. Но он плывёт. И я смотрю на него, и мне не холодно.