В тот день, когда зажглась звезда

Последние недели я спала плохо. Не так, как в приюте — когда проваливалась в темноту от истощения, — а тревожно, поверхностно, словно тело боялось отключиться полностью. Я лежала в своей кровати, смотрела в потолок, где лунный свет рисовал серебряные узоры на старой штукатурке, и ждала. Сама не знала чего. Но что-то в воздухе висело — тяжёлое, липкое, как туман над болотом. А когда сон всё-таки приходил, он приносил с собой кошмары. Мне снился лес. Тёмный, древний, с деревьями, чьи ветви сплетались в непроглядный полог, сквозь который не пробивалось ни луча света. Я стояла на дороге — не на тропинке, а на широкой, ровной дороге, вымощенной старым, потрескавшимся камнем. Вокруг был белый туман — густой, вязкий, он поднимался от земли и окутывал мои ноги, поднимаясь всё выше, к коленям, к бёдрам, к груди. Я дышала ним, и он был холодным, как ледяная вода. Я шла вперёд. Не знала зачем, не знала куда, но ноги сами несли меня по этой дороге. Туман расступался передо мной, но не исчезал — он отступал на шаг, оставаясь впереди, как проводник. Ветра не было, но я слышала шорох — листья, трава, чьи-то шаги. Я не видела никого, но чувствовала взгляды. Они были везде — из-за деревьев, из тумана, из самой тьмы. А в конце дороги горел фонарь. Он висел на высоком столбе, одинокий, жёлтый, его свет разгонял тьму на несколько шагов вокруг, но не дальше. Я шла к нему, и с каждым шагом туман становился гуще, холоднее, липче. Мои ноги тяжелели, дыхание сбивалось, но я не могла остановиться. Я должна была дойти. Должна была узнать, что там, в этом свете. Но каждый раз, когда моя рука почти касалась фонаря, я просыпалась. В холодном поту. С сердцем, колотящимся где-то в горле. И долго лежала, глядя в потолок, слушая, как дышат соседки по комнате — Джинни, Гермиона, Лаванда и Парвати. Их дыхание было ровным, спокойным, а я не могла дышать. В ту ночь, когда всё случилось, я не спала вовсе. Я лежала на спине, уставившись в потолок, и чувствовала, как внутри разрастается что-то огромное, чёрное, как та тьма из леса. Это был не страх — нет, страх я знала. Это было предчувствие. Оно сжимало грудь, как железные тиски, и не отпускало. Я переворачивалась с боку на бок, закрывала глаза, но сон не шёл. Я смотрела на Джинни — она спала, её рыжие волосы разметались по подушке, и она улыбалась во сне. Я смотрела на Гермиону — она свернулась калачиком, её рука свисала с кровати. Я смотрела в окно, где луна пряталась за тучами, и думала: что-то случится. Что-то страшное. Я не знала что, но знала — это близко. А потом раздался стук. Громкий, настойчивый, он разорвал тишину как ножом. Я села на кровати, и сердце пропустило удар. Джинни вздрогнула и открыла глаза. Гермиона тоже проснулась. Лаванда и Парвати зашевелились, но дверь уже распахнулась. На пороге стояла профессор Макгонагалл. Я никогда не видела её такой. Её волосы — обычно туго собранные в пучок — были распущены и растрёпаны, седые пряди падали на лицо. На ней был длинный халат, а поверх него — наспех накинутая дорожная накидка, застёгнутая криво, на одну пуговицу. Её лицо было бледным, почти таким же белым, как её ночная рубашка, видневшаяся из-под халата. Но самое страшное было в её глазах. Они были широко распахнуты, и в них застыл ужас — такой глубокий, такой настоящий, что у меня похолодело внутри. — Мисс Грейнджер, мисс Уизли, мисс Блэк-Лестрейндж, — сказала она, и её голос дрожал, хотя она старалась говорить твёрдо. — Одевайтесь и следуйте за мной. Немедленно. — Профессор, что случилось? — спросила Гермиона, уже натягивая халат. Её голос был сонным, но в нём уже прорезалась тревога. — Некогда объяснять, — отрезала Макгонагалл, и её голос сорвался на хрип. — Живо. И не шумите. Мы не стали спорить. Я нащупала ногами тапки — старые, потёртые, которые дала мне Молли ещё в Норе, — но когда наклонилась, чтобы натянуть джинсы, поняла, что времени нет. Я осталась в одной длинной футболке — светло-серой, с длинными рукавами, которая доходила чуть выше середины бедра. Накинула мантию поверх, но не застегнула — просто обернулась, как в одеяло. Джинни успела натянуть джинсы, Гермиона — спортивные штаны. Лаванда и Парвати смотрели на нас с кроватей, раскрыв рты, но Макгонагалл жестом велела им молчать. Мы вышли в коридор. Коридоры Хогвартса были тёмными — факелы погасли, и только луна светила в высокие окна, отбрасывая серебряные блики на каменный пол. Наши шаги эхом разносились под сводами, и мне казалось, что этот звук слышит весь замок. Я чувствовала, как холодный воздух касается моих голых ног — тапки были тонкими, и стужа пробиралась сквозь ткань. Я прижимала мантию к груди, стараясь согреться, но дрожала не от холода. — Профессор, — прошептала Джинни, когда мы свернули в очередной коридор. — Скажите нам, что произошло. — Скоро узнаете, — ответила Макгонагалл, не оборачиваясь. Её голос был напряжённым, и я видела, как её руки сжимаются в кулаки. Мы поднялись на третий этаж, прошли мимо портрета толстой дамы — она спала, и её храп был единственным звуком в этой тишине. Макгонагалл привела нас к статуе горгульи, которая охраняла вход в кабинет директора. — Сладкий леденец, — сказала она, и её голос сорвался на шёпот. Горгулья ожила, отскочила в сторону, и винтовая лестница закрутилась, поднимая нас вверх. Я сжимала перила, чувствуя, как кружится голова. Рядом Джинни дышала часто-часто, и я взяла её за руку. Её пальцы были ледяными, и она дрожала так же сильно, как я. Кабинет Дамблдора был залит светом — горели все свечи, и даже камин, хотя ночь была не такой холодной. Директор сидел за столом, сложив руки домиком. Его лицо было спокойным, но в глазах — в этих голубых, пронзительных глазах — я увидела тревогу. Рядом с ним стоял профессор Снейп — мрачный, как всегда, с палочкой в руке. У камина замер Гарри. Он был бледнее обычного, его очки сидели криво, а в глазах застыл какой-то невидящий ужас. Рон держался рядом с ним, положив руку на плечо друга, и его лицо было белым как мел. — Проходите, — сказал Дамблдор. Мы вошли. Я встала у стены, рядом с Джинни, чувствуя, как мантия сползает с плеча, и придерживая её рукой. — Гарри, — сказал Дамблдор, и его голос был мягким, но в нём чувствовалась сталь. — Расскажи им, что ты видел. Гарри поднял голову. Его лицо было белым как мел, а глаза — пустыми, словно он всё ещё видел то, что произошло. — Я видел, как на мистера Уизли напала змея, — сказал он, и его голос дрожал, срываясь на шёпот. — Я видел это во сне. Я был в тёмном коридоре. Я смотрел его глазами. Змеиными глазами. — Чьими глазами? — спросила Гермиона, и её голос был едва слышен, она прижала руку ко рту. — Большой змеи, — ответил Гарри. — Змеи Волан-де-Морта. Я видел, как она укусила мистера Уизли. Я чувствовал, как он падает. Я слышал, как он кричит. Джинни ахнула, и я почувствовала, как её рука вцепилась в мою мантию. Рон побледнел ещё сильнее — настолько, что я испугалась, что он упадёт в обморок. Его губы дрожали, но он не произнёс ни слова. — Жив? — спросил Рон, и его голос был глухим, чужим. — Он жив? — Мы получили подтверждение, — ответил Дамблдор. — Артур Уизли доставлен в больницу Святого Мунго. Миссис Уизли уже с ним. Помощь подоспела вовремя. — Он будет жить? — спросил Фред. Я не заметила, когда близнецы вошли. Они стояли в дверях — Фред и Джордж, оба в пижамах, поверх которых были накинуты мантии. Фред был бледен, его глаза горели, и я видела, как дрожат его руки. Джордж стоял рядом, его лицо было каменным, но я заметила, как он сжимает край мантии, словно пытается удержаться на ногах. — Врачи говорят, что он будет жить, — сказал Дамблдор. — Он в безопасности. Фред выдохнул так глубоко, что я услышала этот звук — словно из него вырвалось всё напряжение, все страхи, все кошмары. Он пошатнулся, и Джордж поддержал его за плечо. — Слава Мерлину, — прошептал Джордж. — Как это произошло? — спросила Гермиона. — Как Гарри мог это увидеть? — Это то, что нам предстоит выяснить, — сказал Дамблдор. — Но сейчас не время. Сейчас главное, что Артур жив. — Мы должны быть с ним, — сказал Фред, и его голос стал твёрже. — Мы должны поехать к нему. — Вы поедете, — ответил Дамблдор. — Я организую портал. Вы отправитесь в дом Сириуса. Там вас встретят и сообщат о состоянии отца. — А Гарри? — спросила Джинни. — Гарри едет с вами, — сказал Дамблдор. — Его видение помогло спасти мистера Уизли. Он должен быть рядом. — А Эстра? — спросила Джинни, и её голос был твёрдым. — Она едет с нами. Она — наша семья. Дамблдор посмотрел на меня. Его глаза были внимательными, изучающими. — Мисс Блэк, — сказал он. — Вы хотите ехать? — Да, профессор, — ответила я, и мой голос не дрогнул, хотя внутри всё дрожало. — Хорошо, — кивнул он. — Тогда идите. Мы вышли из кабинета. В коридоре было темно, и я слышала, как за нами закрылась дверь. Фред шёл впереди, его шаги были быстрыми, почти бегом. — Ты как? — спросила я, догоняя его. — Я должен увидеть его, — ответил он, не глядя на меня. — Я должен убедиться, что он жив. — Ты увидишь, — сказала я. — Мы все увидим. Джордж молчал. Он шёл рядом с Роном, и его лицо было бледным, но он держался. Джинни плакала — тихо, не всхлипывая, просто слёзы текли по её щекам, и я обняла её за плечи. Мы аппарировали на площадь Гриммо, 12. Дом встретил нас тишиной — мрачной, давящей. Сириус уже был там. Он стоял в прихожей, бледный, с растрёпанными волосами. На нём была старая рубашка и джинсы — он, видимо, не ложился. — Новости есть? — спросил Фред, вбегая в гостиную. Его голос был резким, почти грубым. — Только что получил сову, — ответил Сириус. Он держал в руке смятый пергамент. — Артур жив. Он в больнице. Молли с ним. Врачи говорят, что он поправится. — Это хорошо, — выдохнул Джордж. Он закрыл лицо руками и прислонился к стене. Фред сел на диван и уставился в одну точку. Его руки лежали на коленях, пальцы были сжаты в кулаки. Он не плакал, но я видела, как дрожит его подбородок. — Он будет жить, — повторила я, садясь рядом с ним. — Слышишь? Он будет жить. — Я знаю, — ответил он глухо. — Но я так испугался. Я никогда так не боялся. — Я тоже, — сказала я. Гарри стоял у окна, глядя на улицу. Его лицо было белым, и он не говорил ни слова. Гермиона подошла к нему, положила руку на плечо. — Ты спас его, — сказала она. — Ты предупредил. — Я ничего не делал, — ответил Гарри. — Я просто смотрел. — Ты сделал всё, что мог, — сказала я. — Этого достаточно. Мы сидели в гостиной и ждали. Время тянулось медленно, как патока. Я смотрела на старые портреты на стенах — они молчали, но их глаза, казалось, следили за нами. В камине горел огонь, но он не согревал. Через час пришла ещё одна сова. Сириус прочитал письмо и выдохнул. — Всё хорошо, — сказал он. — Артур в сознании. Молли просит не волноваться. — Мы должны вернуться в Хогвартс, — сказала Гермиона. — Завтра уроки. — Вы вернётесь, — кивнул Сириус. — Гарри и Гермиона — сейчас. А вы, — он посмотрел на близнецов, на Джинни, на меня, — остаётесь здесь. Дамблдор освободил вас от занятий до каникул. — До каникул? — переспросил Фред. — Это почти две недели. — Две недели, — подтвердил Сириус. — Вы будете здесь. С семьёй. Гарри и Гермиона ушли через камин. Я смотрела, как зелёное пламя поглощает их, и чувствовала, как внутри пустеет. Они были частью этой семьи, и их отъезд оставлял пустоту. Но мы остались. Фред, Джордж, Джинни, Рон и я. Сириус ушёл на кухню — сказал, что нужно приготовить чай. А мы сидели в гостиной, в темноте, и молчали. — Я не могу уснуть, — сказала Джинни. Она сидела в кресле, поджав ноги, и смотрела на огонь. — Я тоже, — ответила я. — Никто не сможет, — сказал Фред. — Не сегодня. Рон сидел на полу, прислонившись к дивану. Его глаза были красными, но он не плакал. Джордж стоял у окна, глядя на тёмную улицу. — Как вы думаете, он действительно поправится? — спросила Джинни. — Врачи сказали — да, — ответил Рон. — Мы должны им верить. — А если они ошибаются? — голос Джинни дрогнул. — Не ошибаются, — сказал Фред. — Не могут. Я смотрела на него. Он сидел на диване, сцепив руки, и его лицо было каменным. Я видела, как он борется с собой, как пытается не показывать страх. Но я знала — он боится. Так же, как и все мы. Время шло. Мы говорили о всякой ерунде — о школе, о квиддиче, о том, что Амбридж опять издала новый декрет. Но говорили вяло, без энергии. Каждое слово давалось с трудом. — Хотите чаю? — спросил Сириус, появляясь в дверях с подносом. — Да, — ответил Рон. Сириус разлил чай по чашкам. Я взяла свою, сжала её в ладонях, чувствуя тепло. Но внутри было холодно. — Спасибо, — сказала я. — Не за что, — ответил Сириус. Он сел в кресло напротив. — Я знаю, что это тяжело. Ждать. Не знать. Но он сильный. Он выдержит. — Я знаю, — сказал Фред. — Но всё равно не по себе. — Это нормально, — сказал Сириус. — Бояться нормально. Мы сидели так до утра. Я смотрела на огонь в камине, чувствуя, как Фред рядом со мной постепенно расслабляется. Его дыхание стало ровнее, плечи опустились. Я не двигалась, боясь спугнуть этот момент. — Ты боишься? — спросил он тихо. — Всего, — ответила я. — За тебя. За твоего отца. За Гарри. За всех. — Мы справимся, — сказал он. — Я знаю, — ответила я. Но знала ли? В доме Блэков, где портреты проклинали живых, а взрослые шептались за закрытыми дверями, ни в чём нельзя было быть уверенной. Кроме одного — я не одна. И это давало силы. Фред заснул у меня на плече. Его голова склонилась, и я чувствовала, как его дыхание касается моей шеи. Я не шевелилась, боясь разбудить его. Джинни спала в кресле, укрытая пледом, который принёс Сириус. Джордж дремал на диване, подложив под голову подушку. Рон сидел у камина, глядя на огонь, но его глаза уже закрывались. И мы замолчали. В доме было тихо. Только часы тикали где-то на кухне, да ветер играл со ставнями. А в душе у меня было тепло и холодно одновременно. Потому что мы выжили. Но что будет завтра — никто не знал. За окном светало. Я смотрела на первые лучи солнца, пробивающиеся сквозь грязные стёкла, и думала о том, что этот день — первый день, когда мы снова будем вместе. Живые. Сильные. Не сломленные. Фред спал, и его лицо во сне было безмятежным, как у ребёнка. Я тихо вздохнула и закрыла глаза. Мне тоже нужно было отдохнуть. Хотя бы немного. Но сон опять не шёл. Я чувствую, как страх сворачивается под рёбрами в тугой, колючий клубок. Он не кричит — он молчит, но его молчание тяжелее любого крика. Он дышит вместе со мной, и каждый вдох даётся с трудом, словно лёгкие набиты ватой. Внутри — пустота, но эта пустота живая. Она движется, она растёт, она заполняет каждую клетку, каждую щель, каждую трещинку в костях. Я боюсь. Не громко, не истерично — тихо, глубоко, на самом дне. Это не страх темноты и не страх боли. Это страх того, что грядёт. Я не знаю, что именно, но чувствую — оно уже близко. Оно висит в воздухе, как запах гари перед пожаром. Оно сжимает грудь, не давая вздохнуть полной грудью. Моё сердце бьётся неровно, пропускает удары, замирает на секунду, а потом начинает колотиться, как бешеное. Я чувствую, как кровь пульсирует в висках, в кончиках пальцев, в горле. В горле особенно — там застрял комок, который не проглатывается, не выкашливается. Он просто висит, напоминая, что я не могу кричать. Я боюсь за них. За каждого. За Фреда, который спит рядом и не знает, что я чувствую. За Джинни, которая свернулась в кресле, укрытая пледом. За Рона, который сидит у камина с закрытыми глазами, но не спит. За Джорджа, который даже во сне хмурится. За Гарри, который ушёл в Хогвартс, но оставил здесь часть себя. За Сириуса, который на кухне, но его тревога чувствуется сквозь стены. Я боюсь, что это предчувствие — не обман. Что оно сбудется. Что кто-то из них не вернётся. Что я снова останусь одна. Эта мысль холоднее любого сквозняка. Она пробирает до костей, до мозга, до самой глубины. Я пытаюсь отогнать её, но она возвращается, как бумеранг. Она шепчет: «Ты уже теряла. Ты знаешь, как это — остаться одной. Это случится снова». Я не хочу в это верить. Но страх сильнее веры. Он заполняет всё, и внутри не остаётся места для надежды. Я чувствую, как слёзы подступают к глазам, но не текут. Они застревают где-то в уголках, горячие, но не проливаются. Потому что если я заплачу, страх вырвется наружу, и тогда уже ничего не сдержать. Я боюсь, что это только начало. Что та ночь — не случайность. Что темнота, которая была в моих снах, теперь стала реальностью. И она приближается. С каждым тиком часов, с каждым вздохом, с каждым ударом сердца — она ближе. Я не знаю, когда это случится. Завтра. Через неделю. Через месяц. Но я знаю — это случится. И изменит всё. Навсегда. Я сижу в тишине, слушая, как дышат спящие, и чувствую, как внутри меня разрастается ужас. Он не имеет формы, не имеет цвета, но он есть. И я не могу от него избавиться. Я боюсь. Я очень боюсь. И ничего не могу с этим сделать. Я сидела неподвижно, боясь пошевелиться. Фред спал на моём плече, его дыхание было тёплым и ровным, но иногда прерывалось короткими вздохами — словно даже во сне он продолжал переживать тот ужас, который мы все испытали этой ночью. Я вспоминала его лицо в кабинете Дамблдора. Шок, который я увидела в его глазах, невозможно передать словами. Это была не просто тревога — это была бездна, в которую он смотрел и не мог найти дна. Его руки дрожали, когда он стоял в дверях, а когда Дамблдор сказал, что Артур жив, Фред выдохнул так, будто из него вырвали все силы разом. Я волновалась за него. Сильнее, чем за кого-либо. Даже когда мы приехали на Гриммо, он не успокоился — просто сел на диван и уставился в одну точку. Он не плакал, не кричал, не говорил. Он просто молчал. И это молчание было страшнее любых слов. Мне нужно было встать. Но так, чтобы не разбудить его. Я действовала медленно, осторожно, как сапёр, обезвреживающий бомбу. Сначала я чуть отклонилась назад, давая его голове возможность чуть сползти. Фред зашевелился, но не проснулся — только вздохнул глубже. Я подождала, когда его дыхание снова выровняется, и только тогда начала перекладывать его голову на спинку дивана. Мои пальцы дрожали. Я боялась, что он откроет глаза, увидит меня и снова начнёт переживать. Но он спал. Тени под его глазами казались темнее в полумраке гостиной, и я почувствовала, как к горлу подступает комок. Я накрыла его одеялом — тем самым, старым, шерстяным, который пах пылью и домом. Потом наклонилась и поцеловала его в щеку. Кожа была тёплой, чуть шершавой от вечерней щетины. Я задержалась на секунду, вдыхая его запах — дым, мята, что-то сладкое, что всегда было только его. А потом я погладила его по скуле. Невесомо, почти не касаясь, кончиками пальцев. Я провела от виска к подбородку, чувствуя, как его кожа отзывается теплом. И он улыбнулся. Во сне. Чуть-чуть, уголком губ. Как будто почувствовал моё прикосновение, узнал его и ответил. Я замерла, боясь дышать. Эта улыбка была такой беззащитной, такой детской — совсем не похожей на его обычные, озорные ухмылки. Я поняла, что никогда не видела его таким. И поняла, что запомню это навсегда. Всё-таки, несмотря на то, что он оптимист, который умеет веселиться везде и всюду, даже таким людям нужен отдых. Тишина. Спокойствие. Я много раз замечала, что именно со мной он ласковый. Он подшучивает — да, но не обидно, не как над Перси или Роном. Даже не так, как с Джинни. С ней он мог быть грубоватым в шутку, а со мной — всегда останавливался на полуслове, если видел, что мне не нравится. Со мной он садился рядом и ловил момент тишины. Просто сидел, смотрел в окно или на огонь, и молчал. И это молчание было красноречивее любых слов. Я тихонько встала. Ноги затекли, и я сделала несколько осторожных шагов, прислушиваясь к скрипу половиц. Старый дом Блэков знал каждую душу, которая по нему ступала, и не хотел выдавать меня. Я вышла в коридор. Кухня была нашим местом. Небольшая, привычная, с запахом корицы и старого дерева. Здесь часы тикали чуть слышно — не так, как в гостиной, а мягче, словно боялись нарушить покой. Запотевшее окно рисовало причудливые узоры от моего дыхания, когда я подходила к нему, прежде чем сесть. Свет от одинокой лампы над столом падал жёлтым кругом, освещая трещины на столешнице, старые чашки, забытую сахарницу. Сириус уже сидел там. Он не спал — я видела это по его напряжённой спине, по тому, как он сжимал кружку с остывшим чаем. Его чёрные волосы были растрёпаны, на лице застыла усталость, но в глазах — в этих серых, таких же, как у меня, — теплился огонёк. — Не спится? — спросила я тихо, садясь напротив. — Не спится, — ответил он. Его голос был низким, чуть хриплым. — А тебе? — Тоже. Он подвинул ко мне чашку — вторую, пустую. Я налила чай из заварника, который стоял в центре стола. Чай уже остыл, но я всё равно сделала глоток, чувствуя горьковатый привкус на языке. Мы сидели молча. Локти почти соприкасались на маленьком столе, и я чувствовала его тепло — живое, настоящее. Чашки стыли, забытые. Тишина была не неловкой — она была уютной, как старый плед. — Сириус, — сказала я, когда пауза затянулась. — Расскажи мне о маме. Он вздрогнул. Я видела, как его пальцы сжали кружку сильнее, как побелели костяшки. Он прикрыл глаза и тихо вздохнул — такой глубокий, такой тяжёлый выдох, словно я попросила его залезть в самую тёмную часть его памяти. — Беллатриса, — произнёс он, и это имя прозвучало как приговор. — Она была высокомерной. Ещё в детстве. Мы росли вместе, и я помню, как она смотрела на других — на тех, кто не был чистокровным, на тех, кто был слабее. В её взгляде не было ненависти — было презрение. Она считала себя выше всех. И она была жестокой. Не в смысле — била или мучила, нет. В детстве она могла наступить на лапу котёнку и не заметить. Или засмеяться, когда кто-то плакал. Я думал, она перерастёт. Но она не переросла. Я слушала, не дыша. Каждое слово врезалось в память, как ножом вырезанное. — Если бы у неё были ещё дети, — продолжал Сириус, открывая глаза и глядя в стену, — всё равно, сыновья или дочери, она сделала бы из них Пожирателей смерти. И козыряла бы этим на каждом углу. «Мои дети служат Тёмному Лорду» — она бы говорила это с гордостью. — Почему они пытали именно Долгопупсов? — спросила я. — Зачем? Что им нужно было? Сириус повернулся ко мне. В его глазах была такая боль, что я пожалела о своём вопросе. — Она знала о Пророчестве, — сказал он. — Или, по крайней мере, догадывалась. Долгопупсы были в Ордене. Она думала, что они знают, где скрывается Тёмный Лорд после падения. Но они не знали. Или не говорили. Инициатива исходила от неё — в этом нет сомнений. Она была из всех четверых самой активной, самой преданной. Самой безумной. Он замолчал. Я смотрела на его профиль, на острые скулы, на седые пряди в чёрных волосах. — Но знаешь, — сказал он тихо, — даже в таких людях есть капля любви к чему-то. Она любила лошадей. В детстве она могла часами сидеть в конюшне, гладить гриву, разговаривать с ними. Я помню, как она плакала, когда один из жеребят заболел. Ей было тогда лет десять. Я представила маленькую Беллатрису, чёрноволосую, с острым лицом, которая гладит лошадь и плачет. Это было так не вязалось с тем образом, который я знала, что у меня закружилась голова. — Когда она была беременна тобой, — Сириус посмотрел мне прямо в глаза, и его голос стал мягче, — она тщательно выбирала имя. Я не знаю, откуда мне это известно, но она говорила кому-то, что хочет назвать дочь Эстрой. Это значит «звезда». Она гордилась своим будущим чадом. — Гордилась? — переспросила я, и мой голос сорвался. — Да, — кивнул он. — Она ждала тебя. Она готовилась. А когда ты родилась… она спрятала тебя. Так хорошо, что мы искали тебя пятнадцать лет. Она засунула тебя в приют, который находился под заклинанием. Мы не могли тебя вычислить. Ни дементоры, ни магия, ни даже Дамблдор не могли найти это место. Она защитила тебя так, как никто другой не смог бы. — Защитила? — я чувствовала, как слёзы текут по щекам, но не вытирала их. — Или избавилась? — Я не знаю, — честно ответил Сириус. — Я не знаю, любила ли она тебя. Я хочу верить, что да. Но я не знаю. Он протянул руку и накрыл мою. Его ладонь была холодной, но я чувствовала в ней силу. — Прости, — сказал он. — Я не могу дать тебе тот ответ, который ты хочешь. — Ты даёшь мне правду, — ответила я. — Это важнее. Мы помолчали. Я смотрела на накрытые руки и думала о том, как странно устроен мир. Моя мать — чудовище, которое, возможно, любило меня. Или нет. И я никогда не узнаю наверняка. — А Гарри? — спросила я, чтобы сменить тему. — Как он? — Он держится, — сказал Сириус. — Но он тоже боится. Эти видения… они его разрушают. Я вижу это по его глазам. — Дамблдор что-то с этим сделает? — Надеюсь, — ответил Сириус. — Но Дамблдор не всесилен. Мы снова замолчали. Я допила остывший чай, чувствуя, как горький вкус оседает на языке. Сириус смотрел в окно, на серое, рассветное небо. — Сириус, — сказала я. — М-м-м? — он повернулся ко мне. Я встала, обошла стол и обняла его. Он замер — я чувствовала, как напряглись его плечи, как он не знал, что делать. Но потом его руки поднялись и обвили меня — неуклюже, неловко, как у человека, который давно не обнимал никого. — Спасибо, — прошептала я в его плечо. — Пап. Он замер. В буквальном смысле — перестал дышать, перестал двигаться. Его тело окаменело, и я испугалась, что сделала что-то не так. Но потом я почувствовала, как его руки сжали меня крепче, как его голова опустилась на мою макушку. — Никто, — сказал он глухо, — никогда не называл меня так. — А я называю, — ответила я. — Потому что ты — мой папа. Не по крови. По духу. Он не ответил. Но его плечи дрожали — мелко, почти незаметно. Я не знала, плачет он или просто устал. Но я держала его, и мы стояли так в тихой кухне, где пахло корицей и старым деревом, и часы тикали чуть слышно, и запотевшее окно рисовало узоры от нашего дыхания. Я могла бы стоять так вечно. Просто разговаривать о жизни, о выборе, о том, что главное не победа, а как ты шёл к ней. Ловить паузы, в которых больше смысла, чем в любых фразах. Понимать, что не так важны темы, как сам факт — он здесь, рядом, делится не советами, а частичкой себя. И в этом — вся ценность. В тихом свете, в запахе чая, в голосе, который я знаю не так давно, но для меня он роднее некуда. — Пойдём, — сказал я, отстраняясь. — Надо хоть немного поспать. — Иди, — ответил он. — Я посижу ещё. Я кивнула и вышла из кухни. В коридоре было темно, но я знала дорогу. Я вернулась в гостиную, где всё ещё спали близнецы и Джинни. Фред не проснулся — он лежал на диване, укрытый одеялом, и его лицо было спокойным. Я села рядом, на пол, прислонилась к дивану и закрыла глаза. Я не знаю. И, наверное, никогда не узнаю. Это незнание — как старая, незаживающая царапина. Она не болит постоянно, но иногда, когда я остаюсь одна, она начинает чесаться. Я хочу знать правду. Хочу понять, что она чувствовала, когда держала меня на руках — если вообще держала. Смотрела ли она на меня с чем-то, похожим на материнскую нежность? Или я была для неё просто ошибкой, которую нужно спрятать и забыть? Сириус сказал, что она гордилась мной, когда была беременна. Что она выбирала имя, что она ждала. А потом — спрятала. И всё. Пятнадцать лет тишины. Ни письма, ни знака, ни попытки найти. Только кольцо. Кольцо, которое она, может быть, оставила для меня. Или которое Сириус передал от её имени. Я не знаю. Я знаю одно: я не хочу от неё любви. Не жду. Не прошу. Потому что любовь — это не то, что можно получить от человека, который выбрал тьму, жестокость и безумие. Она не умеет любить. Возможно, она никогда не умела. И даже если во мне течёт её кровь, это не значит, что я должна хотеть её привязанности. Но я хочу знать. Хотя бы это. Была ли я для неё чем-то большим, чем просто продолжением рода? Или я была пустым местом? Я смотрю на свои руки и вижу шрамы от пера Амбридж. «Я должна молчать». Я молчала пятнадцать лет. Но внутри я кричала. Я хотела понять. Я хотела услышать правду. Не «я люблю тебя» — просто правду. Но её нет. И не будет. А есть другие. Те, кто пришли, когда никто не ждал. Те дни, что мы провели в доме на площади Гриммо, 12, были наполнены тревогой и ожиданием, но с каждым днём, когда Артур поправлялся, в воздухе начинало пахнуть чем-то другим. Надеждой. А когда стало ясно, что он встретит Рождество дома — пусть не в Норе, пусть в этом мрачном особняке, но дома, — в нас словно что-то переключилось. Мы больше не просто ждали. Мы готовились. — Мы должны украсить дом, — сказала Джинни за завтраком, отодвигая тарелку с остывшей кашей. Её глаза горели решимостью, а рыжие волосы были стянуты в небрежный хвост, из которого выбивались непослушные пряди. — Нельзя встречать Рождество в таком запустении. Посмотри на эти стены — они выглядят так, будто здесь никогда не было праздника. — Согласен, — подхватил Джордж, развалившись на стуле. Он крутил в руках пустую чашку и лениво улыбался. — Эти стены выглядят так, будто здесь никогда не было ничего, кроме пыли и портретов, которые проклинают всё живое. — Так и было, — мрачно заметил Сириус, но в его глазах блеснул огонёк. Он сидел во главе стола, подперев голову рукой, и смотрел на нас с какой-то грустной теплотой. — Моя мать не жаловала Рождество. Слишком много шума, слишком много счастья. Она считала, что праздники — это удел слабых. — Значит, мы это исправим, — сказал Фред, откладывая вилку и хлопая ладонью по столу так, что чашки подпрыгнули. — В этом доме наконец-то будет настоящее Рождество. С гирляндами, ёлкой и всем, что полагается. — И с подарками, — добавил Рон, с надеждой глядя на Молли. — И с подарками, — подтвердила Молли, улыбаясь. — Но сначала нужно навести порядок. А то Сириус, похоже, забыл, что такое уют. Мы раздобыли гирлянды — старые, пыльные, которые нашлись в кладовке. Кто-то притащил маленькую ёлку из сада — кривую, но живую. Мы нарезали бумажных снежинок, смастерили из старых простыней подобие скатерти. Всё было неаккуратно, кое-где криво, но мы делали это от души. Ребята бегали по дому с гирляндами, спорили, куда их вешать, смеялись, когда Джордж случайно наступил на хвост портрету Вальбурги и та разразилась проклятиями. Сириус только усмехнулся и сказал: «Оставьте её. Она хоть поймёт, что такое праздник». Джинни и Гермиона развешивали бумажные снежинки на окнах, и я заметила, как Гермиона тихо что-то напевала — старую рождественскую мелодию, которую я когда-то слышала в приюте. Гарри помогал Рону ставить ёлку в угол, и она всё время норовила упасть, потому что они забыли подставку. — Держи её! — крикнул Рон, когда ёлка накренилась и чуть не придавила его. — Я держу! — ответил Гарри, пытаясь удержать её одной рукой, а второй поправляя очки, которые съехали на нос. — Она скользкая! — Потому что ты забыл подставку! — А ты сам не мог её принести? — Я занят! — Чем? — спросил Гарри, с сомнением глядя на Рона. — Держу ёлку! — рявкнул Рон. В конце концов они просто прикрутили её к стене с помощью заклинания. Я стояла посередине гостиной и смотрела на этот хаос. На гирлянды, которые свисали неровно, на ёлку, которая напоминала пьяного, на снежинки, которые, казалось, вот-вот отклеятся. И чувствовала, как внутри разливается тепло. Это был наш праздник. Не идеальный, не глянцевый, но настоящий. — Эстра, помоги! — крикнула Джинни, протягивая мне конец гирлянды. — Надо прикрепить её над камином. Я не достаю, а ты выше меня. — Всего на пару сантиметров, — усмехнулась я, принимая гирлянду. Я взялась за дело, но до потолка не доставала. Даже когда встала на цыпочки, мне не хватало добрых полметра. Джинни предложила принести табуретку, но я не стала ждать. Я встала на спинку дивана, балансируя, как канатоходец. Гирлянда была длинной, и я пыталась дотянуться до крюка, вбитого в стену над камином. — Осторожнее! — крикнул откуда-то Джордж, проходя мимо с коробкой ёлочных игрушек. — Если упадёшь, мы не будем тебя ловить. — Будешь, — ответил Фред, и я услышала его голос совсем близко. — Осторожна, — ответила я, но в этот момент диван качнулся, и я почувствовала, как земля уходит из-под ног. Я взмахнула руками, теряя равновесие, и в следующую секунду чьи-то сильные руки подхватили меня. Фред. Он стоял на полу, обхватив меня за талию, и улыбался. Его глаза смеялись, и в них отражался свет гирлянд. — Принцесс надо носить на руках, — сказал он, и я почувствовала, как жар заливает щёки. — Я не принцесса, — ответила я, пытаясь высвободиться, но он держал крепко. — А кто? — спросил он, не отпуская меня. — Эстра, — ответила я. — Эстра, — повторил он, и в его голосе было столько нежности, что у меня перехватило дыхание. — Моя Эстра. Он поставил меня на пол, но не отпустил. Мы стояли так, обнявшись, посреди гостиной, а вокруг бегали ребята с гирляндами и снежинками. Молли и Артур сидели в креслах, наблюдая за нами. Артур уже мог сидеть, хоть и был ещё слаб. Его шея всё ещё была забинтована, но он улыбался — широко, по-отечески. — Хорошо воспитали сына, — сказал Артур, глядя на Молли. Его голос был тихим, но в нём слышалась гордость. — Ценить то, что даровано высшими силами, это замечательно. — Любовь — самое главное, — ответила Молли, вытирая глаза уголком передника. — И я рада, что он это понял. — Ты о чём? — спросил Фред, поворачиваясь к родителям, но не отпуская меня. — О том, что мы тебя правильно воспитали, — ответил Артур. — Ты нашёл то, что дороже любых сокровищ. И ты это ценишь. Я чувствовала, как краснею, но Фред не отпускал меня. Его рука лежала на моей талии, и я знала, что он не отпустит. — Мам, пап, — сказал он, — вы меня смущаете. — Это мы-то? — усмехнулась Молли. — Ты нас никогда не смущал. — Первый раз, — добавил Артур, и все засмеялись. Мы закончили украшать гостиную к вечеру. Гирлянды горели мягким золотистым светом, ёлка сверкала самодельными игрушками, а на столе уже дымилась индейка и картофельное пюре. За окном падал снег, и в доме было тепло — не от камина, а от того, что мы были вместе. Когда все расселись за столом, Молли начала раздавать подарки. — Начнём с тебя, Рональд, — сказала она, протягивая ему свёрток, перевязанный синей лентой. Рон развернул его, и его лицо вытянулось. Бордовый свитер. Опять бордовый. — Мам, — простонал он, — почему ты всегда даришь мне бордовый? Ты же знаешь, что я его ненавижу! — Потому что он тебе идёт, — ответила Молли, скрестив руки на груди. — И не говори, что ненавидишь. Ты просто ещё не привык. — Не идёт, — возразил Рон, но уже без прежней уверенности. — Идёт, — вставила Гермиона, сидевшая рядом с ним. — Я люблю этот цвет. Он подчёркивает цвет твоих глаз. — Мои глаза серые, — буркнул Рон. — Вот именно, — сказала Гермиона. — Бордовый делает их ярче. Рон посмотрел на неё и вдруг улыбнулся. — Ладно, — сказал он, надевая свитер прямо поверх рубашки. — Спасибо, мам. — Пожалуйста, дорогой, — ответила Молли, и её глаза заблестели. — Теперь ты, Гарри, — Молли протянула ему длинный узкий свёрток. Гарри развернул его и вытащил шапку. Смешную, с помпоном и ушами, которые свисали по бокам. Он надел её, не снимая, и все засмеялись. — Тебе идёт, — сказала Джинни, и Гарри покраснел. — Правда? — спросил он, поправляя шапку. — Правда, — ответила Джинни. — Ты похож на эльфа. — Это комплимент? — спросил Гарри. — Да, — улыбнулась Джинни. Близнецам достались одинаковые шарфы — красные, с золотыми полосками. Они тут же обмотали их вокруг шеи и начали изображать, что душат друг друга. — Отдай! — кричал Фред, наматывая свой шарф на шею Джорджа. — Не отдам! — ответил Джордж, делая то же самое. — Вы невыносимы, — сказала Молли, но в её глазах стояли слёзы счастья. — Мы знаем, — хором ответили близнецы и тут же отпустили друг друга, обнявшись. Потом Молли подошла ко мне. В руках она держала свёрток — аккуратный, перевязанный золотой лентой. — Это тебе, милая, — сказала она, и её голос был мягким, как пух. Я развернула бумагу и увидела свитер. Тёплый, мягкий, цвета лаванды — такого же, как моё любимое платье. На груди красовалась вышитая буква «Э». Рядом лежал нежный шарфик — светло-серый, с моими инициалами: «Э. Б.-Л.». — Молли… — начала я, но голос сорвался. Слёзы подступили к глазам, и я не могла их остановить. — Ты теперь наша, — сказала она, обнимая меня. — Ты часть этой семьи. И я хочу, чтобы у тебя был такой же подарок, как у всех. — Спасибо, — прошептала я в её плечо. — Спасибо. Джинни обняла меня с другой стороны, Гермиона погладила по плечу. Даже Рон кивнул ободряюще. — Красивый свитер, — сказал Фред, сидящий рядом. — Очень, — ответила я, надевая его прямо поверх футболки. — Идёт тебе, — добавил он. — Знаю, — ответила я, и он засмеялся. Потом мы сели за стол. Артур поднял бокал. — Я хочу поднять тост за Гарри, — сказал он, и его голос дрогнул. — Если бы не ты, меня бы здесь не было. Ты увидел то, что случилось. Ты предупредил. Ты спас мне жизнь. Гарри опустил глаза. — Я ничего не делал, — сказал он, теребя край скатерти. — Ты сделал всё, что мог, — ответил Артур. — И этого достаточно. — За Гарри! — сказал Сириус, поднимая бокал. — За Гарри! — повторили все. Мы выпили. Я смотрела на Гарри. На его зелёные глаза, на шрам, который никогда не исчезнет. Он был героем, но он не знал этого. Или не хотел знать. Молли подняла свой бокал. — Я хочу поднять тост за наше будущее, — сказала она. — За счастье. За любовь. За то, что мы все вместе. Она посмотрела на меня и Фреда, и в её глазах я увидела что-то такое, от чего у меня защипало в носу. Она знала. Она всё знала. — За молодых, — сказала она, и все засмеялись. — Мам! — воскликнул Фред. — Что? — ответила Молли невинным голосом. — Я просто за будущее. Фред под столом сжал мою руку. Я посмотрела на него. Его глаза смеялись, но в них было что-то глубокое, нежное, что предназначалось только мне. — Я люблю тебя, — прошептал он, наклоняясь к моему уху. — Я знаю, — ответила я. Мы выпили. И в этот момент я поняла, что этот праздник — самый лучший в моей жизни. Потому что я не одна. Потому что у меня есть семья. За окном падал снег. А в доме на Гриммо, 12, было тепло. Гирлянды мерцали, ёлка пахла хвоей, и мы были счастливы. Тем тихим, глубоким счастьем, которого нам так не хватало. Я смотрела на Фреда, на его веснушки, на рыжие волосы, на тени под глазами, которые сегодня казались светлее. Он поймал мой взгляд и улыбнулся. — О чём задумалась? — спросил он. — О том, что я хочу запомнить этот вечер навсегда, — ответила я. — Запомнишь, — сказал он. — Я тебе помогу. — Как? — Буду напоминать. Каждый день. Он сжал мою руку, и я почувствовала, как тепло разливается по всему телу. За окном падал снег, а внутри меня росло что-то большое, светлое, что не могли омрачить никакие кошмары. — Ты счастлива? — спросил Фред. — Очень, — ответила я. — Тогда всё правильно, — сказал он. И мы сидели так, в свете гирлянд, среди смеха и голосов, и я знала, что этот кусочек рая — наш. И ничего, даже темнота за окнами, не могла его отнять. Рождественский ужин закончился, и дом постепенно погружался в тишину. Гостиная опустела — Молли помогла Артуру подняться по лестнице, поддерживая его под руку, и они медленно скрылись в спальне на втором этаже. Сириус пожелал нам спокойной ночи и ушёл в свою комнату, устало улыбнувшись на прощание. Джинни и Гермиона, шепчась о чём-то, поднялись наверх, а Рон, зевнув, побрёл следом за ними, сжимая в руке недоеденный кусок пирога. — Ну что, — сказал Джордж, потягиваясь и хрустнув спиной, — я, пожалуй, тоже пойду. А то вы двое, — он посмотрел на меня и Фреда, — будете тут ворковать до утра, а мне ещё поспать надо. Только надеюсь, вы не будете заниматься тем, чем обычно занимаются влюблённые в такой поздний час. По крайней мере, пока я в комнате напротив. Стены здесь тонкие, знаете ли. Я почувствовала, как жар заливает мои щёки, и опустила глаза. Фред, впрочем, ничуть не смутился — он только усмехнулся и покачал головой. — Не дождёшься, брат, — сказал он, не отрывая взгляда от меня. — Это я-то не дождусь? — Джордж хитро прищурился. — Ладно, спокойной ночи, влюблённые. Постарайтесь не разбудить весь дом. — Спокойной ночи, Джордж, — сказала я, всё ещё чувствуя, как горят уши, и он скрылся в темноте коридора. Мы остались вдвоём. Гостиная была залита мягким светом догорающих гирлянд, и ёлка в углу мерцала самодельными игрушками. Я смотрела на Фреда — он стоял у камина, засунув руки в карманы джинсов, и улыбался. Его рыжие волосы отливали золотом в свете огня. — Проводишь меня до комнаты? — спросила я. — Всегда, — ответил он. Мы поднялись наверх. Лестница скрипела под нашими шагами, и старый дом, казалось, вздыхал от удовольствия — впервые за долгое время по нему ходили не в одиночку, а парами, не спеша, наслаждаясь моментом. Коридор на четвёртом этаже был тёмным, но луна светила в окно, и её серебряный свет падал на половицы, делая их похожими на клавиши пианино. Моя комната была напротив комнаты близнецов. Я открыла дверь и шагнула внутрь. Здесь было прохладно, но уютно — кровать застелена пледом, на подушке лежала забытая книга, а на окне висели бумажные снежинки, которые мы с Джинни вырезали днём. Я села на кровать, скрестив ноги по-турецки, и откинулась на подушки. Фред не вошёл сразу — он задержался в дверях, разглядывая комнату. — Заходи, — сказала я. — Не стесняйся. — Я не стесняюсь, — ответил он. — Просто любуюсь. — Чем? — Тобой. Он прыгнул на кровать с разбегу — пружины жалобно скрипнули, матрас прогнулся под его весом, и меня подбросило вверх. Я тихо рассмеялась, откидывая волосы с лица. — Ты мог бы и аккуратнее, — сказала я, поправляя сбившийся плед. — А зачем? — спросил он, укладываясь рядом и закидывая руки за голову. — Жизнь слишком коротка, чтобы быть аккуратным. Мы лежали на кровати, глядя в потолок. Тени от гирлянд, которые мы повесили в коридоре, падали на стену, и казалось, что по комнате танцуют маленькие огоньки. За окном темнело — день угасал, уступая место вечеру, и комнату постепенно опускал мрак, но мы не зажигали свет. Нам хватало луны. — С Рождеством, Эстра, — сказал Фред, поворачивая голову ко мне. — С Рождеством, Фред, — ответила я. — Как тебе сегодняшний вечер? — Лучший в моей жизни, — честно сказала я. — Я никогда не думала, что Рождество может быть таким. — Каким? — Тёплым. Семейным. Настоящим. Он улыбнулся, и я увидела, как в его глазах отражается лунный свет. — Ты знаешь, — сказал он, — мама сегодня была права. — В чём? — Насчёт нашего будущего. Я действительно хочу, чтобы ты была рядом. Всегда. — Даже когда я буду ворчать, что ты разбросал носки? — Даже тогда. Мы замолчали. Я чувствовала, как его рука лежит на одеяле рядом с моей, и наши пальцы почти касаются. Комната наполнялась тишиной — той особенной, которая бывает только после праздника, когда все ушли, а ты остаёшься с тем, кто дорог. — Фред, — сказала я тихо. — М-м-м? — он приоткрыл глаза. — Каким ты видишь наше будущее? Он повернулся ко мне, опираясь на локоть, и его лицо оказалось совсем близко. Я видела каждую веснушку, каждый завиток ресниц, каждую родинку на его лице. — Честно? — спросил он. — Честно. — Я не знаю, — сказал он, и в его голосе не было грусти — только спокойная уверенность. — Я не знаю, где мы будем жить, чем будем заниматься, будем ли мы богаты или бедны. Я не знаю, что принесёт завтрашний день. Но одно я знаю точно. — Что? — Ты будешь рядом. Со мной. Всегда. Я слушала его слова, и внутри меня разливалось спокойствие. Всё это — наша встреча, наша дружба, наша любовь — завертелось так быстро, что иногда у меня кружилась голова. Всего несколько месяцев назад я была в приюте, а теперь сидела в рождественскую ночь в доме Блэков, рядом с парнем, который смотрел на меня так, будто я была самым ценным сокровищем. Я не жалела о том, как быстро всё случилось. Я не жалела ни об одном дне, ни об одном часе, проведённом с ним. Но в глубине души меня терзала одна мысль: всё это так хрупко. Так легко потерять. — Фред, — сказала я, глядя ему прямо в глаза. — Да? — Я не жалею. Ни о чём. О том, как быстро всё завертелось, о том, что мы почти не знали друг друга, а уже… — я запнулась, подбирая слова, — уже стали друг для друга всем. Я не жалею. Но теперь мне кажется, что самое главное — это сохранить то, что у нас есть. Не дать этому разбиться. — Не разобьётся, — сказал он, и его голос был твёрдым, как сталь. — Я не позволю. — Даже если будет трудно? — Особенно если будет трудно. Он накрыл мою ладонь своей и сжал её. — Мы справимся, Эстра. Потому что я не собираюсь тебя терять. И потому что ты — не из тех, кто сдаётся. Я улыбнулась. Внутри стало тепло и спокойно. Он сел на кровати, свесив ноги, и потянулся к карману джинсов. Я заметила, как его пальцы что-то нащупали, и он достал маленькую коробочку, перевязанную золотистой лентой. Она была крошечной — помещалась на ладони, и я сначала не поняла, что это. — Что это? — спросила я, приподнимаясь. — Подарок, — ответил Фред. — Я хотел вручить его за столом, но побоялся, что братья начнут дразнить. А это только для тебя. — Фред, ты не должен был… — Должен, — перебил он. — Ты — мой подарок. Самый лучший. Но этот, — он поднял коробочку, — просто приятное дополнение. Он протянул мне коробочку, и я взяла её в руки. Лента легко развязалась, и я открыла крышку. Внутри лежал светильник. Маленький шарик, прозрачный, как стекло, но на ощупь тёплый. Он стоял на изящной деревянной подставке, выточенной вручную, чтобы не укатиться. А внутри шарика светилось что-то — мягко, нежно, переливаясь серебром и золотом. Я присмотрелась и поняла: это была звезда. Маленькая, будто настоящая, она горела в центре шарика, и её лучи расходились во все стороны, освещая комнату тёплым, живым светом. — Фред… — выдохнула я. — Теперь ты не будешь бояться монстров под кроватями, — сказал он, и в его голосе слышалась улыбка. — Когда станет темно, ты зажжёшь эту звезду, и она будет гореть для тебя. Пока я рядом — или даже когда меня нет. Но я буду рядом, обещаю. Я поставила светильник на тумбочку, и комната наполнилась мягким, звёздным светом. Теперь даже в самом тёмном углу было видно, и я чувствовала, как страх отступает. — Фред, — сказала я, поворачиваясь к нему. — Да? — Я тоже сделала тебе подарок. — Правда? — он приподнял бровь, и в его глазах загорелось любопытство. — И что же? Я встала с кровати и подошла к шкафу. На верхней полке, спрятанная за стопкой книг, лежала небольшая вещица, которую я заворачивала в бумагу несколько раз, боясь, что кто-то найдёт. Я достала её и повернулась к Фреду. Он сидел на кровати, скрестив ноги, и смотрел на меня с нетерпением, как ребёнок, который ждёт, когда ему вручат самую главную конфету. — Долго думала, что подарить, — сказала я, садясь рядом с ним. — Джинни помогла. У неё были подходящие нитки и материалы. Я не очень умею вязать, но старалась. Я протянула ему свёрток. Он развернул его осторожно, как будто боялся повредить. Внутри лежала мягкая игрушка. Маленький зайчик — всего сантиметров двадцать, не больше. Он был связан из рыжей, пушистой пряжи — точь-в-точь такого же цвета, как волосы Фреда. У зайчика были длинные уши, которые свисали вниз, чёрные бусинки-глаза и маленький розовый нос, который я вышила сама. На шее у него был повязан крошечный шарфик — красно-золотой, как цвета Гриффиндора. — Это… — начал Фред и замолчал. Он смотрел на зайчика, и его лицо было непроницаемым. — Это ты, — сказала я. — Рыжий, пушистый, с длинными ушами. Я хотела сделать что-то, что будет напоминать тебе обо мне, когда мы не вместе. — Эстра, — сказал он, и его голос дрогнул. — Если тебе не нравится, я пойму, — быстро добавила я. — Я не очень умею вязать, и уши получились кривые, и… Он не дал мне договорить. Он положил зайчика на подушку, обнял меня и прижал к себе так крепко, что я почувствовала, как бьётся его сердце — ровно, сильно, как барабан. — Это лучший подарок в моей жизни, — сказал он в мои волосы. — Правда? — прошептала я. — Правда. Никто никогда не делал для меня ничего подобного. Своими руками. С душой. Он отстранился, взял зайчика в руки и поднёс к лицу. Потом улыбнулся — той улыбкой, от которой у меня замирало сердце. — Он похож на меня, — сказал Фред. — Уши такие же длинные, — усмехнулась я. — И нос такой же розовый, — добавил он, ткнув пальцем в мою щеку. — Не розовый, а нежно-персиковый. — Как скажешь. Он поставил зайчика на тумбочку рядом со светильником, и они стояли там — рыжий зайчик и светящаяся звезда, — как два стража нашей маленькой комнаты. — Знаешь, — сказал Фред, — теперь у меня тоже есть кто-то, кто будет ждать меня ночью. — Зайчик? — И ты. Он поцеловал меня — нежно, почти невесомо, и я почувствовала, как его губы пахнут мятой и рождественским пирогом. — Спасибо, — сказал он. — За что? — За то, что ты есть. За то, что связала этого зайчика. За то, что не боишься быть со мной. — А я не боюсь, — ответила я. — С тобой — нет. Мы сидели на кровати, обнявшись, и смотрели, как светильник отбрасывает звёздные блики на стены. За окном уже совсем стемнело, но в комнате было светло — от этой маленькой звезды, которую он подарил мне, и от тепла, которое разливалось в груди. — Нам пора спать, — сказала я, хотя не хотела, чтобы он уходил. — Знаю, — ответил он, но не двинулся с места. — Фред. — М-м-м? — Иди уже. — Не хочу. — Завтра увидимся. — Обещаешь? — Обещаю. Он встал, взял зайчика в руки и посмотрел на него. — Ты идёшь со мной? — спросил он у игрушки. Зайчик молчал, но Фред кивнул, как будто получил ответ. — Ладно, — сказал он. — Пойдём. Он поцеловал меня в лоб, вышел в коридор и через секунду исчез в комнате напротив. Я слышала, как он сказал Джорджу: «Смотри, что у меня есть». И голос Джорджа, сонный, но удивлённый: «Это что, кролик?» — «Зайчик. Эстра связала». — «Повезло тебе, брат». Я улыбнулась, легла на кровать и укрылась пледом. Светильник горел на тумбочке, и его мягкий свет успокаивал, как колыбельная. — Сладких снов, Фред, — прошептала я. — Сладких снов, Эстра, — ответил он сквозь стену. Я закрыла глаза. В голове крутились мысли о том, как быстро всё изменилось в моей жизни. Ещё полгода назад я спала на продавленной кровати в приюте и мечтала лишь о том, чтобы меня не били. А теперь у меня была семья, у меня был дом, у меня был он. Всё это случилось так стремительно, что иногда я боялась, что это сон. Но светильник горел на тумбочке, и его свет был реальным. Рыжий зайчик, который только что ушёл с Фредом, был реальным. И его слова — «я не позволю» — были реальными. Я не знала, что ждёт нас впереди. Но я знала одно: я не жалею ни о чём. И я сделаю всё, чтобы сохранить это. Потому что это — моё счастье. И я не отдам его никому. Сон пришёл легко, но покой длился недолго. Где-то в глубине, на грани сознания и забвения, начало меняться что-то неуловимое. Тепло, которое убаюкивало, вдруг стало тяжёлым, липким. Оно заполнило лёгкие, осело на коже, пропитало каждую клетку. А потом пришёл жар. Не тот, от которого хочется сбросить одеяло, — другой. Густой, вязкий, он поднимался изнутри, из самого нутра, словно там, под рёбрами, зажгли костёр и не тушили. Я чувствовала, как пот выступает на лбу, на шее, на ладонях, но не могла пошевелиться. Тело стало чужим, тяжёлым, оно не слушалось, не откликалось на приказы. Жар усилился. Он пульсировал в висках, в груди, в кончиках пальцев. Сердце билось где-то в горле, часто, сбивчиво, как загнанная птица. Я пыталась вздохнуть, но воздух был горячим, как из печи, и обжигал лёгкие. Моё тело начало метаться. Я не управляла этим — руки дёргались, ноги судорожно сгибались и разгибались, пальцы впивались в простыни. Я переворачивалась с боку на бок, сжималась в комок, вытягивалась, снова сворачивалась. Простыни сбились в узлы, подушка упала на пол, но я не замечала. Внутри меня бушевал огонь. И тогда я услышала смех. Он был далёким, почти неразличимым, словно доносился из-за толстой стены. Но чем сильнее металось моё тело, тем отчётливее он становился. Смех был безумным — высоким, истеричным, срывающимся на визг. В нём не было радости. В нём было торжество, боль, безысходность и какая-то животная, дикая свобода.